Девятка (не «Балтика»)

 — Женя, может, хватит пить? А то заплатить не можешь, а пьёшь столько, что Антону мы тебя потом отдадим... трезвой, блядь! Как ты вообще не пьянеешь?

Странный вопрос напрашивался на странный ответ, но я понимала, что раз пацаны сказали мне пить сколько влезет, то я выпью буквально всю «Балтику», что они купили, думая, что я обойдусь всего одной бутылкой. Как пелось в одной песне «я всего лишь простая русская девчонка, у меня в кармане бутылка водки», и пускай русской я совершенно не выглядела, внутри я таковой была. Евгения Викторовна Ким, а если на корейский манер, то Дженни Ким, и плевать, что не иначе как «Жека» во дворе меня не зовут, а если и зовут, то только бухать. Я развела руками на слова Володи — Антон приедет и заберёт меня в бабушкину квартиру с шикарными коврами на стенах и въевшимся в пол табаком, а у них самих из девятки только «Балтика», а из девчонок только ласковое пение очередной певички, которая будто в исступлении орёт «Любимый!» из колонки.

А я душой в две тысячи семнадцатом, где трава зеленее, небо чище, Ларин и Джарахов попиздились в баттл-рэпе, как Оксимирон и Слава КПСС (и слава самой КПСС тоже, пускай Союз развалился и напоминание о нём сохранилось лишь в квартире моего любимого Антона) и начала подниматься с колен русская музыка. Мне их Мии Бойки не нужны, из девчонок я слушала только Dead Blonde, потому что актуально — мой мальчик тоже едет на девятке, причём не куда-то там, а за мной.

Антон Ким, или же Ким Тэхён, был таким же студентом, как и я, беззаботно прожигающим лето в Курортном районе Петербурга, где много отдыхающих даже среди жителей города. Здесь красиво: Финский залив, сверкающий на солнце, горячий песок и сосны, стоящие настолько давно, что даже моя прабабушка, первая перебравшаяся в Союз из нашей династии, их видела и оставила о них даже записку в дневнике. Запись была примерно такого содержания: «Ненавижу, блядь, сосны — не горят, дыма летит много, так ещё и иголки в жопу втыкаются». Такая вот у меня была прабабушка, мама говорила, что она будто бы во мне переродилась, потому что мне слово — а я два в ответ. Чувства юмора не скажу, что не занимать, но я очень любила слова с двойным значением и даже один наш диалог с Антоном, когда мы только стали встречаться, говорил о том, насколько я его любила (и юмор, кстати, и Антона):

— Дорогой, хочешь сосну? — Тэхён тогда сделал такую гримасу, что я действительно подумала, будто он ждал с утра не сочного омлета, а смачного минета, и потом он кивнул. — Держи! — и показала на первое попавшееся дерево, отливающее янтарём. — Бесплатно, сердито, так ещё и пахнет!..

— Вообще-то здесь вырубка запрещена.

— А я и не говорю рубить. Просто прижмись и обними дерево.

— Я лучше свою любимую досочку обниму, — и Тэхён обнял меня.

Ох крику было! Весь Сестрорецк слышал от железнодорожной станции до кромки залива, у которого мы гуляли. Зато теперь это наше самое яркое воспоминание: Антон потом весь город облазил и даже в Петербург поехал, чтобы купить мне именно такие астры, как я люблю, и заказать клубнику в шоколаде. Я тоже перед ним извинилась — предложила ровно один фрукт и сказала, что мы оба будем молчать о наших досадных оплошностях.

— А мой мальчик едет на девятке! — я увидела знакомые номера вместе с тарахтящей машиной и побежала навстречу Антону, что уже глушил двигатель, рискуя заглушить девятку навсегда. Сам купил, как он говорил, на сэкономленные от обедов в средней школе (потому что обед в его лицее состоял буквально из говна и палок) деньги и при помощи подработок, где он выкладывался на полную мощность. Зато не насосал, не в кредит, и не в бывшем употреблении родителями — скорее, она могла принадлежать его дедушке, который умер лет за пятнадцать до его рождения. — Любимый, привет! — я чмокнула его в губы. — Ну давай, забирай меня скорей, увози за сто морей!

— Дамочка, вы кто, вам явно нет восемнадцати, — но на поцелуй ответил и даже приподнял, усаживая на капот. Машина была малость уставшая, потому я побоялась, что капот прогнётся и насадит меня на какие-нибудь провода, от чего я стану в буквальном смысле киборгом-убийцей. Киборгом — потому что в моё тело будут вживлены провода, убийцей — потому что из-за боли я буду слишком озлоблена на этот мир и людей вокруг. — Как тебе мой новый кадиллак?

— С пивом потянет, — сказала я. — Кстати, по поводу пива. Можешь за меня заплатить, а то я Володе заторчала рублей двести, а он не простит.

— Да блядь.

Любимый отдал пару купюр Володе, что, как всегда, начал хохмить по поводу того, что он приехал почему-то не на бутылке из-под пива, а Антон пламенно пообещал эту самую бутылку ему в жопу засунуть. Надо же, как они быстро нашли общий язык, до этого молчали, а теперь хоть посылать друг друга стали. Я скользнула с капота, как Тэхён подошёл ко мне, и плавно залезла на переднее сиденье машины, понимая, что ремней безопасности нет, подушек безопасности тоже, а значит, что и особого желания жить у нас с моим возлюбленным не было. Да и ладно, клянёмся же в любви до гроба вечно, глядишь, девятка и станет нашим гробом, пускай я хотела таковой с блёстками или же в форме сосиски в тесте из столовой. Есть много чего, что я люблю в этой жизни, и то, что мой отец, который работал в ритуальных услугах и вполне себе колотил гробы, мог мне сделать его с блёстками, приводило меня в восторг. Хотя, возможно, по поводу блёсток он загнул и не станет никогда такого делать, но я хотела.

— Тут ни ремней безопасности, ни регулировки кресла, я просто в шоке, — проговорила я. — Что в этой машине вообще есть хорошего?

— Подстаканники, — невозмутимо ответил Антон, — прям вот рядом. А ещё, если ты не заметила, у нас под ногами не просто коврики, а ковры. Мужик, что продавал, сказал, персидские, но мы их потом выкинем, так как воняют они примерно как смесь кошачьей мочи, содержимого канализации и желудка.

— А почему тогда не пахнет?

— Я достал твои вонючки, разлил по салону, а остатки вылил в багажник.

— Ты взял без спроса мои лимонные благовония из Испании и просто их вылил здесь?!

— Да. Куплю тебе новые. Когда, конечно, Испания для нас свои границы откроет.

Мы рванули с места с адским рёвом, и я вцепилась в бардачок, крышка которого сразу отвалилась, упав мне на колени, а следом и всё содержимое бардачка вывалилось на пол. Какая прелесть! А если я наступлю на пол слишком сильно, он отвалится или просто погнётся?

До квартиры Антона, которая досталась ему от бабушки, мы доехали без происшествий, что весьма странно и оттого приятно, и я вновь погрузилась в атмосферу, в которую хотелось вернуться с самого детства: в единственной комнате, что была и гостиной, и спальней, располагались старая мебельная стенка и ковёр напротив неё, висящий на маленьких гвоздиках, и пахло чем-то таким еле уловимым родным, что я повалилась на старый скрипучий диван и потянулась. Тэхён завалился рядом, притягивая к себе, и некоторое время мы находились в объятиях друг друга, а потом я звучно поцеловала его в нос.

— Знаешь, я когда сказала, что ты мой мальчик на девятке, пацаны не поняли, — проговорила я. — Подумали, что ты себе бутылку из-под «Балтики» в жопу вставил и пошёл...

— Видимо, у кого-то мысли ненадлежащего качества, — хохотнул Ким. — Да и хрен с ними. У тебя какие планы после написания диплома?

— Не сдохнуть, — смело сказала я.

— А у меня жениться на тебе, — я уставилась на парня так, будто у него в центре лба вырос третий глаз, и икнула. — Что? Машина есть, квартира есть, работа есть, только жены нет — хватай, пока фанатки кей-попа не забрали.

— Ты это типа сейчас серьёзно? — прошептала я. Молодой человек кивнул. — То есть ты будешь на протяжении всей оставшейся жизни слушать то, как я вспоминаю две тысячи семнадцатый, как вечно умничаю, говоря «Десять фактов о...», и как я ненавижу работать в магазине? — на всё это Антон кивнул. — Ты знал, что ты идеальный мужик?

— Ну, у идеальных мужиков квартира в новостройке и спорткар, а у меня квартира бабушкина да машина весьма бэушная, — Антон нахмурился. — Но ты что... согласна?

— Согласнее всех!

Тем тёплым летом началось наше «навсегда». И нет, оно не закончится, как и шутки про девятку, которая не «Балтика».