После казни.

8.

     -Сам! -- Закричал Агрофен Кирилыч забегая в камеру, -- Сам едет!

     Раскрасневшийся, запыхавшийся, весь его вид изображал нескончаемый ужас. Вот если бы Агрофен Кирилыч пропал бы сейчас пропадом, то до крайности бы обрадовался, но не мог. Застыл в одной нелепой позе, вылупился на Михаила и стоял.

     "Сам" -- конечно Его Императорское Высочество. 

     -Чего это он? -- спросил Михаил.

     -Как чего! -- заплевался Агрофен Кирилыч, -- Как чего?! Едет!  Сюда! Прямо к вам! Жаждет аудиенции! Сегодня! Письмо! Пришло! Что! Выехали! К весне! Самое позднее! К лету! Будут! 

     И он окончательно задохнулся, закашлялся, беспомощно плюхнулся в кресло, треснул по клавишам, так что две струны лопнули, приподняв крышку, что упала с грохотом обратно.

     -Так ведь только к весне... -- озадаченно произнес Михаил.

     -Ой-ой-ой, -- схватился за голову Агрофен Кирилыч, -- все полетим... все!

     -А с какой целью Сам-то? -- спросил Михаил.

     -Черти меня раздерите, если знаю, -- сказал распорядитель и добавил еще пару ругательств, -- Если Сам, то худо... Ох, худо!

     Стоит пояснить, зачем Сам решил приехать и лично встретится с Михаилом, пусть герои пока этого и не знают.

     После несостоявшейся казни пошел слух о неподчинении к закону в одном уездном городе. Об этом прознали жители соседнего города, и далее по цепочке, - вскоре дошло до столицы. Люди особого взгляда приняли это за начало восстания против власти, ежели законы не соблюдаются, значит, и нет никакого закона. Начали шушукаться. Появились некоторые тайные собрания, на которых доподлинно пересказывалось из первых уст, что в таком-то городе, в такой-то час произошла революция. Дескать, собирались казнить главаря подпольной верхушки, народ поднялся и не дал. Церковь против власти пошла, объявив того главаря "святым". Теперь держат его, то есть Михаила, в заточении, в карцере, голодом морят, воды не дают, света белого не показывают. 

     Народ стал роптать. Сначала тайно, потом явнее. То здесь, то там мелкие стычки вырисовывались. Государство списало на подпольную деятельность заграничных шпионов, и бороться стало. Заграничные шпионы сильно оскорбились такому заявлению и решили свою революцию устроить. То есть уже три силы на карте появились. К ним добавилась другая часть народа, которая не за тех, не за других, не за третьих, плюнули, ушли в леса, бить и тех, и других, и третьих. 

     Государственные шпионы выясняли - с кого все повелось. Показания были расплывчаты. Одни говорили, что вот такой-то в такой-то области, другие говорили, что совсем иной, в иной области. Месяцы прошли, прежде чем определили Михаила. Сообщили Самому, тот сказал: "надо ехать". И поехал. Путь не близкий, а теперь еще и сложности разные. Народ с ума сходит. Все против всех воюют. Едва выехали из столицы, как ту сразу сначала те, потом другие взяли. После взяли третьи, решили продать по дешевке соседнему государству, но правитель соседнего государства оценил ситуацию и понял, что даром ему такой город не нужен, -- пусть сперва в порядок приведут, почистят и помоют, а там ужо продают. 

     В том месте, откуда все и началось, обо всех событиях, творящихся в стране, и знать не знали. Бенедикт Бенедиктович, с другими чиновниками, начали анализировать. Анализировали до того момента, пока в конец не запутались. Что делать -- не ясно, кого спросить -- неизвестно, кто виноват -- кто угодно, кроме Бенедикта Бенедиктовича, -- и кормильца Михаила, -- думал он про себя, но вслух не говорил. Подумали, что лучше голову все-таки снести, на всякий случай, но тут же передумали. Если смотреть со стороны логики, и все повелось с того, что голову изначально не срубили, что привело к несоблюдению закона, то нужно конечно рубить. Однако теперь загвоздка состояла в том, можно ли рубить голову, если человек не хочет и по закону имеет полное право не хотеть? Значит, снова закон нарушить? А если и нарушить, то не рассердится ли Сам на такое самоуправство? Да и будем честны, когда государственная власть логики придерживалась? Может Сам едет орден выписать Михаилу, к себе приблизить, показать, дескать: "Мы с народом заодно! Если народ не хочет, что б власть ему голову рубила, так власть и не будет". Если с такой стороны посмотреть, то все гораздо лучше получается. Были и другие разнообразные варианты, но не существенные. Один сопливый чиновник, не знавший о существовании такого блага, как носовой платок, и вовсе предложил: "Взорвать все к едрене фене". 

     Переполненный мыслями, пришел Бенедикт Бенедиктович к Михаилу. Нос красный, то ли от попойки, то ли от мороза, на голове горочка снега тает потихоньку, и капельки падают на тулуп с бобровым воротником. Я имею в виду, что воротник бобровый, потому что это был бобер. Не мех бобра, а сам бобер. Ручной. Пошел как-то Бенедикт Бенедиктович на охоту. Видит -- бобер. Он в него стрельнул. Промазал. Глядит, а бобрятские глаза полны слез. Растрогался Бенедикт Бенедиктович, сжалился, приручил бобра, а на зиму на плечи его накидывал вместо воротника, и семечками кормил.

     -Как вы думаете об этом? -- спросил глава у Михаила, после того, как выложил ему все свои опасения. 

     -Не позволю рубить! -- вскочила Лиля, но Михаил ласково ее взял за ручку и посадил обратно.

     -Рубить? -- удивился Бенедикт Бенедиктович, и для пущей удивленности скривил лицо, как в театральном кружке в детстве учили. -- Рубить и сам не дам! Если рубят, то пусть мою сначала!

     Конечно глава только хорохорился. Если дойдет до рубки, то он вмиг в Австралии окажется. 

     -За вас боязно, -- сказал Бенедикт Бенедиктович с явным участием, которого сам от себя не ожидал. -- Вы же, как бы это, символ города, что ль. Памятник почти. Градообразующий человек. Все пропадем без вас. 

     Бобер по-бобриному согласился с высказанной мыслью. А глаза Бенедикта Бенедиктовича округлились до той степени, что зрачок место белка готовился занять. И вообще в последнее время очень хотелось Бенедикту Бенедиктовичу высказаться, сознаться, но только никак не мог придумать кому, а тут такой случай. Раньше за ним таковых угрызений замечено не было. 

     -Была бы моя воля, -- начал он, -- то... я ж со всей душой, вы же видите, готов, хоть птичьим молоком с ложечки кормить. Но тут Сам! А у начальства, сами понимаете, мысли какие, и не понять нам-то смертным. Ежели скажут вам голову рубить, то... ну как... ну вот как, скажите?

     -Не знаю, -- ответил Михаил.

     -Вот и я не знаю. -- согласился Бенедикт Бенедиктович, -- Натворили вы делов. Я сознаю, что во благо вы их делали, но начальство...

     -Я ничего не делал. Я только жить хотел.

     -Жить. Жить, это уже благо. Коли жить хотите, то извольте терпеть. Не я виноват, что народ у нас такой благосклонный. Если кто жить хочет, то за него горой. А если... простите меня, не со зла, видит Бог не со зла... если бы вы... ну, того... умерли бы тогда. Ведь ничего бы этого не было. Жили бы мы все спокойно. Вы... простите... взбаломутили все. Не поймите неправильно, я за вас. Всей душой за вас. Но не лучше ли было, если бы тогда вам голову... того?

     Бобер поперхнулся, чихнул.    

     -Вы мне голову хотите отсечь? Скажите прямо, -- настаивал Михаил.

     -Нет-нет-нет, -- затараторил Бенедикт Бенедиктович, -- я только... простите... рассуждаю. Мыслю. Ведь ваша жизнь... не только ваша... моя тоже... она ведь для общества ничего не стоит. Что обществу от одного человека. Каждый день люди мрут, и ничего, никто за них не плачет, кроме родственников, конечно. Но стоит человеку одну глупость в жизни совершить, как он уже выше поднимается, и смерть его становится всеобщей утратой. Вы говорите, что не сделали ничего, а сами? Сами-то жить хотите! А это уже много, поверьте, много. Вы часто встречаете того, кто жить хочет? Все говорят, только не живут ведь. Терпят. Я когда к вам шел, снежинку заметил. Глупость. А я стою и смотрю. Летит вот она, опускается. Смешивается с другими. И подумал, что человек ведь так же. Летим мы, разные, непохожие, и даже чудится нам, будто стоим чего-то, а после падаем в сугроб, и пойди найди. Ой, путаются мысли... А вы, как бы это... Не знаю, что за порыв ветра вас унес, только ваша снежинка на стекло прилепилась, обжилась там, а холодные солнечные лучи теперь на сугробы сквозь вас светят. Вы понимаете?

     -Нет, -- ответил Михаил.

     -И правда... Сам не понимаю. Только не правы вы, что не делаете ничего. Очень много уже сделали. 

     Бенедикт Бенедиктович не нашелся, что еще сказать. Михаил тоже молчал, развернувшись к окну, где снежинки медленно пролетели одна за другой. Лиля все сидела и руку Михаилу гладила. 

     -До весны есть еще время, -- сказал Бенедикт Бенедиктович, поднимаясь. -- Вы меня извините, если что не так. До весны. Там видно будет...

     Бенедикт Бенедиктович вышел, так и не дождавшись ответа Михаила.