Эпизод 1. Бажах
Жизнь не так умна, как кажется... даже самому умному.
— Ни в коем случае! — отрезал сторож, одновременно отрезая кусок какой-то мягкой, словно ненастоящей, жёлтой колбасы. — Хфилософу, который против того, что ничего не нужно, всегда всего мало... вот так... бывает.
— Да как же это? — Свирид Петрович приподнял свои густые чёрные брови, словно грозовые тучи.
— Как это... — передразнил его сторож, — вот так это!
— Ну как? — Свирид Петрович взялся за бутылку.
— Ты думаешь, Свирид Петрович, — сторож почему-то покраснел, — что он, тот хфилософ, зря от всего отказался, чтоб ему пусто было, чтоб ему пусто было? — Сторож удивлённо посмотрел на свои интонации. Свирид Петрович тем временем налил полный стакан и, слегка пролив на стол, произнёс:
— О! Ого!
— Неужели ты не понимаешь, Свирид Петрович, хотя бы про водку?
— Что?
— Почему они, то есть эти философы, её не пьют?
— Да разве? — Свирид Петрович удивился по-детски.
— Ну, стараются... — сторож скривился.
— Да разве? Вы же знаете Макара Васильевича... э... Голгофия?.. — Сторож сморщил лицо, словно скомканную бумагу. — Он пьёт, да ещё как! — На этот раз и усы Свирида Петровича взлетели вверх. Сторож на мгновение отвернулся (за мыслью):
— Да разве он хфилософ, Свирид Петрович? — Сторож словно жалел своего товарища.
— А кто же? Не работает, что-то пишет... чудак, настоящий хфилософ! — разговор, как глупая кобыла, свернул с дороги домой. Сторож взялся за подбородок. Свирид Петрович подхватил инициативу и развернулся:
— Вы слышали... что он сделал Якову Кузьмичу? — Сторож закрыл глаза ладонями. — Берите... — Свирид Петрович поднял стакан, — сейчас будет... — Сторож (Иван Антонович) осторожно поднял полный стакан «философской печали». Дзинь! Они глухо ударили стаканами, словно по колоколам.
— Вот оно как, — смачно прицокнул языком Свирид Петрович, — Яков... тот... дьякон, ну вы знаете, очень... — Свирид Петрович кашлянул, — очень верующий, ну вы знаете... Человек тихий, но упрямый, как... ну, как Бог... — Иван Антонович дёрнул чубом.
— Что? — Свирид Петрович заморгал. — Так вот... где-то в страстную... или во вторник, идёт себе домой Яков Кузьмич...
— Может, вам домой пора, а я вас задерживаю, так идите, Свирид Петрович, я тут сам... — Иван Антонович уже раскаивался, что позвал к себе «слишком уж быстро тяжелеющего» Свирида Петровича.
— Нет, мне не надо, жена уехала, я у вас и заночевать... могу, — ответил Свирид Петрович со спокойной радостью.
«Так оно и бывает», — подумал Иван Антонович, — «начал пить... глотай!»
— А я, может, сам здесь не останусь, — сторож слишком поздно прикусил язык.
— Да что вы? — Свирид Петрович, напуганный своим спокойствием, посмотрел на сторожа, пытаясь вывести совесть на свои (теперь) бисерные глазёнки.
— Ну, как не останусь... то есть не в полном объёме... — На этот раз Свирид Петрович попытался испугаться по-настоящему (ничего не вышло даже близко). — Я имею в виду, Свирид Петрович, что спать не буду, а буду ходить, ходить, сторожить...
— А... — обрадовался (снова не всерьёз) Свирид Петрович, — ходите, вы мне не помешаете, я как захраплю... так до поздних петухов...
«Господи правый, что за бесёнок такой?», — Иван Антонович отчаянно пытался избежать теперь диспута, который сам же и начал. — «А ну-ка я его по-настоящему...»
— Так вы философией интересуетесь, Свирид Петрович, всерьёз или как? — «Всерьёз...?» — Под усами ужом мелькнула «почти настоящая улыбка Ивана Антоновича».
— А как же! — Свирид Петрович вмиг преобразился в трезвость, да ещё и в какую-то моральную.
— Кого любите? — сторож продолжал наступать, но уже как те сапоги с горы... набирая скорость... на выдержку подошвы.
— Кого я люблю? — «Да что он, играет со мной, что ли? — Иван Антонович начал потихоньку звереть».
— Я люблю... — Свирид Петрович сделал задумчивую и не совсем тактичную паузу, — я люблю... Ницше...
Иван Антонович не понял, что было бы лучше в этой ситуации — сидеть или стоять? Он начал кашлять, всеми силами пытаясь скрыть свою неготовность к такому «ученику».
— Люблю Ницше, Иван Антонович, люблю... за его гуманизм люблю... Ещё люблю...
— Довольно! — рявкнул Иван Антонович.
— Чего это? — возмутился Свирид Петрович.
— Довольно, прошу вас... — у Ивана Антоновича начался приступ астмы.
— Но не того Ницше, которого где-то там кто-то напечатал... — как ни в чем не бывало продолжал Свирид Петрович, — а того Ницше, который главный свой труд написал уже потом... после... — Иван Антонович начал кашлять с кровью.
— Довольно! — умоляюще попросил Иван Антонович.
«Начал пить, глотай!» — Свирид Петрович был уже трезв, как больной, он преобразился... Иван Антонович продолжал кашлять, выплёвывая красные куски на пол. Что-то мешало ему откашляться как следует, что-то на горле. Он схватился руками за шею... когда ощутил скользкий и холодный ужас в своих пальцах... Гадюка... мерзкая, жирная, словно свинья, обвилась вокруг его горла. Иван Антонович зубами вцепился ей в горло. Не понимая никакого смысла в панике, гадюка, почти обиженная, поползла прочь... на стену. Горло освободилось. — Кхе! — изо рта вылетела ненужная частичка эволюции... Потом ещё, ещё, ещё... Иван Антонович запрокинул голову и завыл.
— Вот что случилось с Яковом-дьяконом! — Иван Антонович услышал голос с «небес». Он открыл глаза и увидел мерзкого Свирида Петровича над собой. Тот был весь в коже, с большими кожаными крыльями, в короне из желто-зеленого золота. Из его уст вырывался огонь вперемешку с раздвоенным языком страшного черно-синего цвета.
— Матушка, крапива! — закричал Иван Антонович, падая в пропасть. — Матушка, крапива! — он плакал чёрными слезами. Он не мог видеть. Глаза жгло. — Матушка! — но вот он ощутил на своём лице чьи-то тёплые руки. — Матушка... — руки ощупывали его... — Матушка... — потом они начали бить его по щекам... Иван Антонович проснулся.
Сверху на нем сидела Леся, его жена, и безжалостно лупила его по голове.
— Что ты!? Что делаешь?! — он начал ловить её руки. Когда она увидела, что Иван Антонович «появился», начала обнимать и целовать его.
— Ты мой хфилософ... пожгу твои проклятые книги!
На следующее утро Ивану Антоновичу стало лучше. Вчерашний день, почти до самого вечера, у него болела голова (наверное, давление), его немного тошнило, была какая-то сильная слабость... Леся была рядом с ним и не отходила ни на шаг. Дети, напуганные «татовым видением», не захотели даже гулять, тихо просидев весь тот день в своей комнате. Итак, когда прошла нужная ночь, Иван Антонович снял напряжение обстоятельств, рано утром поднявшись на рыбалку. Это был хороший знак выздоровления. Иван Антонович никогда (в жизни) не позволял себе ходить на рыбалку как на прогулку или спустя рукава. Он рассказывал, что его энергетический настрой влияет не только на рыбу, которая ни за что не поплывёт на... крючок, но и на всю природу («то есть на весь вселенную...»).
«Негативные последствия могут быть очень... негативными», — кивал он на пьяных рыбаков, с ночи разрушающих гармонию бытия.
Леся приготовила завтрак и, обняв своего любимого мужа, вздохнула с радостным облегчением, закрыв за ним дверь. Услышав железный крюк, дети просунули свои «слепые» лица в большую комнату. Леся кивнула и подтвердила:
— Да, на рыбалку...
Иван Антонович вышел за двор. Утро было очень тёплое (как для осени), поэтому Иван Антонович не обулся, а пошёл босиком к пруду. По дороге он начал вспоминать своё видение. Даже не вспоминать, а смотреть, как оно просыпается в его узкой (только для нужных вещей) памяти, раздуваясь, как пузырь. Перед ним появился Свирид Петрович в образе Ницше: «как это...? он (Иван Антонович) и сам не понимал». — Свирид Петрович что-то говорил, но ничего не было слышно, только губы вибрировали, словно струны...
«А что было страшного...?» — задумался Иван Антонович. Он забыл о «настоящем Свириде Петровиче», а о Ницше ничего и никогда не слышал, кроме того, что тот был где-то философом, а потом что-то случилось... — «Странно... день пролежал больной, слабый от ужаса, а теперь ничего не помню... Да оно всегда так с больными...» — вдруг обрадовался Иван Антонович, — «они же (больные) ничего не помнят! Помнят только, что было страшно, а что, где, как... Как Фома...»
— Нет, Фома помнил... — Эти последние слова как-то сами вывалились изо рта... с помощью языка.
— Какой Фома? — Иван Антонович услышал позади себя чей-то деревянный голос.
— Бурсак... — Иван Антонович посмотрел на «голос» и тут же понял: «Как это я не заметил его раньше позади себя, откуда он взялся, где ему было взяться?» — и тут из кустов, как из засады, появилась память о крыльях Свирида. — «Вот он... ужас!»
— Здорово, Ницше! — почти белый от страха Иван Антонович внезапно увидел Свирида Петровича, уже «чуть-чуть», с кривыми удочками и тоже босого. Несколько мгновений Иван Антонович глотал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. А Свирид Петрович всё это время смеялся и повторял:
— Чего ты, Ницше? Ты чего это, Ницше?
Они уже два часа сидели рядом и не разговаривали. Плохая энергетика всё-таки распугала всю рыбу, клёва не было. Свирид Петрович, поглядывая на своего соседа, несколько раз пытался открыть рот для разговора, но каждый раз попадал под молнии беспощадного жала глаз неприступного Ивана Антоновича. Рыбалка подходила к концу, когда Иван Антонович сам заговорил, обращаясь словно к рыбам:
— Чего это ты меня зовёшь Ницше, а, Свирид Петрович? — вопрос был внезапным, даже нежеланным. Уже почти трезвый Свирид Петрович немного испугался. Он, честно говоря, и сам этого не понимал, начал вспоминать, не вспомнил...
— Почему ты меня зовёшь Ницше, спрашиваю? — теперь настала очередь Ивана Антоновича исполнять желания. — Я спрашиваю... почему ты меня зовёшь Ницше? Спрашиваю в последний раз...
— Я не знаю, Ваня, — сорвался Свирид Петрович, — не знаю, где-то услышал...
— Что услышал? — не унимался Иван Антонович.
— Да это... Ницше.
— Где услышал? — Иван Антонович настаивал.
— Не помню, проклятая водка, не помню... — почти плача оправдывался, Свирид Петрович.
— Да как же это? — строго спросил Иван Антонович и тут же вспомнил «как это».
— Не обижайся на меня, Ваня, я не хотел тебя обидеть, я не знал, что это такое плохое... — проскулил Свирид Петрович.
— Что плохое? — теперь удивляться было время для Ивана Антоновича.
— Этот Ницше... — еле слышно пробормотал Свирид Петрович.
— Как это — этот Ницше? — Иван Антонович снова открыл рыбам рот.
— Клянусь, я не знал, что это такое, такое... вот такое... — Свирид Петрович сначала развёл руки в стороны, а затем опустил их.
— Ты что, Свирид Горілкович... это же человек! — Иван Антонович изо всех сил старался не потерять нить разговора.
— Да как же... ты человек, человек, я понимаю, разве я не понимаю... — Свирид Петрович уже начал хныкать.
— Да не я, не я, Ницше — человек... Ницше — это человек!
— Как это — Ницше человек? — Свирид Петрович, хотел было встать, но передумал.
— Долбень. Ницше — это человек, это такой человек, это философ!
— Хфилософ? — Свирид Петрович с недоверием посмотрел на сторожа.
— А как же! Это философ, философ — Ницше!
Свирид Петрович вдруг побледнел, потом покраснел и почти незаметно улыбнулся в усы.
— Что? — улыбка Свирида Петровича не осталась незамеченной.
— Я вспомнил, — теперь уже явно улыбнулся Свирид Петрович.
— Что ты вспомнил?
— Вспомнил, откуда я взял этого Ницше для тебя, — Иван Антонович молчал и смотрел, как Свирид Петрович вспоминал...
— Как-то в Харькове я видел двух пьяных студентов... Они уже шли домой... наверное. И вот, когда они упали, один из них, тот, что за него, падая, уцепился за товарища, потом уже... когда они оба упали... он, тот самый, сказал тому: «Эге... Ницше... хфилософ ты мой...» — Иван Антонович сначала удивился (чуть больше, чем нужно), а потом всё понял.
— Ты вообще замечаешь, Свирид, что у тебя ассоциативное мышление... строится исключительно на... водке, а?
— Я? — Свирид Петрович напрасно пытался испугаться серьёзного вопроса своего товарища.
— У тебя, мой дорогой Свирид, все связано с проклятой водкой. Ты даже мне наливал...
— Я, когда это? — Иван Антонович на миг остановился:
— Вчера.
— Вчера? — Свирид заморгал, вспоминая.
— Вчера.
— Но я же... — начал он.
— Наливал, наливал, — Иван Антонович покачал головой.
— Неужели? — что-то не сходилось в Свиридовой голове.
— Налил, а потом превратился...
— Я?
— Ты, ты... — Иван Антонович «возвращал долги», — превратился... в птицу, но...
— Капут! — Свирид Петрович схватился за волосы, — бросаю, бросаю...! А в какую хоть птицу? — вдруг спросил он.
— Лучше тебе не знать... — на этот раз испугаться получилось... почти по-настоящему.
— И что же я делал птицей, а?
— Ты мне про меня рассказывал, что я пью водку, да ещё и наливал... Я говорил тебе, Свирид, я просил тебя никому не рассказывать про Голгофия, то есть что это я... я просил тебя, просил? — Свирид Петрович опустил голову, — а ты начал болтать... Ты даже во сне всем разболтал...
— Где!? — Свирид Петрович открыл глаза так широко, что мог увидеть даже Америку.
— Где угодно! Слушай, мой дорогой приятель, если не хочешь, то и не пытайся... — отмахнулся Иван Антонович.
— Я хочу, хочу, но...
— Тогда вот так, — Иван Антонович положил руки на плечи Свирида Петровича, — если хочешь стать настоящим философом...?
— Хочу, Ваня, очень хочу... — Свирид Петрович сделал на лице что-то невероятное...
— Тогда бросай пить, Свирид, а то... если снова превратишься в птицу и... улетишь... свет за очи...
— Не улечу... то есть бросаю! — Свирид Петрович в эмоциях даже бросил удочку.
Получив столь нужное для своей совести покаяние товарища, Иван Антонович тут же перешёл к делу.
— Мы с тобой, Свирид, добудем... для... — Иван Антонович посмотрел вверх, пытаясь представить размеры добычи и тех, кому она достанется даром, — нет, сначала для себя, чтобы проверить, понимаешь, Свирид?
— Да, это... правда.
— Сначала мы сами всё это воспримем, обдумаем, попробуем, а потом уже община, или... может, вселенная... а что? — Иван Антонович незаметно улыбнулся, наблюдая, как за ним гонятся учёные, немцы с большими лавровыми венками, а он прыгает на крылатого коня и взмывает в воздух. Глупые немцы бросают свои венки вверх, а они, венки, грузом тщеславия падают на их лысые головы. Очень красиво и сладко стало на душе у Ивана Антоновича, и он решил позволить и Свириду попасть в мечту.