Проклятие зеркал: По пути предков.

С каждым днём Ингвальд выглядел всё хуже. Его кожа, когда-то красная от полуденного солнца, теперь просвечивала пергаментом, обнажая синеватые жилки под глазами и впадины щёк.
Причина крылась отнюдь не в морской болезни, как у старого-нового знакомого. Это Дарнис'ас проводила ритуалы над ним, помогая вернуть память.

Контрабандисты и беглецы наблюдали со стороны, как погружения в омут становились испытаниями на грани кошмаров для двух магов. В ту пору, как судно скрипело в такт глубинным течениям, доносились хрип и шёпот, сплетающиеся в протяжный напев. Но вместо успеха, обряд приносил изнеможение тем, кто в него бесцеремонно влезал.

— Ты уже собрался?

На пятый день Ормарр приютил у себя Ингвальда — якобы из-за холода в чужой каюте. Но рыжий так неумело скрывал страх, что тот вырвался наружу довольно скоро. Ночь назад рыцарь не мог уснуть и, проявив солидарность, отвернулся к стене в момент, когда гость внезапно взвыл, вскочил на ноги и вроде бы расплакался.

У всех случались ужасные дни. Однако для тех, кого орден с детства учил терпеть боль, холод и страх без единого звука — слезы становились непозволительной слабостью. Годами у них вытравляли саму привычку к эмоциям, оставляя внутри тишину. И оттого бывший новобранец представлял, что его душа — высохший колодец.

— Нет, сейчас... Дай мне пару минут, — Инг, спотыкаясь, хватал разбросанные тряпки, которые служили ему постелью, и сминал их в пальцах.

— Не будешь это забирать?

Ормарр взял со стола чёрный мешочек и подкинул его в воздух, чтобы затем снова словить. По хрусту и звону становилось ясно — там осколки зеркала. Гость на мгновение замолчал, его плечо дёрнулось в странном, неуклюжем жесте:

— Д-Да, у меня выбора особо нет, ха-ха, — он нервно усмехнулся, почёсывая затылок. — Брось в рюкзак.

— Твой дар как-то связана с зеркалами. Ты не сможешь вечно её сторониться и надеяться на помощь других. Там, где мы окажемся, тебя будут учить с ней обращаться.

Лицо мага выцвело, губы сжались в тонкую нить, а беспокойный взгляд заметался по стенам, словно искал спасение в темных закоулках каюты.

— А почему ты боишься воды? — голос его прозвучал легко, но в воздухе повисло что-то неуловимо-лживое. — Я только что приплыл к чужим берегам, да еще и при таких обстоятельствах. Без того нервы на пределе. Может, лучше расскажешь, как не угодить в пасть к ночным тварям на восточном материке, вместо допроса?
«Что же, у него хорошо получилось сползти с неудобной темы», — хмыкнул Ормарр, потеряв всякое желание возражать.

Мешочек с осколками, звякнув, исчез на дне рюкзака, а в чужую ладонь легла рукоять мизерикорда1 — холодная и отполированная.

— Если не хочешь использовать магию, то возьми хотя бы его, — пришлось отдать одно из своих оружий, но Жнец сомневался, что оно поможет в реальном бою.

Либо из бывшего новобранца был так себе наставник, либо маг родился с тяжёлой рукой. Во время редкого штиля они вдвоем поднимались на палубу и тренировались. Ормарр пытался научить бездаря азам, и выходило отвратительно. Однажды от внезапного взмаха клинок чуть не очутился за бортом, а Инг изрезал свою одежду.

Тем не менее он забрал мизерикорд и гордо прицепил его на пояс.

— Кто такие скальи? Контрабандисты о них говорили с явным страхом в голосе.

— Прочитай в книге, которую ты украл, — Жнец призадумался, насколько совет хорош, ведь эти существа населяли преимущественно восточный материк, книга же повествовала про северный. — Я схожу за Дарнис'ac.

На щеках от стыда вспыхнул румянец: получается, Ормарр с самого начала знал о воровстве? И, возможно, лично преследовал Ингвальда, бежавшего из антикварной лавки с реликвией.
Однако сейчас решил на этом не зацикливаться, вновь обращаясь к книге, пусть уже и не с таким энтузиазмом. Альф и сам не надеялся найти информацию о скальях; он обращался к писаниям в надежде вспомнить прошлое. Да только главы про Айруса, которого маг пытался вытеснить из сердца после внезапного озарения, давались с особой тревогой. Тем не менее пропустить их никак не мог, ведь именно возвращали домой.

***

Сложно с точностью сказать, сколько лет исполнилось Ингвальду, когда его и других детей перевезли из Лавьирна, где произошло восстание, в столицу. Эрна говорила, что ему тогда ещё не было и семи. Он помнил о своём детстве всё и не помнил абсолютно ничего одновременно. В голове периодически всплывали фрагменты: то куры во дворе дома, то яркое солнце, которое изредка пробивало лучами пепельные облака, то причудливый ветряк ярких цветов, что крутился над крышей. Альф помнил, что их небольшой дом стоял рядом с лесом, практически в нём. Помнил, как убегал по тропинке к ручью, но забыл родителей.

При попытке что-то выцепить из реминисценции, перед глазами появлялись смазанные образы, не имеющие лиц. Вместо привычных всем глаз, носа, рта — ровное полотно. Парень даже не знал, как они к нему относились? Ругали и били, а может, наоборот — чрезмерно любили? Скорее нечто такое, что не вызывало сильных эмоций: положительных или отрицательных.

В детстве его часто трепали по волосам и спрашивали, в кого он таким рыжим уродился, на что мальчишка молча хлопал ресницами, не находя ответ в своих мыслях. Кажется, мать собирала русые кудри в хвост, а у отца через смоль проступала седина.

Окончательное забвение наступило по приезде в Инек. После ужасов, пережитых в дальних от столицы краях — и дети, и взрослые нуждались в осмотре лекарей, что играло на руку правительственной гвардии и Жнецам, которые под шумок выискивали магов. Представители ордена тогда только начинали практиковать обряд искусственного сна — именно он беспощадно вырывал утраты из сознания детей.

Искусственный сон, вероятно, и стал причиной того, что Ингвальд не мог вернуться к чувствам, которые испытывал, видя родных застывшими и остывшими навсегда. И лишь неотвязный вопрос грыз изнутри: почему убийца оставил его в живых?

Это случилось по осени. В её последний день правления. Главную улицу в городе украсили к празднику Солнца. В некоторых городах Империума оставалась древняя традиция — провожать небесное светило в зиму. Ведь с наступлением уже следующего дня на материк приходили холода.

Со всех уголков провинциального Лавьирна на масштабную ярмарку стягивались повозки. Мелодии уличных музыкантов разливалась по центральной площади, как кровь по артериям — птицы её подхватывали и дополняли заливистым пением.

Дети кидали друг в друга шарики, наполненные водой, и звонко смеялись, когда те взрывались.

— Да ла-а-адно, будто сами такими озорными не были в их возрасте. А ткани всегда сменить можно, вон какой у меня большой выбор, обратите внимание, — вкрадчиво говорил старик молоденьким особам, платья которых выполнялись из местного хлопка и источали специфический запах при соприкосновении с водой.
Девушки сперва ворчали, а потом заинтересовано смотрели на новые одежды и шли их мерить. Пока платья выбирались, торговец незаметно подкидывал сорванцам серебряные монетки, чтобы они и дальше играли вблизи его палатки.

— Слышала, что в Инеке ужесточили законы. Теперь маги виноваты во всех преступлениях, даже если их совершил неспособный, — возле ящиков, наполненных фруктами, ведьма пересказывала подруге последние новости из столицы. Из-за обтягивающих платьев, что уходили в пол и держались без корсетов, они выделялись среди остальных горожанок.
Вторая женщина подняла голову, из-за чего украшение из бусин на остроконечной шляпе издало лёгкий звон.

— Мало им того, что отправили нас доживать в самую нищую провинцию под предлогом необходимости защищать неспособных, так ещё на прошлой неделе подписали указ о смертной казни, если магию используют слишком часто. Это выходит за все рамки. Надеюсь, сегодня всё пройдет как надо и у нас появится шанс на перемены, — прошептала в ответ другая ведьма и выпрямила спину, медленно отодвигая яблоко, дабы показать кинжал, который затаился среди фруктов в корзине.

— А ты неплохо подготовилась, — подмигнула подруга и легкой походкой переместилась к следующей палатке, — Урожай в этом году хороший, а будет еще лучше, когда таинственный господин приведет наших братьев и сестер.


***

– Инг, где  подтяжки? Без них ты потеряешь штанишки, – суетилась мать над задумчивым дитём, – Ох, твой папа скоро закончит собираться, и мы поедем на ярмарку.

— Дорогая, можете не торопиться, мне всё равно ещё колесо менять. Работы на час или больше, — отозвался отец, проходя за коробкой с инструментами. На ходу он вытянул ладонь и взъерошил волосы сына.

— Вот как, мы тогда ещё успеем выпить молоко с тыквенным пирогом, — Ингвальд ненавидел тыкву и всё, что мама с ней готовила. Однако ничего ей не говорил. Самый младший из семьи вообще не разговаривал: не потому, что не умел, просто не хотел. Возможно, слова имели настолько высокую ценность для него, что жалко было их тратить.

Мужчина не успел убежать обратно в мастерскую, задержавшись, чтобы урвать кусок пирога, как мать атаковала его новым вопросом:
— А как же место?

Ярмарка предоставляла отличный шанс запастись на зиму тем, что не выросло на собственных грядках. Да и многие выживали за счет того, что собирали целебные травы и ягоды в лесу. Между соседями часто происходил обмен необходимыми вещами. Так, например, мать часто отдавала выращенные тыквы (чему Ингвальд несомненно радовался) старику по соседству в обмен на хлопок. Поэтому места на главный праздник занимали за несколько месяцев.

— Не переживай, я попросил Мел придержать наш закуток, — мужчина мягко обхватил запястье жены и чуть сжал его. Инг понимал этот жест — значит, всё действительно под контролем. Младший из Альфов же переживал, как бы сейчас на него внимание не обратили и не заметили, что пирога меньше не становится.

— Она будет со своим сыном? Ингвальд, ты ведь помнишь Ормарра?

Ребёнок медленно моргнул.

Стоило немного подумать, как всплыл образ мальчишки: старше года на два точно. С темными волосами и вечно хмурым лицом, а запечатлелся он по миндалевидному разрезу глаз. На севере похожие люди не встречались. Сын соседки обладал дурным нравом и, кажется, задирал других детей, поэтому Инг старался избегать встречи с ним. Даже несмотря на то, что Ормарр однажды спас ему жизнь, сказав: «Осторожно, смотри, куда прёшь, она же ядовитая», — и поднял практически из-под ног соседа змею, затем скрутил беднягу в узел.

— Мел нездоровится в последнее время, но ярмарку она решила не пропускать, — ответил отец, прожевав кусок. Мам раздражённо цокнула языком. — Как бы ее душевный недуг не передался сыну. Тяжело ему придется иначе.

Ингвальд не знал, что за недуг у маминой подруги, да его и не особо волновало.
Он уже сполз со стула и тихо, будто мышь, покинул сперва кухню, затем и отчий дом, вдыхая осенний воздух, в котором отдаленно чувствовалась прохлада.

Ноги сами понесли его по узкой тропинке — туда, куда ступать запрещали. Ветер, яростный и встречный, рвал дыхание из груди, но Альф спешил с желанием увидеть редких животных на водопое.
Высокие кусты цеплялись к ребенку, у которого исследовательский дух был острее, чем их листья, что вонзались в нежную кожу и разрезали её, оставляя красные от крови полосы.

Он не думал останавливаться, пока не услышал пение: чистое, звонкое, будто сотканное из серебряных нитей. Любой бы замер в восхищении, но Инг нахмурился и отодвинул заросли, выискивая источник.
В человеческом облике по берегу речушки ходили водные девы. Слухи об их появлении по Лавьирну гуляли давно. Мол: существа с прекрасным голосом нашли новое пристанище после того, как их сородичей начали истреблять и использовать в качестве деликатеса на восточных землях.
Отец рассказывал, что девы рождались из лунного отражения на воде или вовремя штормов. С головы до извилистых раздвоенных хвостов, они покрывались чешуей и дышали через жабры, но на берегах от прежних себя оставляли лишь изумрудные космы струиться по спине.

— О, ребёночек, а ты не заблудился? Что такой хорошенький здесь забыл? А-а-ай, давай, говори, — присевшая на корточки дева, схватила маленького человека за щеку, начав оттягивать кожу.

Ингвальд не любил прикосновения. И резкий аромат, исходящий от цветов на венке, его раздражал.

— Это моё место. Что вы здесь делаете?

Он поморщил нос и дёрнулся, дабы избавиться от липких пальцев.
А ведь ребёнок впервые открыл рот в целях заговорить: хрипло и неуклюже. Слова кололись, словно в язык вонзались иголки, но подогретый негодованием, он уже не мог остановиться.

— Вы должны плескаться в море, а не в маленьком ручье!
Существ поток возмущений лишь рассмешил. В их мрачных глазах замерцали игривые блики.

— Какой ты милый и светленький, и пухленький, — обнюхав мальчугана, жительница вод подхватила его на руки и отнесла к танцующим на раскаленных камнях сёстрам. Страх сковывал тельце, но быстро растворился в лучах трепетного внимания. 

Морскими существами Инг воспринимался, как интересная игрушка.

Его учили петь и вплетать в девичьи косы цветы. Их бледная кожа блестела и рябила в глазах, когда в танце ребенок крутился вокруг своей оси. Праздничная атмосфера кистью стерла из головы и ярмарку, и местных ребятишек, желание встреться с которыми рассыпалось под натиском зарождающейся дружбы.

Одна из дев жестом поманила к себе. Ингвальд не шёл, а порхал навстречу, надеясь, что они унесут его с собой в синее море.

— Хочешь знать, где мы прячемся?

Он утвердительно кивнул, в мечтах строя огромный корабль.

— Тогда смотри.

Увесистые тучи стянули небосвод, не оставляя ни просвета; вода в роднике окрасилась в зелёный и источала вонь, словно кто-то в ней догнивал. Лишь через пару мгновений на поверхность всплыли кости — целостные скелеты. Они-то ударили по оцепенению Инга, своим видом выворачивая наизнанку содержимое желудка.
Его схватили: по-варварски грубо и без намёка на сожаление. Фаланги пальцев, лишенные всякой кожи, не отпускали ручонку, пока ребёнок телом метался из стороны в сторону. 

— Оно началось! Возмездие началось! Теперь в обмен на ваши жизни мы обретём свободу. Как нам и обещал тот маг, — послышался всплеск воды вперемешку с противным хрустом: мучительница медленно повернула череп и впилась пустыми глазницами в жертву.

— Как нам и обещал тот маг, — замогильным шепотом вторили сёстры. 

Всё больше и больше глазниц вспыхивало огнями в грозовой темноте. Ноги подкосились, а телом овладела дрожь. Но последний рывок стал решающим. Он помог вырваться из цепких костей и побежать без оглядки под стук в висках. Сдуваемый злым ветром, Инг падал, путался в траве, и снова поднимался.

Тропинка тянулась будто вечность. Впервые она так тяжело преодолевалась. Рыжий задыхался и оглядывался, затылком чувствуя зловещее присутствие. Что-то, похожее на чёрное облако, неслось за ним.

— Мама! Папа! — неумело закричал со всей силы мальчик, забежав во двор, по которому одиноко разъезжала отцовская повозка.
В обычной ситуации, они бы обрадовались, что их ребенок наконец-то заговорил; или испугались, что на деле кричит. Однако никто не выходил. Зато таинственное облако прошмыгнуло в приоткрытую дверь.
Следом идти не хотелось: чувство нехорошего сжимало горло. Любопытство вступало в схватку со страхом.

— Мама... Папа... — первый шаг с крыльца в дом дался тяжело, но после него появилась толика решимости, которая разбилась о липкое теплое пятно под ступнёй. Кровь легко узнавалась по запаху, потому Ингвальд не решался опускать глаза и смотрел в одну красную точку на стену. Его отвлёк посторонний шорох, будто кто-то тяжелый нехотя перебирал сапогами. За спиной послышался низкий мужской голос, да только обращался он не к ребёнку:

— Айрус! Ты на двух бывших Жнецов потратил слишком много времени. Что с тобой?!

Шумно задыхаясь от подступающих слез, Альф рухнул на колени перед телами, что лежали друг на друге. Зрение с трудом фокусировалось на родителях — они походили на поломанные и изуродованные игрушки. На животе отца зияли полосы и под спиной растекалась лужа, которую в себя старалась впитать треснувшая древесина. Мужчина будто бы уснул. Мама же была открыта: не как рана – как страница, по которой читался след проклятого предмета. Он лишал человека зрачков, оставляя в глазах безжизненную белизну.

[1Мизерикорд — кинжáл милосéрдия (фр. misericorde — «милосердие, пощада») — кинжал с узким 3-гранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов.]