6.
Она нашла ответ позже.
Когда отгремела свадьба Нии, а потом и скандал из-за перевода Шеля, благодаря которому мама ненадолго оставила хлопоты о дочери и переключилась на сына. Когда засосы благополучно сошли, пояс превратился в «подаренный братом шарфик», и сама память о Проводах Солнца стала чем-то зыбким и туманным, как утренняя весенняя дымка.
Когда гостеприимная Айла, мать Нии, начала прозрачно намекать, что любому гостеприимству есть пределы.
Тогда мудрая Лелле взяла Саю с собой в дом Олле рода Улы, давней ее старшей подруги. Сначала они просто чаевничали в оранжерее мудрой Олле. Холодные лучи осеннего солнца освещали сад, пронизывая стекло настолько прозрачное, что почти можно было поверить, что над ними не потолок, а небо, и Саю любовалась диковинными растениями, которые вырастила Олле, пропуская мимо ушей разговор старших. Она привыкла к такого рода визитам, и уже давно не пыталась принять участия в беседах, как не пытается поразить окружающих остроумными замечаниями драгоценная брошка, призванная украшать платье почтенной матроны. Иногда, впрочем, приходилось отвечать на дежурные вопросы: умеет ли Саю играть на музыкальных инструментах? Да, Саю неплохо импровизирует на фортепьяно и арфе. А что насчет готовки? Мама научила Саю всему, что должна уметь хорошая хозяйка... Ухаживала ли Саю за больными?
И тут Саю наконец отвлеклась от пестрого листа тропического дерева, который рассматривала.
— Я... Не доводилось, мудрая Олле.
— О, дело нехитрое, — поспешно добавила мать, — Саю очень быстро учится.
«Чему?» — всплыло в голове паническое.
Она уже очень давно жила в ожидании... чего-то, и сердце в ее груди вдруг забилось бешено и неровно, будто лопнула какая-то сдерживающая пружина.
— Такая приятная и красивая дочь у вас выросла, милая Лелле, — сладко улыбнулась Олле и взяла руку Саю в свои, — такая вежливая, такая воспитанная... Ты же не против встретиться с Мерном, милая?
— Мерном?
Руки у Олле были холодные, ухоженные, едва тронутые морщинами, несмотря на возраст.
У Саю дрогнули пальцы, но с голосом она справилась и задала вопрос светским тоном. И, кажется, Олле это понравилось.
— Это мой отец, — пояснила она.
Еще секунду назад Саю могла бы поклясться, что человеческий рот не способен растягиваться так широко, но улыбка Олле становилась все слаще и слаще, и уголки рта вот-вот должны были встретиться с ушами.
— Мой несчастный, больной отец.
Олле бросила взгляд на стоящую рядом горничную. Та хлопнула в ладоши, и в оранжерею выкатили... коляску...
Саю не хотела смотреть, кто или что там сидело. Оно говорило скрипучим, жутким голосом, и на острые колени был накинут клетчатый плед. Никогда еще тугой воротник изящного платья так не врезался Саю в шею, никогда еще ей не было так тяжело дышать.
Оно что-то спрашивало.
Саю бросила все свои силы на то, чтобы сохранять пристойно-участливое выражение лица. Отвечать ей не пришлось: мама отлично справлялась с вопросами за нее.
Никогда еще она не встречалась воочию с такой древностью. Да, она частенько сидела с бабушками — но это были живые, активные старушки, а не эта... развалина...
Рот у Мерна рода Улы не закрывался до конца, и ниточка слюны стекала на подбородок, и сиделка иногда брала платок и оттирала ему воротник. Зубов не хватало, и говорил он невнятно: иногда Олле приходилось вмешиваться и пояснять, что же именно он имел в виду.
Блеклые глаза смотрели куда-то мимо Саю, куда-то за ее плечо, и Саю боялась, что старый Мерн видит там ее мертвых предков, с которыми скоро породни...
Породнится?
Породнится?!
Разве она недостаточно красива, воспитана и талантлива, чтобы мама нашла ей кого-нибудь помоложе?
Она бросила взгляд на Лелле. Лелле улыбалась и кивала словам Олле, совершенно не обращая внимания на панику дочери.
— Здравствуй, мама! — прервал очередное старческое бульканье молодой — а по сравнению с голосом Мерна и вообще мальчишеский, — голос.
Саю посмотрела на мужчину, легкой походкой спешащего к столику по дорожке оранжереи. Свет, ложившийся на его темные, почти черные, волосы, по-жречески убранные в длинную, до пояса, косу, придавал им синеватый оттенок. Никакой седины! Ярко-синие глаза под густыми бровями смотрели осмысленно и внимательно, никакого старческого моргания. Да ему и тридцати, наверное, еще не было — этому сильному, здоровому, молодому мужчине.
Саю поспешно допила чай, смачивая пересохшее горло.
Слава Богине! Слава Богине...
Ей стало стыдно за свои страхи. Молодой жене надлежит заботиться о престарелых родственниках мужа, разве может быть иначе?
— Здравствуй, сынок, как служба? — светски поинтересовалась мудрая Олле, — Все ли хорошо?
— Все отлично, мам, — мужчина поклонился Мерну, — здравствуй, деда.
Он легко подвинул себе тяжелый дубовый стул и сел, откинувшись на спинку. Саю поежилась под его оценивающим взглядом. Лицо у него некрасивое, надменное, нос крючковатый, как у ворона. Неприятно. Но... все лучше, чем старик.
— Здравствуйте, мудрая Лелле. А это?..
— Моя дочь, мудрый Рео. Ее зовут Саю. Саю, поздоровайся.
— Здравствуйте.
— Какое сокровище! — Рео хлопнул в ладоши, и нефритовые жреческие четки на его широком запястье щелкнули в такт. — Какое сокровище достанется моему дедушке!
Все оставшееся время все силы Саю уходили на то, чтобы не разреветься. Она кивала, когда ее что-то спрашивали, и даже улыбалась в ответ на улыбки, но в горле стоял горький ком и в глазах так щипало, что она совершенно не следила, на что соглашается и кому же улыбается.
Только когда они с Лелле сели на такси до дома, у нее хватило духу, чтобы спросить у мамы:
— И за сколько ты меня продала?
— Не волнуйся, Саю. Это очень хороший дом.
— Что я сделала не так?
— Очень знатный род, хорошая семья. Ты будешь жить, как принцесса, Саю.
— Я не понимаю...
— Вырастешь — поймешь, — отрезала мудрая Лелле.
Но Саю не понимала.
Лишь одно она знала ясно: она не хочет этого брака.
Может, не знай она, как бывает иначе, она бы и согласилась. Но она видела ту нежность, с которой смотрели друг на друга Ния и Анген; она помнила, как беззаботно пляшут огневики, и сильные руки на своей талии; она вдруг ярко представила, как мудрая Олле сажает ее в огромный горшок в оранжерее, и засыпает землей, пахнущей пылью и старческой мочой.
«Вырастешь — поймешь».
Лучше она повесится, чем будет так расти! Что угодно — лучше!
— Шель, — заплакала она дома, уткнувшись брату в плечо, в первый раз в жизни перед ним разревелась, — Шель! Я лучше умру, Шель! Лучше умру! Пожалуйста... пожалуйста, сделай что-нибудь, что угодно, пожалуйста, Шель!
И Шель сделал.