21-23
Поговорить с Айрексом с глазу на глаз было невозможно. Похоже, он был этому рад. Ему хотелось, чтобы все его слышали, а не только видели, и он отошел от зрителей лишь тогда, когда дуэлянтам пришло время занять свои места, отмеченные черной краской.
— Леди Кестрель! — Айрекс явно говорил на публику. — Вы получили мой подарок?
— Да, и привезла его с собой.
— Значит, вы сдаетесь? Ну же, пришлите раба ко мне и дайте вашу руку. Я уколю вам мизинец, первая кровь будет пролита, наши друзья поедут по домам, а мы с вами вместе поужинаем.
— Нет уж, пусть все останется как есть: вы на своем месте, я — на расстоянии пятидесяти шагов от вас.
Айрекс прищурил темные глаза. С его губ, которые многие находили красивыми, исчезла улыбка. Он отвернулся и прошагал на отмеченное место. Кестрель встала на свое.
Поскольку вызов бросила Кестрель, Айрексу досталось право назначить того, кто объявит начало поединка. Когда его друг крикнул «Начали!», Айрекс тут же выхватил кинжал с предплечья и сделал бросок. Кестрель ловко уклонилась, поскольку ожидала, что он сразу перейдет в наступление. Клинок засвистел в воздухе и воткнулся в дерево. Зрители отступили на шаг от круга. На дуэлях не раз бывали случайные жертвы, а «иглы» в этом отношении особенно опасны.
Айрекса не смутила первая неудача. Он нагнулся, достал вторую «иглу» из ножен на икре и, взвешивая нож в руке, следил за Кестрель. Он сделал ложный выпад, но она легко предугадала уловку. Айрекс не слишком-то старательно притворялся. В это же мгновение он побежал на нее и метнул нож.
Его скорость ужасала. Кестрель упала на землю, мазнув щекой по земле, и тут же вскочила, чтобы Айрекс не успел воспользоваться ее уязвимым положением. Поднявшись, она заметила под ногами что-то блестящее. На земле лежал кончик ее косички. Кинжал отсек его на лету.
Кестрель тяжело дышала. Айрекс пока держался шагах в тридцати от нее.
Она перенесла вес вперед, готовая сорваться с места, и продолжила следить за ним. Кестрель заметила, что его обида на нее давно прошла или настолько перемешалась с удовольствием битвы, что он был в хорошем расположении духа. Его первый бросок оказался неудачным и непродуманным: он лишился одного из удобно расположенных клинков. Когда дело доходило до ближнего боя, большое количество ножей давало преимущество, особенно если они были на руках или хотя бы на бедрах. Айрекс сразу осознал свою ошибку. Кестрель поняла это по тому, что второй кинжал он взял из ножен на икре. Несмотря на самоуверенность, он умел проявлять осторожность. Значит, Кестрель придется непросто.
Она почти физически ощущала недовольство, которое излучал отец. Зрители забрасывали ее советами, но голоса генерала она не слышала. Наверное, ему тяжело было молчать, когда так хотелось крикнуть ей, чтобы она не теряла времени. Кестрель знала: он ждет от нее броска. Это был разумный выход для более слабого бойца: попытаться закончить дуэль как можно раньше.
Но ей нужно было подобраться поближе к Айрексу и поговорить с ним, не боясь быть услышанной. Когда они сойдутся на расстояние вытянутой руки, ей потребуется как можно больше ножей.
Айрекс наклонил голову набок, то ли озадаченный тем, что Кестрель отказалась от единственной разумной стратегии, то ли разочарованный ее бездействием. Вероятно, он ожидал от нее большего. Кестрель тщательно скрывала, как посредственно она дерется, а все вокруг просто решили, что дочь генерала — такой же великолепный боец, как он сам.
Айрекс медлил, не желая больше терять клинки. Сокращать дистанцию он тоже не спешил, и это было плохо: если не удастся его выманить, ей придется самой подойти к нему.
Крики зрителей переросли в бессвязный шум. Кестрель показалось, что это уже не звук, а глубокая, ревущая тишина.
Отец в этой ситуации велел бы ей любой ценой держаться на расстоянии. Но она выхватила кинжалы из ножен на икрах и бросилась вперед. Она метнула один клинок. Мимо. Однако этот бросок отвлек Айрекса, позволяя ей сделать второй, который достиг бы цели, если бы ее противник не пригнулся. Айрекс ответил ей броском третьей «иглы».
Кестрель уклонилась от ножа, но ее ноги заскользили по засохшей траве. Она упала на бок, а клинок воткнулся в землю возле ее ноги. Кестрель испугалась, и разум ее будто заледенел от страха. Быстрота Айрекса не оставляла ей шансов. Она даже не заметила движения его руки.
Айрекс пнул ее сапогом в ребра. Кестрель ахнула от боли, однако заставила себя подняться и достала клинок из ножен на руке. Она полоснула им прямо перед собой, но Айрекс отскочил, выбил у нее нож и, перекатившись, забрал себе.
Грудь Кестрель тяжело вздымалась. Было больно дышать, больно думать. Она на мгновение представила, как отец разочарованно прикрывает глаза. «Ни за что не отдавай противнику оружие», — всегда повторял он.
Но она добилась своего. Они с Айрексом стояли в центре круга, так далеко от зрителей, что их точно никто не услышит.
— Айрекс. — Ее голос звучал слабо. — Нам нужно поговорить.
Он ударил ее ногой по колену, и она упала на траву. Кестрель вскрикнула. Она не знала, как поднялась, но Айрекс не стал ей мешать.
— Ты мне никогда не нравилась, — прошипел он. — Столько высокомерия!
Все вокруг тонуло в молоке. Она подумала, что идет снег, но, когда белизна начала заволакивать лицо Айрекса, Кестрель поняла, что никакого снега нет. Она просто вот-вот потеряет сознание.
Айрекс отвесил ей пощечину. Боль была дикая. Кестрель услышала, как кто-то ахнул — то ли зрители, то ли она сама. Нужно было говорить сейчас, и говорить быстро, иначе Айрекс добьет ее без всяких «игл». Она с трудом вдохнула и достала еще один нож. Сжав твердый металл в руке, Кестрель почувствовала себя немного увереннее.
— Ты — отец ребенка Фарис.
Он замер.
— Что?
Кестрель очень боялась, что ошибается.
— Ты переспал с женой сенатора Тирана. Ты отец ее ребенка.
Айрекс оправился от удивления и встал в стойку. Его кинжал сверкнул в свете закатного солнца. Но Кестрель заметила, что он прикусил щеку изнутри. Это едва уловимое проявление беспокойства дало ей надежду.
— С чего ты это взяла? — бросил он.
— Нанеси удар, который мне будет легко парировать, и я отвечу.
Он послушался, и звук, с которым ее клинок оттолкнул его, придал ей сил.
— У ребенка твои глаза, — начала она. — У него такие же ямочки на щеках, когда он улыбается. Фарис побледнела, когда мы начали поединок, и я вижу: она в первом ряду. Сомневаюсь, что она так волнуется за меня.
— То, что ты знаешь нашу тайну, — сказал он, помедлив, — лишь дает мне еще один повод убить тебя.
Она прерывисто вдохнула, обрадованная тем, что оказалась права, и тем, что Айрекс не спешил выполнить свою угрозу, несмотря на нетерпеливые крики толпы.
— Ты не убьешь меня, — ответила она, — потому что я все рассказала Ронану и Джесс. Если я умру, они расскажут остальным.
— Им никто не поверит. Люди подумают, что друзья пытаются отомстить мне за тебя.
— А что подумают люди, когда им придет в голову сравнить лицо ребенка с твоим? Что подумает сенатор Тиран? — Она обошла его по кругу, прихрамывая. Айрекс остался на месте, хотя достал вторую «иглу». Он переступил с ноги на ногу, пока Кестрель изо всех сил старалась не споткнуться. — Если у Ронана не выйдет раздуть скандал, он прибегнет к помощи денег. Я отдала ему пятьсот золотых. Он подкупит друзей, чтобы те поклялись, будто слухи не врут и они видели тебя с Фарис, а ты носишь с собой локон детских волос. Они скажут что угодно. Неважно, правда это или нет. Не все так богаты, как ты. У Ронана хватает друзей вроде бедняги Ханана. Такие не откажутся от денег и возможности погубить репутацию человека, который никому не нравится.
Айрекс опустил руки. Ему как будто стало дурно. Кестрель продолжила свою действенную речь:
— Ты переспал с Фарис, чтобы она замолвила за тебя словечко перед мужем-сенатором. Может, у тебя были и другие причины, но сейчас нас интересует именно эта. Ты ведь понимаешь, что, если у Тирана появятся подозрения, он не просто лишит тебя поддержки. Он обратит весь сенат против тебя.
Кестрель увидела, что Айрексу все меньше хочется драться.
— Даже если эта дуэль пройдет по правилам, все поймут, что дело нечисто, — добавила она. — Ссору начал ты. Общество осудит тебя еще до того, как Ронан и Джесс испортят тебе репутацию.
— Это меня-то общество осудит? — оскалился Айрекс. — У тебя репутация тоже не белоснежная. Учитывая твою любовь к рабам.
Кестрель покачнулась. Ей потребовалось мгновение, чтобы собраться с силами. Она сама не знала, правда ли то, что она собирается сказать.
— Что бы ни говорили люди, мой отец станет твоим врагом.
Взгляд Айрекса был полон ненависти, но он сдался.
— Так и быть. Живи. — В его голосе послышалась неуверенность: — Ты рассказала генералу про Фарис?
Кестрель подумала о своем письме отцу. Оно было простым. «Я вызвала лорда Айрекса на дуэль, — говорилось в нем. — Поединок состоится сегодня в его поместье за два часа до заката. Прошу тебя приехать».
— Нет. Иначе какой смысл?
Айрекс взглянул на нее с таким же выражением, какое она часто видела на лицах соперников за игрой в «Зуб и жало».
— Какой смысл? — настороженно переспросил он.
Кестрель охватило чувство триумфа, которое помогло забыть о боли в колене.
— Отец должен думать, что я по-честному победила в дуэли. Сейчас тебе придется проиграть. Ты поддашься и уступишь мне победу. — Она улыбнулась. — Я хочу пролить первую кровь, Айрекс. Мой отец смотрит. Все должно выглядеть безупречно.
22
После дуэли генералу пришлось помочь Кестрель сесть на коня. Но уже спустя пару минут она покачнулась в седле — заболело колено. Отец придержал Ланса.
— Можем взять карету.
— Нет. — Что толку в том, что она победила Айрекса, если после дуэли она не может усидеть на лошади? Кестрель не ожидала от себя такого гордого упрямства. Может, она и не собиралась идти в армию, но, похоже, по-прежнему мечтала добиться отцовского одобрения.
Генерал как будто хотел возразить, но не стал.
— Ты одержала решительную победу, — похвалил он. Потом вскочил на своего жеребца и пустил его шагом, задавая темп.
Кони шли медленно, но Кестрель морщилась от боли при каждом движении. Она обрадовалась, когда опустилась ночь, ведь в темноте генерал не сможет разглядеть ее осунувшееся лицо и страх, написанный на нем.
Кестрель ждала, когда он спросит, почему она вызвала Айрекса на дуэль, но отец молчал, а вскоре все мысли улетучились, и она уже думала лишь о том, как бы не упасть с коня. Когда они доехали до поместья, во рту у нее был солоноватый привкус крови, потому что она прикусила губу.
Кестрель не заметила, как проехала через ворота и как перед ней вдруг возник дом. Ей показалось, что яркие огни в окнах подрагивают. Она услышала, как отец сказал что-то какому-то человеку, а потом почувствовала его руки у себя на талии. Он снял ее с коня, будто ребенка.
Кестрель почувствовала под ногами землю. Колено подогнулось. Из горла вырвался стон, и она потеряла сознание.
Когда Кестрель открыла глаза, то обнаружила, что лежит в своей постели. Кто-то развел огонь в камине. На потолке плясали оранжевые отблески. На прикроватном столике горела масляная лампа, отбрасывая на лицо отца тень. Он сидел в кресле у постели Кестрель — возможно, даже успел подремать, но сейчас его глаза внимательно следили за дочерью.
— Придется проколоть тебе колено, — сообщил он.
Кестрель перевела взгляд на свои ноги. Кто-то (может быть, отец) отрезал ее правую штанину от середины бедра, открыв воспаленное колено, которое казалось вдвое больше обычного. Распухший сустав горел огнем.
— Не знаю, что это значит, — ответила Кестрель, — но, судя по всему, ничего хорошего.
— Айрекс выбил тебе коленную чашечку. Она встала на место, но от удара, видимо, порвались мышцы. В суставе скопилась кровь. Поэтому так больно. — Он помедлил. — Я встречался с таким на поле боя. Я знаю, как выпустить жидкость из колена. Тебе станет легче. Но для этого придется сделать надрез.
Кестрель невольно вспомнила, что случилось с ее матерью. Как отец пытался остановить кровь, а она все текла по его рукам. Сейчас он внимательно смотрел на дочь, и ей показалось, что он вспоминает о том же или догадался, что она об этом вспомнила. Словно зеркала, поставленные друг напротив друга, они бесконечно отражали один и тот же кошмар.
Отец перевел взгляд на свои усыпанные шрамами руки.
— Я послал за лекарем. Можешь подождать его, если хочешь. — Его голос звучал ровно, но Кестрель все равно заметила слабую печальную нотку, которую никто другой, наверное, не расслышал бы. — Я бы не предложил, если бы не был уверен в своих силах. Я считаю, что это нужно сделать как можно скорее. Но выбор за тобой.
Он посмотрел ей в глаза. Его взгляд заставил ее поверить: он не позволил бы Айрексу убить ее, он сорвался бы с места и всадил нож ему в спину, если бы увидел, что дочери грозит смерть. Он бы наплевал и на ее честь, и на свою собственную.
Разумеется, Кестрель сомневалась. Но она кивнула. Рабыня принесла отцу чистые тряпки, которые он подложил под распухшее колено. Потом генерал подошел к очагу и подержал лезвие небольшого ножа над огнем, чтобы он не вызвал заражения крови. Затем вернулся к ее постели, держа почерневший клинок в руке.
— Я обещаю, — произнес он, но Кестрель так и не поняла, что он имел в виду. Что ей станет легче? Что он знает, что делает? Что он бы спас ее на дуэли, если бы это потребовалось? Нож воткнулся ей в ногу, и Кестрель снова лишилась чувств.
Отец оказался прав. Когда Кестрель открыла глаза, ей уже было намного лучше. Перевязанное колено ныло, но воспаление исчезло, а вместе с ним и жгучая боль.
Генерал стоял спиной к ней и смотрел в темноту за окном.
— Наверное, нам стоит расторгнуть договор, — сказала Кестрель. — С больным коленом я в армии никому не нужна.
Он повернулся и ответил на ее слабую улыбку.
— И не надейся. Рана болезненная, но не опасная. Скоро ты встанешь на ноги, а через месяц будешь ходить как ни в чем не бывало. Никаких серьезных повреждений. Если не веришь мне и думаешь, что меня ослепила надежда однажды увидеть тебя в рядах офицеров, спроси врача. Он сидит в гостиной.
Кестрель бросила взгляд на закрытую дверь спальни, удивившись тому, что врач ждет снаружи.
— Я хочу задать тебе один вопрос, — объяснил отец. — Лучше, чтобы никто не слышал.
У Кестрель так кольнуло в груди, что она забыла о больном колене. Как будто ей воткнули нож в сердце, а не в ногу.
— Какую сделку ты заключила с Айрексом? — спросил генерал.
— Что?
Он пристально посмотрел на нее.
— Дуэль складывалась не в твою пользу. Потом Айрекс вдруг перестал нападать, и у вас, похоже, состоялся интересный разговор. Когда поединок продолжился, Айрекса будто подменили. Он не мог проиграть — по крайней мере, не так. Ты убедила его поддаться.
Кестрель не знала, что ответить. Когда отец задал вопрос, она ужасно обрадовалась, что он не касался причин дуэли, и прослушала половину из того, что сказал генерал.
— Кестрель, я просто хочу убедиться, что Айрекс не сможет тебя этим шантажировать.
— Нет. — Она вздохнула, разочарованная тем, что отец разгадал ее уловку. — Скорее наоборот.
— Вот как? Хорошо. Так ты расскажешь мне, как ты это сделала?
— Я знаю одну тайну.
— Прекрасно. Нет, тайну можешь мне не рассказывать. Знать ничего не желаю.
Кестрель уставилась на огонь. Пляшущие язычки в очаге зачаровывали ее.
— Думаешь, мне есть дело до того, как ты победила? — мягко добавил отец. — Ты победила. Это главное.
Кестрель подумала о Гэрранской войне. О том, сколько страданий она принесла этой стране, и о том, как действия отца привели к нынешнему положению вещей: Кестрель стала госпожой, Арин — рабом.
— Ты правда так думаешь?
— Да, — ответил генерал. — Правда.
Арин услышал, как скрипнула дверь казармы. Этот звук заставил его вскочить. Только она могла прийти сюда так поздно. Но потом раздались шаги, и пальцы Арина, вцепившиеся в решетку темницы, разжались. Это не ее походка. Ночной посетитель был гораздо крупнее — его шаги тяжелые и медленные, явно не женские.
Пятно света приближалось к темнице Арина. Увидев, кто это, он отшатнулся. Кошмар его детства ожил. Генерал закрепил факел на стене и уставился на раба, оценивая его с ног до головы, изучая его лицо и свежие синяки. То, что он увидел, заставило его еще сильнее нахмуриться.
Генерал был совсем не похож на Кестрель, но Арин нашел сходство с ней в гордо вздернутом подбородке и в глазах — их взгляд выдавал такой же острый ум, как у дочери.
— Она жива? — Ответа не последовало, и тогда Арин повторил то же по-валориански. Этим вопросом он уже навлек на себя немилость, поскольку не имел права его задавать, поэтому решил добавить слово, которое поклялся никогда не говорить: — Господин.
— Она в порядке.
Арин словно избавился от давно мучившей его боли.
— Будь у меня выбор, я бы убил тебя на месте, — произнес генерал, — но тогда поползет еще больше сплетен. Я тебя продам. Не сразу, чтобы никто не подумал, что это связано со скандалом. Но скоро. В ближайшее время я не буду уезжать из дома. Знай: я слежу за тобой. Если хоть раз увижу тебя возле моей дочери, могу и передумать. Прикажу разорвать тебя на куски. Ты все понял?
23
Начали приходить письма. В первый же день после дуэли Кестрель кинулась вскрывать их, надеясь отвлечься от своей болезни и желая узнать, что теперь думают о ней в обществе. Ведь после того, как она победила лучшего бойца в городе, ее должны зауважать!
Но оказалось, что письма в основном от Джесс и Ронана. Друзья не слишком умело пытались ее подбодрить. А потом пришла записка — маленький, плотно сложенный квадратик бумаги с гладкой печатью. Почерк был женский, подписи не было.
«Думаешь, ты одна такая? Первая валорианка, которая додумалась затащить в постель раба? Дурочка!
Позволь объяснить тебе правила игры.
Не выставляй все напоказ. Как ты думаешь, почему никто не осуждает сенатора, который в поздний час вызывает к себе в покои хорошенькую горничную? Почему никто не обращает внимания, когда генеральская дочка подолгу катается в карете с красивым рабом, который якобы служит ей свитой?
Подобные связи в принципе возможны. Просто мы делаем вид, что они невозможны. Это позволяет нам закрывать глаза на то, что каждый пользуется своими рабами, как ему угодно».
Лицо Кестрель вспыхнуло, а потом исказилось, точно лист бумаги, который она смяла в кулаке. Сейчас же надо бросить письмо в огонь и забыть о нем. Обо всем забыть.
Но когда Кестрель попробовала пошевелить ногой, колено отозвалось болью. Она спустила ноги на пол, посмотрела на очаг, потом на свои босые ступни. Задрожав, попыталась успокоить себя: это происходит из-за того, что ноги ее не держат и она не в состоянии даже подняться и дойти до другого конца комнаты.
Кестрель разорвала письмо на мелкие клочки.
Когда она в очередной раз проснулась в ночь после дуэли, отца рядом не было. На стуле у кровати сидела рабыня. Вид у нее был очень уставший, и она дремала, но Кестрель пришлось ее разбудить.
— Нужно кое-что сделать.
Рабыня поморгала, уставившись на госпожу сонными глазами.
— Сходи к стражникам, скажи, чтобы Коваля выпустили. Его заперли в казармах. Он...
— Я знаю, — ответила женщина. — Его уже освободили.
— Правда? Кто?
Рабыня отвела взгляд.
— Ракс приказал. Велел передать вам, что можете пожаловаться ему же, если вы против.
Кестрель показалось, что рабыня лжет. Все это было слишком странно. Но та лишь погладила ее по руке и добавила:
— Я сама видела Коваля в бараке. Он в порядке. Не волнуйтесь, госпожа. — Женщина, чьего имени она даже не помнила, посмотрела на нее с таким сочувствием, что Кестрель не выдержала и велела ей уйти.
Кестрель посмотрела на обрывки письма, и перед глазами у нее как наяву встали выведенные чернилами строки. Фальшивые, снисходительные. Они не понимали. Никто не понимал. Все они ошибаются.
Кестрель укрылась одеялом, а через несколько часов позвала рабыню и попросила открыть окно. В комнату ворвался холодный воздух, и Кестрель услышала звон вдалеке: это молот стучал о наковальню.
Арин наверняка знает, что она не может прийти к нему, так отчего же не пришел сам? Она могла бы заставить его: если прикажет, раб послушается. Но Кестрель не хотела приказывать. Он должен прийти по собственной воле.
Кестрель поморщилась: думать об этом было больно. Люди ошибались на ее счет, но в то же время она понимала, что ложь, в которую все поверили, не так уж далека от истины.
— Почему ты не позвала меня раньше? — спросила Джесс. Ее лицо разрумянилось от холодного воздуха. — Уже неделя прошла после дуэли.
Кестрель откинулась на подушки. Она догадывалась, что общество Джесс сегодня ее не обрадует. Подруга напомнила о том, что за пределами спальни жизнь все еще идет своим чередом.
— Только Ронана ко мне не пускай.
— Ни в коем случае! Он тебя не увидит, пока не поправишься. Ты выглядишь ужасно. Кому захочется целовать живой труп?
— Спасибо, Джесс. Ты меня очень утешила.
Джесс закатила глаза. Она хотела что-то ответить, но потом ее взгляд упал на прикроватный столик.
— Кестрель, ты что, совсем не читаешь письма?
Их скопилась уже целая куча. Они напоминали гнездо.
— Зачем мне их читать? — пожала плечами Кестрель. — Чтобы убедиться, что моя репутация окончательно погублена?
— Все не так уж страшно.
Кестрель догадывалась, что сейчас скажет Джесс: она должна пойти на Зимний бал с Ронаном. Он непременно согласится и будет только рад. Нынешние слухи поутихнут, поползут новые. Пожалуй, это был выход. Кестрель слабо улыбнулась и покачала головой.
— Ты такая верная подруга.
— И умная к тому же. У меня есть идея. Скоро будет бал, и...
— Мне так скучно сидеть здесь одной. Помоги мне отвлечься, Джесс. Или нет, давай лучше я для тебя что-нибудь сделаю. Я тебе многим обязана.
Джесс пригладила волосы Кестрель, смахнув непослушную прядку со лба.
— Глупости.
— Ты меня не бросила в трудную минуту. Я хочу тебя отблагодарить. Когда я поправлюсь, ты выберешь, как мне одеться.
Джесс в шутку положила ладонь ей на лоб.
— Да ты бредишь! У тебя нет жара?
— Я научу тебя играть в «Зуб и жало», и никто не сможет тебя победить.
Джесс рассмеялась.
— Да брось! Я все равно не люблю игры.
— Знаю. — Улыбка Кестрель померкла. — Меня всегда это в тебе восхищало.
Джесс бросила на нее озадаченный взгляд.
— Ты никогда не притворяешься, — объяснила Кестрель.
— А ты, значит, мастер притворства? Ты же понимаешь, что меня не проведешь? Ты попросила, чтобы я отвлекла тебя, но на самом деле ты пытаешься отвлечь меня.
Кестрель поморщилась.
— У тебя не всегда так плохо получается, — добавила Джесс. — Просто сейчас ты больна. И очень несчастна.
Кестрель сжала ее руку в своей.
— Но я сказала правду.
— Так оставь игры. У всех твоих проблем есть очень простое решение.
Она осознала, что Джесс имеет в виду не только бал, и выпустила ее руку.
Подруга вздохнула в ответ.
— Ладно. Не будем обсуждать Ронана. Не будем говорить о свадьбе. И о том, что ты, хоть и любишь побеждать, на этот раз как будто упорно добиваешься поражения.
Арин подкинул дров в печь. Не ради тепла, а чтобы пламя разгорелось. В холодные месяцы ему всегда не хватало ярких красок. Он рос болезненным ребенком, и это время года особенно сильно напоминало ему о доме, о том, как он целыми днями страдал взаперти, не зная, что однажды ему останется лишь мечтать об этих расписных стенах, о шторах глубокого синего цвета, о голубом платье матери. На улице серо, а дома — радужно. Такой он запомнил зиму.
Огонь в очаге вспыхнул алыми язычками. Арин вышел из кузницы и окинул взглядом поместье. Сквозь облетевшие деревья было хорошо видно, что вокруг ни души. Можно отдохнуть пару минут.
Потом он вернулся в кузницу и облокотился на наковальню. Одной рукой вытащил книгу, которую прятал за ящиком с растопкой, а другой взялся за рукоять молота. Если кто-то войдет, будет проще притвориться, что он работает.
Арин начал читать. Это была книга, которую он видел у Кестрель: история Валорианской империи. Он взял ее из библиотеки несколько недель назад, после того как Кестрель вернула ее на место. Он не знал, что бы она сказала, если бы увидела, как он читает книгу о завоевателях, написанную на языке завоевателей. Но знал, что сделает: она окинет его оценивающим взглядом, и ее мнение о нем изменится. Так едва заметно меняется солнечный свет в течение дня, заставляя тени расти или укорачиваться. Он уже не раз наблюдал такую перемену с тех пор, как оказался здесь.
Иногда он жалел о том, что оказался здесь. Так или иначе, в кузнице Кестрель все равно его не увидит и не узнает, что он взял книгу, ведь она не может встать и выйти из своей комнаты.
Арин захлопнул книгу и сжал в руке. Он готов был бросить ее в огонь.
«Я прикажу разорвать тебя на куски», — пригрозил ему генерал.
Но Арин не пошел к Кестрель вовсе не потому, что испугался угрозы генерала. Дело было в другом...
Он заставил себя выбросить эти мысли из головы, спрятал книгу и принялся за тихую, монотонную работу, смешивая в тигле железо с углем, чтобы получилась сталь.
Арин не сразу заметил, что напевает печальную мелодию, которую Кестрель сыграла для него много месяцев назад. Обычно он не позволял себе такого, но на этот раз песня рвалась наружу, а ему так хотелось отвлечься. Мелодия казалась почти осязаемой. На секунду он представил, что это не музыка, а сама Кестрель коснулась его губ. От этой мысли у него перехватило дыхание, и мелодия оборвалась.