После казни.

10.

В то время, когда холода отступили, ветер поутих, и снег, оттаивая, приоткрывал скрытые части города, Бенедикт Бенедиктович подумал, что неплохо бы осмотреть порученные ему владения перед приездом Самого. Остолбенев, он дважды врезал себе пощечину. К сожалению, город не пропал. Решив на всякий случай удостоверится, Бенедикт Бенедиктович схватил за руку своего приказчика и настойчиво спрашивал, что тот видит.

-Город, в-а м-ть, -- ответил приказчик.

-Как он тебе? -- С щенячьей надеждой вопрошал глава этого города.

-Дерьмо, в-а м-ть, -- Категорически точно описал приказчик увиденное.

Бенедикт Бенедиктович заскулил, воздел глаза к небу и принялся баттерфляем колотить приказчика. Тот сносил побои со спокойном видом человека, который "на счастье" надевает под одежду кольчугу. Этот талисман еще ни разу не подвел приказчика. Кто на него сердился, получал не только моральные увечья на душу, но и вполне физические. Вот и сейчас Бенедикт Бенедиктович отбил себе и ладони, и костяшки, подвывихнул мизинчик, а в довесок расшатал нервы.

Ни о какой Италии речи уже не шло. Все свои нажитые богатства Бенедикт Бенедиктович растратил на этот ... город, который: "... ... ... ... ... ... собаки". Все здания завесил огромными плакатами с нормальными зданиями. На разбитые после зимы дороги положил плитку, которая разбилась в момент укладки и пришлось класть по-новой. Городское управление обступили строительными лесами, с натянутым брезентом Колизея. Школу переименовали в лицей, библиотеку в университет, церковь в собор, бордель в институт для благородных девиц, притон в госпиталь, лавки в рынок, рынок в базар, базар в форум, форум в выставочный центр, полицию в гвардейцев, туалеты в сервисные центры, кафе в рестораны, столовые в экспериментальную кухню, лес в заповедник, зайцев в редкий вид тигров, холодную воду в горячую, высокие цены в низкие, пособия увеличили, но отменили. Все, что мог сделать Бенедикт Бенедиктович к приезду Самого, -- сделал.

Оставалось только ждать, и это нудное, муторное ожидание выводило из себя. Бенедикт Бенедиктович то и дело ловил себя на параноидальной шизофрении. Он лазал на самые высокие деревья, пытаясь высмотреть приближение жуткого кортежа, расставил охрану по всему периметру города, и в двадцати километрах вокруг, чтобы при малейшем намеке часовые неслись сломя голову (и ноги), к главе, и докладывали о том, что жизнь его, скорее всего, кончена. Лично Бенедикт Бенедиктович пытался закрасить капли дождя, которые портили только что положенную плитку, окрашивая ее в мокрый цвет. Стало только хуже, и плитку вновь переложили. И наконец, когда Бенедикт Бенедиктович совсем рехнулся, запил, и перестал ходить в баню, приехал Сам.

Ранним утром, когда Бенедикт Бенедиктович, уставившись на часы, ждал появления кукушки, чтобы ее спародировать, к нему в дом ворвался бравый солдатик, доложивший о приезде. Бенедикт Бенедиктович оцепенел, и вылетевшая кукушка шесть раз ударила его по голове. Плюнув на ладонь, которой он пригладил волосы, глава устремился к воротам города. Выхватив у попавшейся ему на пути старушки буханку хлеба, Бенедикт Бенедиктович натянул улыбку и встал перед воротами.

Агрофен Кирилыч в это время рассматривал в зеркале утянувшийся живот, и восторгался, как благотворно на него повлияло пребывание Михаила. Он даже надумал заняться спортом, дабы приобрести совсем апполоновский вид, завести себе красавицу жену и наслаждаться жизнью, но благо вовремя опомнился, вспомнив, что ему лень. В этот момент Агрофен Кирилыч услышал с улицы звуки труб. Рванул к парадной двери и, открыв ее, замер в изумлении. Перед ним стоял Сам.

-Препроводите меня к арестанту, -- произнес "Он".

Агрофен Кирилыч скоро закивал, согнулся в благолепном поклоне и в роли "Горбуна из Норт Дама" указывал путь.

Отдаленный звук шагов заставил Михаила подняться с места. Пора. За прошедшие месяцы он много чего передумал, то успокаивая себя мыслями о помиловании, то тревожась о новой казни. Слово Самого не могло оспариваться. Странным казалась Михаилу такая власть одного человека. Разве может кто-то иметь право одним своим желанием карать или миловать? Если дана такая власть, то кем? Другими ли людьми, которые сами того не имеют. Правом ли рождения? Помазанием божьим? Михаилу казалось (но только казалось), что он пришел к выводу. Ни один человек не должен править вечно. Власть деструктивна. Даже лучшего правителя она со временем разрушает изнутри. Затмевает разум. Как доктор, из раза в раз спасающий жизни, обретает "синдром Бога", так и любой правитель, начинает наивно полагать, что любое из принятых им решений правильно, что только он один умеет принимать решения лучшие, только Сам имеет право их принимать. "Челядью" становятся для него все прочие, не потому, что таковыми и являются, а лишь по той причине, что не имеют власти равной Ему. Не обладают обязанностями, возложенными на Него. Лишаются прав, ибо недостойны их.

Дверь распахнулась. Первым в комнату вбежала жалкая тень Агрофен Кириллыча.

-Сам, Сам, Сам... -- полушепотом повторял он, склонившись до земли.

"А если бы не склонялся?" -- подумал Михаил. Если бы встал в полный рост? Придавалось ли в таком случает то жуткое значение слову -- "Сам"?

Перед Михаилом предстал человек. Моложе, да. Красивее, да. Увереннее, да. Но, человек. Всего-то. И перед этим человеком Михаил не склонился. Не стал роптать и лепетать. Не пал ниц. Только смотрел в голубые глаза, не замечая в них сверхъестественности, которые люди предали этому цвету. Цвет глаз, цвет крови, цвет лица, цвет рук, -- все внешние признаки "настоящего" правителя, скрупулезно отобранные человечеством для обоснования превосходства одних над другими, сейчас разрушались для Михаила. Пред ним стояла душа. Как в той книге, которую библиотекарь приносил еще осенью, прекрасное лицо Самого трескалось тюремным потолком, расплывалось и открывало иного человека, -- сутулого, уставшего, с черными мешками под выцветшими глазами, по жилам которого, если и текла кровь, то обыкновенная, а руки дрожали начальной стадией болезни. Если бы сейчас Михаилу приказали полностью раздеться, снять с себя кожу, нервы, разобрать по косточкам скелет, убрать органы и оголить душу, то Михаил не задумываясь сделал бы это, только для того лишь, чтобы убедится самому в ее нетронутости.

-Оставьте нас одних, -- спокойно проговорил Сам, и все мгновенно исчезли. Лиля пыталась сопротивляться, но Агрофен Кирилыч настойчиво выволок ее из комнаты.

-Как я могу к вам обращаться? -- учтиво спросил Сам, после того, как прошелся по камере.

-Михаил.

-Так просто?

-Так просто.

Сам долго смотрел на Михаила в размышлении.

-Как я могу к вам обращаться? -- спросил Михаил.

-А как вы считаете? -- в свою очередь спросил Сам.

-Я не знаю.

-Вас не устраивает "Государь"?

-Это лишь титул, о вас он ничего не говорит.

-Ваше Высочество?

-Разве это раскрывает вас?

-А разве ваше имя мне что-то раскрыло?

-Меня назвали в честь архангела.

Возникла пауза.

-Вы правы, -- сознался Сам, после раздумий над столь "дешевым приемом", что выкинула жизнь, -- Вынужден согласится, что меня перед вами ничего не раскроет.

-В таком случае, буду называть вас по титулу, -- ответил Михаил.

-Чтобы подчеркнуть мою ничтожность перед вами?

-Чтобы оказать вам уважение.

Можно было пенять на смелость (глупость) Михаила при общении с Самим. Но приговоренному терять было нечего. Почти год назад, в последнюю ночь своей жизни, Михаил лежал на скрипучей койке, разглядывал трещинки и увидел лик смерти. Она позвала его. Смерть бывает крайне учтивой. Партия в шахматы, игра на фортепьяно, милая беседа... Михаил осознавал, что это лишь болезнь приговоренного человека, но никак не мог отделаться от этого образа, и не хотел. Именно та ночь и позволяла Михаилу говорить с кем угодно и как угодно. Сейчас перед ним только лишь человек, не переживший того, что пережил Михаил.

-Я бы предложил нам сесть, но у нас не тот разговор, -- сказал Сам.

-Я слышал о том, что происходит вокруг, -- начал Михаил, -- Вы хотите обвинить в этом меня? Хотите все же казнить?

-А вы виноваты? -- Сам дипломатично уходил от прямых ответов, отвечая вопросом на вопрос.

-Нет.

-Но разве не с вашего поступка все началось?

-А разве не с вашего? -- Михаил воспользовался приемом Самого.

Разговор не клеился и то и дело норовил зайти в тупик. Была доля правды в словах Михаила.

-Теперь я вижу, за что вас любят. -- Сам позволил себе коротко улыбнуться.

-Но я не могу понять, за что любить вас, -- спокойно ответил Михаил. Казалось бы, Сам должен был рассвирепеть, но он только подошел к окну и долго стоял, глядя в даль.

-Вы понимаете, зачем я приехал? -- спросил он наконец.

-Нет.

-Хотел лично увидеть человека выше меня, и я его вижу.

-К сожалению, вы не правы, Государь, -- ответил Михаил, -- вы видите не человека, который выше вас, а просто человека.

-Даже до такой простой сущности я не дотягиваюсь? -- Во взгляде Государя не было злости, и даже удивления, но была едва заметная просьба продолжать.

-Человеком быть не так просто.

-Банальная мысль.

-От того, что она банальна, она перестает быть верной?

-Нет, но начинает казаться глупой.

-Глупо -- смеяться над ней. Что по-вашему -- "человек"?

-Вид животного, -- ответил Сам.

-Не более?

-Не более. Мы одарены разумом, но используем его на разные глупости, пытаясь предать себе более высокое значение.

-Как титулы?

-Как титулы.

-Вы отрицаете самого себя? -- удивился Михаил.

-Люди придумали власть давным-давно, -- ответил Сам, -- Власть царя, Бога... только чтобы не убить друг друга. Как животные. И стоит только на мгновение убрать эту власть, царя или Бога, как человечество одичает. Я не отрицаю самого себя. Я, Сам, лишь подтверждаю самим собой свою правоту.

-Люди - стадо?

-Стадо.

-Кроме вас?

-Я только главный баран. Уберите меня, и останется Господь. Он выше нас, за ним и пойдем.

-Как стадо?

-Как стадо. Иного и быть не может. Не придавайте "человеку" большого значения. Каждый из нас ничто.

-Есть люди прекрасные, -- возразил Михаил.

-А есть мерзкие.

-Есть талантливые.

-А есть бездарные.

-Есть благородные.

-А есть ублюдки. Животные тоже разные. То, что они не умеют рисовать, еще не говорит об их бездарности.

-Как и не говорит, что они выдающиеся. Животное не может нарисовать Мону Лизу.

-Но может сжечь Парфенон. И после всего нашего разговора вы еще хотите утверждать, что не совершили никакого значимого поступка? -- спросил Сам.

-Я не просил "этого", -- произнес Михаил.

-Как и я, -- ответил Сам, -- мы часто получаем то, чего не просим. А после называем это "крестом" и приказываем сами себе его нести.

-И по-вашему из-за того, что я не захотел умирать, я должен умереть?

-Я не сказал ничего подобного.

-Тогда зачем вы приехали?

-Чтобы увидеть того, кого можно назвать "человеком".

-Вы только что сами отрицали "человека".

-Но это не значит, что я не стремлюсь им быть.

-Вы сами понимаете, что говорите?

-Да. И вы скоро поймете.

-Я все больше запутываюсь, -- сознался Михаил.

-Вы хотите жить?

-Больше всего на свете.

-Но разве банально "жить", это не признак животного? Разве "человек" не хочет чего-то большего?

-А разве на плахе задумываешься о чем-то ином?

-Вы сейчас не на плахе.

-Я в тюрьме.

-Ваша камера так не считает.

-Я одинок.

-У вас есть родной человек.

-Я никто.

-Скажите об этом тем, кто стоит в очереди за окном. Не слишком ли вы принижаете себя для человека, который хочет жить?

-Закон лишил меня этого права.

-Права жить?

-Именно.

-Но вы живы.

-Да! -- сорвался Михаил, -- потому что сам так решил!

-Вот именно. -- Согласился Сам. -- Тем самым приговорили меня.

-Объясните.

-А вы так и не понимаете? Соедините в голове все, что вызвал ваш поступок. Могу ли я остаться в живых, если хотите жить вы?

Михаил задумался.

-Что вы предлагаете? -- спросил он.

-Мы выйдем с вами вместе, и пусть люди решат, кому из нас жить.

-Глупость.

-Единственный возможный выход.

-Вы могли просто не приезжать. Просто забыть обо мне. Оставить меня гнить дальше, всеми покинутого. Могли подавить все бунты и беспорядки. Могли все исправить.

-Мог. Но "человек" должен стремится к чему-то большему.

-Вы Государь! Вы имеете право приказывать всем. И все должны вас слушаться.

-Теперь, чтобы избежать ответственности за свой поступок, вы перекладываете ее на меня, даря мне власть над вами?

-Потому что вы ее достойны!

-Кто так решил?

Михаил остолбенел.

-Я...

-Кто дал вам право так решать?

-Никто...

-Ошибаетесь. Я дал вам его. Замкнутый круг. Люди то и дело передают власть друг другу, чтобы избежать ответственности. А те, кто не может ее передать, больше всех порабощены. Власть - самое мерзкое, что придумал человек. Не находите? Она способна уничтожить любого: и того, кто обладает ей, и того, кто не обладает.

-Это моя мысль...

-Значит, мы с вами похожи. И раз договорится мы не можем, то не лучше ли будет отдать это право людям? Ведь они так его требуют.

-Но они не смогут судить честно.

-Не они, а "мы". Не стоит отделять себя, мы с вами ничем не лучше.

-Но если люди решат, что мы оба достойны жизни?

-Люди даже Христа убили. Я скорее соглашусь, что они решат приговорить нас обоих к смерти.

-Но зачем все это?

-Ваш поступок запомнят, а мой поймут.