Одинокие души

Я плачу. Я сильно плачу, трясусь, дрожу, не могу контролировать себя. Вытягиваю вперед руки и крепко прижимаю к себе Лешу.
— Нет! — прошу я. — Пожалуйста, не надо!
— Рано или поздно это со всеми происходит.
— Но не с тобой.
— И со мной тоже.
— Но почему?
— Потому что пришло время, — Астахов поглаживает мою спину. — У нас есть ещё несколько часов.
— Несколько часов? — ужасаюсь я. — И ты так спокойно об этом говоришь?
— А как я должен говорить?
Парень отстраняется, и серьёзно смотрит мне в глаза.
— Будь сильной, — приказывает он.
— Но я не могу.
— Ты должна.
— Леша, я… — Астахов уходит. Внутри всё сжимается. — Нет, — шепчу. — Нет! Постой. Подожди! — друг отдаляется от меня всё дальше. — Не покидай меня. Пожалуйста!
— Кобра, — я испуганно вздрагиваю и вижу перед собой маму. Она в черном костюме, бледная, и она только что назвала меня по прозвищу. — Пойдем со мной.
— Куда?
— Пойдем.
Мама тянет меня к каким-то длинным, бесконечным столам. Вокруг них скопились люди, в основном женщины. Они режут фрукты, овощи, колбасу. Раскладывают на тарелки бутерброды, грибы и канапе.
— Помогай, — приказывает мама, уходит, и я сглатываю. Вытираю слезы, осматриваюсь. Вдруг вижу вдалеке Киру. Бегу к ней.
— Эй, — я едва не врезаюсь в блондинку. Та пьет виски из чашки. Кажется, это мамин любимый сервиз. — Мы должны что-то придумать!
— Ты чего такая нервная? — удивляется подруга. — Давай лучше выпей со мной, расслабься.
— Да, не собираюсь я расслабляться!
— Господи, Лия. Утихомирь пыл. Что никогда не была на похоронах?
— Очнись! — визжу я. — Это Лешины похороны! Леша скоро умрет!
— И что? Все умирают.
— Издеваешься?!
— Милая моя, — Кира отставляет чашку, кладет мне на плечи холодные руки. — Ты ничего не сможешь сделать. Такова жизнь.
— Нет!
Я сбрасываю ладони подруги, бегу как можно дальше от неё. Натыкаюсь на маму, резко поворачиваюсь к ней спиной и несусь в сторону актового зала. Тут тоже много людей. Мои одноклассники сидят на предпоследнем ряду, Трубецкая машет рукой, подзывает меня к себе. Я нехотя приближаюсь.
— Мне так жаль, — протягивает она, и жалостливо улыбается. — Астахов ведь был твоим другом.
— Почему был?
— Как почему? Он ведь скоро умрет.
— Не правда, — я глубоко втягиваю воздух, и испуганно прикрываю глаза. — Нет, он не умрет. Нет, нет.
— Ну чего ты сопротивляешься? — удивляется Марина. — Людям свойственно уходить.
— Замолчи.
— Законы природы не перепишешь.
— Замолчи.
— Такова его судьба.
— Замолчи!
Я зло размахиваюсь, хочу ударить Трубецкую по губам, но тут мою руку перехватывают. Растеряно поворачиваю голову в сторону.
Макс.
— Ты чего? — недоуменно протягивает он, сжимая мою кисть. — Опять взялась за своё? Да? Решила подраться?
— Нет, — оправдываюсь и горблюсь. — Нет, я не хотела.
— Хотела. Ты собиралась ударить её.
— Но она плохо говорит о Леше!
— И что теперь? Из-за этого она заслуживает того, что ты собиралась сделать?
— Максим, — беззащитно протягиваю я, и тянусь к парню. — Максим, что же мне делать?
— Не надо, — он отстраняется. — Не прикасайся ко мне.
— Что? — ошарашено замираю. — Почему? Ты больше не любишь меня?
— А разве когда-то меня любила ты?
— Конечно!
— Всему виной твоя память, — недовольно усмехается Макс. — Ты ведь забыла, да? Наши отношения — фикция, обман. Фальшивка.
— Не говори так.
— А как говорить? Ты добилась своего. Сыграла на чувствах, и исчезла из моей жизни.
— Максим!
— Нет, — парень грубо выпускает мою руку и жестко чеканит. — Я сожалею, что отдал тебе свое сердце.
Разворачивается и уходит. Бросает меня.
— Макс! — кричу и вытираю слезы. — Максим, вернись, пожалуйста!
От горя не могу остановиться, и взять себя в руки. Судорожно плачу, пьяно отхожу назад, как вдруг врезаюсь во что-то твердое спиной. Оборачиваюсь. Ладонями прикрываю рот, чтобы сдержать крик.
Это поминальный стол.
На нем стоит огромная фотография Астахова: его улыбающаяся физиономия, обрамленная каштановыми кудрями, очаровательные ямочки, густые брови. Вокруг свечи, свечи, свечи. Какие-то бумажки, игрушки, медали. Перед глазами всё плывет, но я успеваю уловить одну фразу:
— Это из-за тебя, Бронская. И ради тебя.
— Нет!
Подрываюсь на кровати, испуганно сглатываю.
Недоуменно протираю руками лицо, понимаю, что оно мокрое и встаю с постели. Приближаюсь к зеркалу, вижу красные глаза, уставшее, невыспанное лицо. Грустно выдыхаю, хочу вновь пойти лечь, но вместо этого плетусь в ванну.
Дома тихо.
Наверно, никто ещё не проснулся.
Бросаю взгляд на настенные часы. Полчетвертого. Не удивительно, что все ещё спят. Только мне снятся кошмары, и только мне суждено видеть их каждую ночь.
Включаю свет, прохожу в ванну. В зеркале все то же уставшее выражение. Умываюсь прохладной водой, и облегченно выдыхаю: хорошо, что всем кошмарам приходит конец. Неожиданно усмехаюсь, вспомнив сон. Просто поразительно, насколько глупыми и, порой, нелогичными бывают события в сновидениях, и какого мы хотим порядка в жизни, если даже во снах не способны ничего контролировать?
— Лия? — Растеряно оборачиваюсь и вижу на пороге Карину. — Ты чего не спишь? Сейчас и четырех нет.
— Приснился кошмар, — поясняю и выпрямляюсь. — А ты что ходишь?
— Услышала, что кто-то в ванной. Решила проверить.
— Ну, как видишь здесь я.
— Ясно. — Сестра кивает, смотрит на себя в зеркало и сонно зевает. — Тогда я пойду дальше спать.
— Да, иди.
Карина собирается уходить, когда в ванной внезапно проносится глухой хлопок и резко выключается свет. Мы обе вскрикиваем, пугаемся и прыгаем навстречу друг другу.
— Какого черта? — визжит сестра. — Что это было?
— Наверно, выбило.
— Думаешь?
— Ну, а что это ещё может быть. — Тянусь рукой к другому выключателю. У нас в ванной две лампы, возможно, заработает вторая. — Осторожно, — пальцы нащупывают кнопку, я надавливаю, и помещение вновь озаряется светом. — Вауля.
— Ужас, — протягивает Карина, и испуганно выдыхает. — Твою мать. Так и инфаркт случиться может!
Улыбаюсь, опускаю взгляд и вижу осколки от лампы на полу, в мойке.
— Не шевелись, — приказываю, и недовольно выдыхаю. — Вокруг битое стекло.
— Стекло?
— Да, нужно убрать его.
Мы наклоняемся и начинаем аккуратно собирать большие осколки. Сваливаем их в мойку, затем опять нагибаемся.
— Никогда не слышала, чтобы лампочка взрывалась, — причитает Карина. — Особенно в четыре утра.
— Нам всё равно скоро в школу.
— Скоро? До подъема ещё можно было спать два часа!
— Ну, иди. Я сама доубираю.
— А потом выслушивать о том, что ты молодец, а я — ленивая задница? Ну, уж нет.
Улыбаюсь, прохожусь рукой по полу, убеждаюсь, что там чисто и складываю последние осколки в раковину.
— Нужно пропылесосить. — Жду ответа от Карины, но она молчит. — Ну да, конечно. А я вдруг решила, что ты и, правда намерена мне помочь. — Смотрю на отражение сестры в зеркале, и неожиданно замечаю в её руке длинное битое стекло. — Карина?
— Ты упустила один.
— Давай его мне. — Протягиваю руку, но сестра не двигается. — Эй. Чего ты? Не пугай меня.
— Это из-за тебя, — шепчет она, и внезапно резко поднимает осколок, на уровень своей шеи. Я ошеломленно расширяю глаза, и не успеваю сказать ни слова, когда она громко продолжает. — И ради тебя!
Затем Карина грубо вонзает стекло себе в шею, я ору, утопаю в крови, пытаюсь ей помочь, тяну вперед руки, и…
И вновь открываю глаза.
Сон во сне.
Кошмар в кошмаре.
— Твою мать, — протираю руками лицо и недовольно смотрю на часы. К счастью, уже утро. Время практически не потрачено впустую. Практически.
Выдыхаю. Наверно, можно ещё полежать пару минут, чтобы прийти в себя.
Обеспокоенно переворачиваюсь на бок, поджимаю под себя ноги. Страх не собирается покидать тело: всё кричит, скребется, ноет. Едва перед глазами возникает картинка поминального стола, или осколка в руках Карины, я содрогаюсь. Не хочу осознавать то, что видела. Потеря таких близких людей, как сестра или друг не укладывается в моей голове, не рассматривается, ка нечто реальное, сбыточное, возможное. Прикусываю губу, хмурюсь: в глубине душе понимаю глупость произошедшего, но всё равно почему-то боюсь.
Смотрю на часы.
Можно полежать ещё пять минут.
Переворачиваюсь на другой бок.
И присниться же такое! Вот хоть пиши письмо в высшие инстанции, чтобы избавили навсегда от сновидений. Ужас. Чувствую себя отвратительно. До сих пор улавливаю в воздухе запах крови, и немею от страха, от боли, от потери. Мне без Карины никак нельзя. Нет-нет. Никак. Она даже не представляет, как много значит для меня, какую большую роль играет в моей жизни.
Выдыхаю и ложусь на спину.
Я до сих пор помню, как лет в шесть сидела с крошечной Кариной дома, покародители были на работе. Помню эти бешеные эмоции: этот страх за неё, за её самочувствие, за её безопасность. Голова всегда шла кругом, и эти ощущения настолько въелись мне под кожу, что я не могу от них избавиться, и по сей день. Дикое переживание, безумная тяга, волнение, страх: я засыпаю и просыпаюсь с этими чувствами. Считаю себя обязанной охранять её, защищать. Считаю себя её опорой, противоядием, водой в засуху. Я та, кто должен быть у сестры постоянно, регулярно, беспрекословно. Я та, кто ей нужен!
Почему она этого не понимает? Почему отталкивает меня?
Я отдала ей часть своего сердца, часть своей жизни. И мне больно от той мысли, что она больше во мне не нуждается.
Я грустно выдыхаю, проваливаюсь в размышления, а когда выплываю из них, обнаруживаю стрелку часов далеко за пределами семи.
— Черт, — подрываюсь, бегу в ванну. Она закрыта. Бью по двери кулаком. — Эй, я опаздываю! Пожалуйста, впусти меня.
— Не мое дело, — отрезает сестра, и я раздраженно выдыхаю. Ну, почему, порой, от безмерной любви хочется свернуть ей шею?
— Карина!
— Отвали, — пропевает она, на что мне приходится никак не среагировать: драка утром — не самое хорошее начало дня.
Иду в комнату, надеваю мятый свитер и джинсы. В портфель забрасываю то, что лежит на столе: надеюсь, мне повезло, и это именно те учебники, которые нужны. Затем нервно несусь на кухню. Рассыпаю сначала заварку, потом сахар, ударяюсь коленкой о ножку стола и рычу, словно дикая, от злости.
— Потише, — усмехается мама, и я раздраженно встречаю её на пороге. — Ты так соседей спугнешь.
— День не очень.
— Нужно было ставить будильник.
— Он не сработал, — лгу и язвительно усмехаюсь: на самом деле я даже забыла о том, что такая функция существует в моем телефоне. Как-то мысли о стае совершенно вытеснили мысли о жизни. — Почему Карина так долго в ванной? Ей что не надо в школу?
— У неё первая физкультура. — Мама достает себе чашку и ставит её на стол.
— И что?
— Вчера ей было нехорошо. Так что наворачивать круги по залу для неё сейчас не лучшая идея.
— О, ну да. Это ведь Карина: её ветром снесет, снегом заметет, дождем намочит…
— Перестань, — мама усмехается. — Хватит язвить. Лучше давайте сегодня устроим девичник. Папа возвращается послезавтра из Москвы.
— И ты хочешь отметить последние дни без него?
— Я хочу просто посмотреть фильм со своими детьми, это смертельно? — она заливает кипяток себе в чашку и облокачивается спиной о холодильник. — Купим мороженое и включим «Сумерки».
— Оу, мама. Какие «Сумерки»? — я недовольно закатываю глаза. — Ты что сегодня дома?
— Да. У меня выходной, и я не собираюсь провести его в одиночестве. Если не хочешь смотреть этот фильм, найди другой. Мне все равно. Главное, просто побыть вместе.
— Не думаю, что Карина обрадуется такому предложению.
— Заодно и помиритесь, — улыбается мама. — Нельзя вечно воевать друг с другом.
— Не мне надо об этом говорить, — допиваю чай и выдыхаю. — Ладно. Приду после занятий по русскому языку, и посмотрим что-нибудь.
— Вот и договорились. — Целую маму в лоб, и иду к выходу. — У тебя есть деньги на автобус?
— Да.
— Позвони, когда доедешь.
Киваю, хотя прекрасно осознаю, что не стану перезванивать. Мама тоже это понимает, но никак не может отучить себя от привычки видеть во мне семилетнего ребенка.
Естественно, в школу я опаздываю.
Учительница по литературе не хочет впускать меня в кабинет. Отчитывает, поучает, в общем, расслабляется и получает удовольствие. Я стаю и терпеливо выслушиваю все её причитания, хотя в мыслях представляю, как подхожу и грубо ударяю её головой о стол. О, прекрасные мысли.
После этого урока, в кабинет приходит мой классный руководитель. Она худая. Уставшая от жизни женщина. Я вижу насколько надоело ей преподавать, вижу, как плохо и тяжело у неё на душе. Она прекратила радоваться очередному утру в тот самый момент, когда стала учительницей. Бедная женщина. Мне всегда было жаль тех людей, которым приходилось делать то, что забирает любовь к жизни.
Вспоминается старая поговорка: он умер или стал учителем.
Смешно.
Скрипя зубами, классный руководитель напоминает о том, что через месяц начнутся репетиции к выпускному. Вероника Петровна так же говорит о деньгах, которые должны сдать родители, о сценарии к последнему звонку, и о вальсе. Девочки сразу же начинают мысленно кричать от восторга, парни одновременно вжимаются в стулья, и я одна не понимаю, почему люди вообще реагируют на сказанные слова. Кому какое дело до выпускного? Неужели меня должен волновать треклятый вальс, в то время как какая-то банда подростков желает моей смерти? Не смешите. Плевать на праздник, плевать на шарики и платья. Я хочу жить. Большего мне не надо.
На перемене иду в столовую и встречаю Астахова. Он грустный и уставший. Меня начинает волновать состояние друга: слишком уж часто на нем нет лица.
— Как дела? — осторожно интересуется Леша, и мы садимся за наш столик около окна.
— Никак, — отпиваю сок, по вкусу напоминающий испорченное яблоко, и корчусь. — А у тебя?
— Так же. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке после вчерашнего.
— Все в порядке не может быть. Я узнала много интересных вещей, и теперь не думаю, что смогу вновь посмотреть на себя в зеркало хотя бы без капли ненависти и гнетущего разочарования. — Выдыхаю. — Забыла спросить: куда ты вчера пропал?
— О чем ты? — Астахов есть картошку и хмурится. — Куда пропал?
— Ты должен был приехать на машине, помнишь?
— А. Ну так я и приехал, но вас уже не было. Позвонил: ты не взяла трубку, видимо, была занята. Пришлось идти на занятия по информатике.
— О да, — нервно усмехаюсь. — Я была ужасно занята процессом своего похищения.
— Лия, в свое оправдание хочу отметить, что узнал я о твоем местоположении только спустя три часа. И помнишь, каким образом? Ты позвонила от Шрама, наплела кучу несвязных вещей и попросила отвезти тебя домой. — Астахов выдыхает. — Я обычный парень. Не супермен. Я не могу спасать тебя, всегда наперед знать о том, что может случиться. Прости, конечно, что разочаровал тебя, но я тот, кто я есть.
— Я не обвиняю тебя, Леша.
— Нет, ты именно обвиняешь, — парень недовольно горбится. — Я же вижу, как ты стала смотреть на меня с тех пор, как вновь пришла в стаю. Я не соответствую вашим идеалам: я не свободный, не бесстрашный, не самоотверженный. Я обычный, и это тебе не нравится.
— Не говори глупостей.
— Это не глупости. — Астахов откладывает вилку и тяжело выдыхает. — Сегодня я ехал в школу на маршрутке: старой, массивной, дряхлой. Папа отвез мою машину на мойку, сказал, я разучился следить за чистотой самостоятельно. Так что выбирать не пришлось. В общем, наконец, моя остановка. Я встаю, иду к выходу, пропускаю вперед маленькую девочку, лет десяти, и она высовывает голову как раз в тот момент, когда поломанная дверь неожиданно начинает закрываться. Реакция к счастью у меня хорошая. Я успел выставить вперед руку, придавил пальцами стекло, но неожиданно, — Леша усмехается. — Неожиданно мои пальцы начали скользить. На улице холодно, в салоне тепло: образовался пар. В итоге, дверь мне не удалось задержать ни на секунду. Она ударила ту девочку по виску. Не сильно. Не волнуйся. Но, тем не менее, ударила. И знаешь, в этот самый момент я вдруг понял, что никакая безумная реакция, ни сила, ни ум не смогут помочь тебе изменить то, что предписано. У меня нет сверх способностей, я не сумел бы испепелить ту дверь взглядом. Получается, что от меня нет никакого толка. Я бесполезен. И ты. И стая. Мы кучка обычных людей, Лия. Мы не герои.
— К чему ты рассказываешь все это?
— К тому, что хватит считать себя той, кем ты не являешься. Вы заигрались.
— Прекрати, — недоуменно протягиваю я. — Кто заигрался? О чем ты?
— Я был с тобой за день до того, как ты упала с крыши и потеряла сознание, — признается Астахов. — И знаешь, о чем ты меня попросила? — я сглатываю. — Ты попросила меня, остановить тебя любой ценой.
— Остановить? — удивляюсь. — Но я-то тут причем?
— Ты не сумела закончить всё в тот раз, и ты начинаешь впутываться в сети стаи снова. История повторяется.
— Просто Гарри Поттер.
— Я серьёзно! — горячо восклицает Леша. — Лия, забудь ты обо всем и продолжай жить так, словно ничего и не вспоминала.
— Но тогда все люди, которые погибли — умерли зря.
— Какая разница. Неужели ты не понимаешь, что продолжая играть в супер героев, ты делаешь только хуже?
— Ты говоришь так только потому, что не знаешь, что я чувствую. — Уверенно откидываю назад волосы и выдыхаю. — Тебе не понять меня.
— Ради чего ты бьешься? — удивляется парень. — Чего или кого тебе не хватает? Киры? Да, она умрет от алкоголизма в ближайшем будущем. Бесстрашного? Возьму на себя ответственность и напомню, что ваши отношения были фикцией! Тогда, может, Шрама? Но и тут загвоздка: ему кроме себя никто не нужен, Лия. Никто.
— Хватит.
— Такова, правда, истина. Ты хочешь расставить все на свои места, но тебя вряд ли это устроит.
— Кира пьет лишь потому, что пытается заглушить душевную боль. — Защищаюсь я. — У неё отец из семьи ушел. Чего ты ожидал?
— А какое у тебя оправдание для предводителя?
— Стас никогда не думал только о себе. Поверь мне. Он хороший человек.
— А Бесстрашный? А? Что ты скажешь на его счет?
— Наверняка, ты ошибаешься, — предполагаю и неуверенно осматриваюсь. — Мои чувства не могли быть фальшивкой. Я это знаю.
— Ничего ты не знаешь, — выплевывает Леша. — Абсолютно ничего!
— Это ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Что на тебя вообще нашло?
— Я просто решил, что пора тебе вставить мозги.
— Ты, правда, так решил?
— Да, Лия, — Астахов отодвигает тарелку и недовольно улыбается. — Хватит уже жить в иллюзиях. Пора осознать всю серьёзность того, что происходит. Ты не обратишься в полицию, стаю не посадят, этот круговорот не закончится. В итоге, ты сама же себя тянешь в собачье дерьмо.
— Хватит отчитывать меня, — отрезаю. — Тебе о стае известно столько же, сколько мне о ядерной физике.
— Перестань уже держаться за прошлое! — просит парень. — Остановись.
— Я не держусь за прошлое.
— Держишься ещё как. Отпусти Бесстрашного. Отпусти стаю. Они нечто проходящее, они были в твоей жизни и прошли.
— Макс не проходящее, — горячо восклицаю я. — И не надо говорить мне о моих же эмоциях. Я знаю, что чувствую. Так что могу заявить со сто процентной гарантией, что мои отношения с Максимом не были фальшивкой.
— Были!
— Но почему ты так в этом уверен?!
— Потому что ты была моей девушкой, Лия. С того самого дня, как мы пришли в семью, и до того самого момента, как ты упала с крыши.