V
***
Проснулась я ближе к двенадцати. Как хорошо, что сегодня воскресенье и нет нужды куда-то идти. Настроение — закрыться в комнате навсегда.
Встав с кровати я обнаружила дичайшую крепатуру: тело ломило так сильно, будто меня били всю ночь. По сути, так и было… Не хочу вспоминать. Собравшись с силами, я пошла в душ, вновь попытавшись отмыться от вчерашнего поступка.
— Кэсси! — сквозь шум воды прозвучал голос мамы.
— Да?
— К тебе пришли.
Резко выключаю напор воды.
— Кто?
— Тебя ждут на крыльце, я буду в комнате.
Задорно хихикнув, мама удалилась, шаркая тапочками. Её тон не вещает ничего хорошего.
Вытерев мокрое тело полотенцем, наряжаюсь в пудровую толстовку и джинсовые шорты. Волосы оставляю распущенными, поскольку они мокрые, и спускаюсь вниз. Входная дверь была открыта, и фигура, застрявшая в дверном проёме мне очень не нравилась. Чёрт, только не это.
— Доброе утро, соседка.
Только Эмерсона мне не хватало с самого утра.
— Ты что здесь забыл?
— Как невежливо с твоей стороны. Я пришёл отдать дары свои и выразить искренние извинения за порчу имущества.
Театрально поклонившись, Кайл вытянул руку, в ладони которой лежала продолговатая коробка.
— Ты купил наушники?
— Естественно, леди, я же обещал, что принесу сегодня.
— Принёс? Молодец! Можешь идти.
— Как негостеприимно. Вчера, мне показалось, ты была куда более рада меня видеть. Особенно сверху.
— Заткнись!, — я испуганно обернулась в сторону дома, опасаясь зацепиться глазами за фигуру мамы где-нибудь неподалёку. Но к счастью, её здесь не было.
— Даже не напоминай об этом, — шепчу злобно, когда вновь разворачиваюсь к нему лицом.
— Да брось! Я же знаю, что тебе понравилось.
— Придурок, — выплёвываю, разворачиваясь на добрых сто восемьдесят. Естественно, Эмерсон хватает меня за локоть и вновь поворачивает к себе.
— Ненавижу тебя!, — мой голос пропитан злобой, если бы его можно было измерять температурой, то шкала бы давно опустилась к максимальному отрицательному значению.
— Да что ты?, — как же противно ты хмыкаешь. Хочется уничтожить тебя, стереть в пепел и развеять по ветру, чтобы никогда больше не видеть и не слышать,
— А по-моему я тебе безумно нравлюсь.
— Убери оскал, Эмерсон. Меня от тебя тошнит.
— Тошнит, говоришь? Ну-ну. Не ври хотя-бы себе.
— Смысл мне врать? Если бы я хотела всю оставшуюся жизнь жить с чёрными глазами, я бы сказала, что без ума от тебя. Но я не мазохист. Терпеть тебя не могу.
— Я вижу, — вновь скалишься, от чего по твоим щекам полоснули скулы.
— Чего ты такой довольный? Бесит твоё удовлетворенное лицо.
— Тогда советую взглянуть на собственное.
В мою руку кладется карманное зеркало. Откуда оно у тебя, Эмерсон? Неужели и минуты не можешь провести, не глянув на своё отражение? Отрешенно смотрю в зеркало и застываю в ужасе. Мои глаза. Некогда небесно-голубые глаза тускнеют словно кто-то одну за другой выключает лампочки. Оттенок гаснет, превращаясь в безжизненно-серый, а после их поглощает тьма.
— Мои глаза… — выдавливаю едва уловимым шепотом. Эмоции на моем лице сменяются так резко будто кто-то запустил ускоренное в миллиарды слайд-шоу. А я всё так же смотрю на себя будто это может что-то исправить. Поверить не могу. Мои глаза… Они стали чёрными.