3. Город. Дерево. Я
— Ищи нить, — губы цыганки, высохшие и посеревшие, отвратительные, почти не шевелились. Сплюнул, жалея те две мятые, как её губы, купюры, что я сунул ей в руку с полминуты назад. Быстрым шагом, совсем не бросая взглядов по сторонам, не оборачиваясь, двинул дальше по улице, чувствуя спиной, что она не смотрит мне вслед, а всё так же равномерно глядит в стену.
В спину волнами бил ветер, и даже свитер под плащом не спасал от его холодных, цепких щупалец. Высокие стены ущельем нависали надо мной. Ассиметрично выглядывали из них прямоугольные зрачки окон. Кое-где шевелились на сквозняке рыболовные сети застиранных штор и гардин. Старый город, продуваемый, туберкулёзный, сигаретно-дымный, пьяный и серый. Полоса отчуждения, кругом опоясывающая центр, отделяя его, словно буфер, от промышленных зон. Где-то, на одной из этих параллельных и скучных улочек, в каком-то из этих дворов я встретил Марию.
Когда ветер дует не в нужную сторону, а установки погоды неисправны, производственный мёртвый дым оседает в этих дворах. Оттого серы стены, а лица неприветливы. Следующий день мало отличается от предыдущего, монотонная гусеница.
Справа выплыла тусклая вывеска: бар под названием «Бар два». Потирая замёрзшие руки, я вошёл, привычно толкнув покосившуюся и тугую дверь. Здесь концентрировался наружный мрак, словно втягивался внутрь, ставя отпечатки на стены, столики, людей.
Бармен Джон, которого на самом деле, когда-то давно, звали Николай, вяло отмахивается от мух.
— Не видел? — спросил я у него.
И, дождавшись, тихо, попросил:
— Водки.
Он наливает самую лучшую. Похоже, эта бутылка используется только для меня. «Столичная», прозрачная, но грязная за стеклом стопки. Впрочем, всё вокруг так темно и беспросветно, что на это просто плевать.
— Всё торчишь здесь? — спрашивает Джон, — Этот город тебя убьёт. Он не для таких, как ты, он для таких, как я...
— А что со мной не так?
Джон улыбается, сверкая из-за бороды золотым зубом:
— Ты, как же это сказать... Словом, слишком глубокий человек. То, что идёт мимо меня, неизменно проходится по тебе. Вон те ребята в углу, они похожи на тебя чем-то, глушат спирт, чтобы заглушить нервы. Ты сильней, уезжай. Брось ты эту бабу, мой тебе совет. Гиблое дело...
Я не ответил ничего, а Джон продолжил махать посеревшим полотенцем, периодически начиная протирать какой-нибудь страшный, потрескавшийся стакан, который, похоже, от этого только грязнел. Я вспомнил дуб, росший у нас во дворе, когда я был ещё ребёнком. Дерево было раскидистое, тяжёлое, тень от него двигалась лениво, и почти что не сходила со своего места весь день. Но я подрастал, а дерево усыхало, съёживалось, будто бы желало вновь стать жёлудем. Должно быть, оно добилось своего, потому что однажды, выйдя на крыльцо, я не обнаружил ровным счётом ничего — за круглой металлической оградкой была лишь сухая земля, из которой прорастала жёлтая, чахлая, но до ужаса живучая трава. Тогда мне впервые пришла в голову мысль, что кто-то просто спутал: плёнка фильма, для всех бегущая в одну сторону, для дерева почему-то моталась в другую. С тех самых пор, когда окружающее пространство начинает сжиматься, и тяжело дышать от этой серой хмари, мне хочется взять лопату, найти тот двор, и копать. Рыть землю, пока не найду. Рационалистическая часть сознания твердит в такие моменты: «Ничего ты там не найдёшь!». Эти приступы паники стали последнее время слишком часты. Мария исчезла, и они обострились, как какая-то чёртова опухоль. Как ноющие к дождю суставы.
Я проглотил водку, не чувствуя вкуса, как воду. Всё это прошлое теперь кажется каким-то нереальным. Так, люди, которым пересадили сердце другого человека, внезапно начинают курить, хотя никогда этого не делали, им начинают нравиться, к примеру, прогулки под дождём. Будто не сердце пересадили, а нечто иное, какой-то чужой комок засел в груди. Теперь я их понимаю. Мне необходимо найти дерево, думаю я.
Опустошив ещё несколько стопок, я вывалился из бара в сгущающиеся межарочные сумерки, кивнув на прощанье бармену. Где-то здесь, неподалёку, должен быть магазинчик, торгующий спецодеждой и инструментами, в старом городе вообще много такого. Выпитое помогло мне замаскироваться, словно я стал ближе к этим стенам и невзрачным прохожим. Чернильно-фиолетовое небо спряталось за дымной вуалью. Фонари попадались редко, окружённые крылатыми чёрными насекомыми.
Я поднимаюсь, постепенно приближаясь к центру города. Арки порталов сквозят уже вполне холодным ночным ветром, я уже выше дымовой завесы — видно небо. Нужного магазина всё нет и нет — какие-то лавки сувениров, ломбарды, подвальные конторы и бакалейные. Руки замёрзли даже в карманах плаща, у меня всегда мёрзнут руки — что-то наследственное. Такая вот родовая печать. Но я всё-таки нахожу нужную лавку под названием «Старатель». Она прячется в переулке, тёмном отростке оживлённой и прямой улицы Красивостей. В сторону переулка указывает лишь жалкая картонная стрелка с трудноразличимой надписью.
Магазин уже закрывается, когда я пересекаю порог, шагнув из уличного мрака под свет керосиновой люстры. Хозяин — усатый здоровяк в джинсовом комбинезоне, перегоняет пыль метлой, стараясь загнать её в неосвещённые углы.
— Я уж было подумал, что сегодня клиентов вовсе не будет, — улыбается он, подняв голову.
— Кладоискательство вышло из моды? — спрашиваю я, оглядывая ряды лопат и разнообразных, совершенно мне незнакомых инструментов. Собственно, мне и нужна только лопата.
— Да, сэр. Увлечение прошло. Думаю вот закрывать магазин...
— Я бы на вашем месте подумал. Вот мне, к примеру, нужна лопата.
— Вы из тех ребят, простите моё любопытство, что раскапывают могилы? Ворошите прошлое, а? — он рассмеялся.
— Хотел бы ворошить, — киваю я, — Но не совсем так.
— Вы не ошиблись адресом, друг мой, — подскочив, он схватил меня за плечи и поволок куда-то.
— Вот! — хозяин поставил меня перед чем-то с длинной ручкой и широким лезвием на конце.
— Единственная в своём роде, уникальная, жаро- и морозостойкая иностранная лопата. Если купите, то в подарок получаете ещё и отличную каску с мощной горелкой.
Недолго думая, я согласился. Продавец завернул лопату в плотную бумагу, осторожно, будто восточную вазу тонкого фарфора, перевязал бечёвкой. Каску он уложил в коробку из-под обуви. Распрощавшись, я вышел в только набирающую силы сентябрьскую ночь, зябко кутаясь в плащ. Откуда-то долетала музыка, плохо слышная за шелестом. Я решил начать поиски своего двора завтра утром, а возможно и днём. Тут не стоило торопиться.
Я начал спускаться обратно вниз, и дымный полог поднимался, пока не поглотил меня полностью. На лестницах, на спусках, во дворах, на мостовой и редких усохших газонах лежал тонкий покров инея, неравномерный и волнистый. Столь же волнистая и полупрозрачная, как призрак, моя тень бежала впереди, ныряя в тёмные переулки, огибая слабые фонари, скользила по закрытым ставням и окнам, изнутри занавешенным одинаковыми шторами. Несмотря на однообразие, я всегда находил дорогу к дому, к жалкой скошенной комнатке-мансарде, мёрзлой и как-то по-особенному уютной от этой мёрзлости и скошенности.
Скрипучая лестница подняла меня к третьему этажу дома 3 на пятой Парковой улице. Никаких парков тут никогда не было, не было скверов с фонтанами, но в названии не звучало иронии. Ведь все знают: улицы именовались специальной вычислительной машиной, занимающей весь второй этаж мэрии. Я был там однажды — делал идиотский репортаж для паршивой рабочей газетёнки — несколько клерков крутили большую ручку, похожую на ворот колодца, — машина щёлкала, внутри неё что-то переключалось, корёжилось, скрипело. Нанизывались на штырьки какие-то дырявые карты, а под потолок по трубам бежал горячий пар, чтобы секундой позже вырваться из металлической трубы, наравне с флюгером венчающий черепичную крышу здания. Машина булькала и пыхтела, в конце концов выплёвывала жёлтый, пахнущий типографией листочек, на котором литерами старого стиля было выдавлено, к примеру, «проспект сталеваров».
Поговаривали, если прибавить достаточно мощности, нарастить машину на пару этажей, то она вполне сможет принимать осмысленные решения, заменив собой целый полк чиновников, а заодно и мэра. Сам градоначальник, говорят, боится машины до чёртиков, но избавиться от неё — не в его власти. Указом правительства, машина — оплот демократии и гласности — приписана к мэрии на веки вечные. Единственное, что сдерживает её рост — две пары сменяющихся караульных. Впрочем, на аппетиты машины просто не хватит городского бюджета — потребляемое топливо и так пожирает почти его треть.
Скрипнув дверью, я проскользнул в мансарду. Здесь не вполне темно — фонарь с улицы бросает внутрь метающийся свет. Я растапливаю печку и ставлю на огонь жестяной чайник. Скоро становится достаточно тепло, чтобы можно было снять пальто. Усаживаюсь на шаткий стул и жду кипения. Когда это, наконец, происходит, я снимаю чайник, ставлю на круглую деревянную подставку и благополучно засыпаю.