.
Деревьев много. Когда я просыпаюсь, вороны разлетаются в разные стороны, покидая оголтелые чёрные ветви.
Земля холодная, пустая, грязная, марает мне рукава и спину толстовки, а ещё в лесу, густеющим замёрзшими и тонкими стволами, переломанными ветками, как-то странно пахнет куревом.
Я встаю с постели и хватаюсь за первое, что попадается под руки. В глазах мутно, в голове мысли путаются, во рту странный привкус алкоголя и чего-то жжённого, да и в горле трепетались призывы рвоты, тошноты, тяжести. Губы щипало. Ужасно щипало, а ещё несфокусированный взгляд разглядел спину брюнета перед собой и дымку противно воняющих сигарет.
Ноги сами пошли вперёд. Неосознанно, словно под чьим-то влиянием руки потянулись к чёрным мягким волосам.
- Даже не пытайся, - проговорил брюнет – резко и твёрдо. Руки упали. – Ничего у тебя не получится.
Я прохожу мимо, прячу руки в карманы узких джинсов, поворачиваюсь и смотрю, разглядываю бледное лицо с синяками под глазами и губами ярко-алого оттенка, с задранным носом, и про себя вспоминаю, что этого парня, вроде как, звали хрюшка на немецком.
У него грязные шорты и ободраны коленки, а шнурки кед развязаны и плюсом мокрые. Свитер мокрый.
- Не думай, что я просто так любуюсь тобой и жду, когда ты проснёшься, - едкий дым срывается с губ, которые вот-вот истекут кровью. – Я хочу напомнить тебе, что сегодня я, чёрт возьми, ухожу.
Я смотрю на парня, смотрю, как в его взгляде крутится злоба и обида. Ненависть и ещё что-то, такое маленькое и такое скромненькое.
- Куда? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди.
- Куда подальше, дорогой, - ухмыляется парень.
Я оглядываюсь, осматриваю как будто мёртвую местность и утыкаюсь взглядом в небо – серое, густое и какое-то затягивающее своей обычностью и грустью. Тёмные и словно злорадствующие тучи клубились под дымом сигарет, и я слепо и слабо надеюсь на проливной дождь. Мерзлота пугает, закрадывается в душу, а от такого вида страшно передёргивает.
Я отрываюсь от неба и смотрю вперёд: напротив меня никого нет.
Мне холодно. Мне страшно. Меня морозит.
Я чувствую себя мертвецом, и нет, это даже не обман мозга.
Я не слышу пульса. Бренное тело не трепещет жизнью. Я ищу спасение в мире всего неживого, всего, что раньше было похоже на меня нынешнего, но предались размышлениям в сенсорной депривации.
Мысли о смерти опьяняют. Ледяные пальцы то и дело хватают горло, от мокрого страстного шёпота воротит и кружится голова, и мне хочется сбежать. Сбежать от всего этого. Сбежать и больше никогда не слышать ничего из этого.
«Погибни, ведь смерть – самая роскошная услада».
Я в стране ночных кошмаров.
Осенний бал, где из приглашённых – только ты и твоя жизнь. Пригласи её на вальс и сдержи немой крик, получив от ней отказ.
Не выпусти её пальцев из своих. Не лишись её нежнейших прикосновений.
Не укради её дурной поцелуй.
Сигаретный дым одурманивает. Я смотрю по сторонам, смотрю под ноги, смотрю вверх – я хотел бы оказаться в кромешной тьме ночи иль в лучах предутреннего рассвета, но к чёрту всё: к чёрту привычные метафоры и крылатые фразы, к чёрту романтику и к чёрту науку. Я хотел оказаться в мечте, когда находился в бесконечном ужасе.
Вам не важен сегодняшний день и вид за окном, а мне как раз-таки.
Хочу прижаться к тёплому и дышащему организму, обхватить жизнь своими руками, хочу раздражающий тон и чувствовать пропасть под ногами, хочу всего сразу в беспочвенном отсутствии – как вы это называете?
Его зовут Алекс.
Он ждал извинений.
Треск опавших ветвей, шорох листьев, сухой травы. Слабые руки тянулись к любви и уюту, но были исколоты и одарены шрамами, поэтому больше никогда никому не доверялись.
У каждого кровавого подтёка своя история. Хотите расскажу?
Мелкие порезы прямо под мягкой ладонью – детская глупость. Они скромные и едва заметные, но так значимы для их хозяина. Символ новой жизни.
А те, что дальше – дурацкая вспыльчивость. Каждый раз, когда кто-то обижал его, каждый раз, когда кто-то отворачивался от него, каждый раз, когда кто-то говорил ему «нет» - каждый раз рука становилась всё бледнее, а шрам – всё резче. Каждый удар давил на сердце всё сильнее, и вскрик срывался с уст.
Тот, что по прямой середине запястья – самый глубокий. Эта рана покрылась рубцами, а кожа до сих пор краснеет возле, словно навсегда свеж. Тогда Алексу сломали жизнь. Тогда Алексу пришлось терпеть боль несколько часов подряд, против своей воли, против своих желаний, и это не юношеский максимализм.
То, что приносит вам удовольствие, может иметь и плохую, отрицательную сторону. То, что может приносит удовольствие уже не вам, а другому сопернику.
Плач, боль, слёзы.
И после такого уже действительно хочется уйти из мира живых.
Ошибки, которые вы совершили раньше – это попытка довериться заново. Это как пройти тернистый путь и получить десятки, тысячи увечий, а затем улыбаться под дулом пистолета, надеясь на спокойный сон.
У Алекса мёртв отец. Мертва и мать. И на каждый вопрос, заданный о личных отношениях и с миловидной улыбкой на ликах прохожих, каждый получает ответ – «я не понимаю, о чём ты».
Он и в правду не понимает, что это значит – быть любимым. Правда забыл, что такое понятие вообще существует.
Может, стоит попробовать?
На запястьях ещё есть свободное место.
Ах, Алекс, мой юный мальчишка, зачем же придаёшь себя таким мучениям?
Как же опасен этот мир, куда ступила его нога, и как же глуп он сам. Как же наивен. Как же горько плачет сердце в пустой груди, когда вместо ласканий юнец получает оплеуху по щеке.
Как же обливается кровью сердце в пустой груди, когда вместо доверительного шёпота юнец оглушён тишиной.
Как же хочется сбежать.
Алекс Уольтер закрылся ото всего мира в ветвях живых гробниц, в рукавах мертвых осин. Склонив голову над чьей-то душой, он ластится к её устам и шепчет, будто ему вовсе не плевать.
Шепчет, как же жаль.
Шепчет сказки детям и призывает их любить друг друга.
Ведь он тот же ребёнок.
Рассудок потерян в сумраке дня, и свет, сошедший с божьих очей, едва одаряет лик Алекса теплом.
Дым горяч, и его шёпот тоже.
Так ошпаривает кипятком.
- Ты умираешь, Хён, - произносит монотонно юнец, вытягивая ноту ожидания из сигарет. – Смерть неизбежна.
Его глаза холодные, серые, но так согревают в мёрзлой земле.
- Смерть изящна, Хён, - юноша поднимается с места и бредёт, ломая под подошвой древесину. – Смерть изыскана и утончена. Смерть явится к тебе со всем своим великолепием, и ты восторженно вздохнёшь в последний раз.
Хруст ветвей – словно ломанные жизни. Каждую Алекс рушит сам.
Месть подаётся равнодушной и холодной.
- Старуха с косой, в тёмном плаще и с полым худощавым телом - это лишь выдумки, - Алекс наклоняется над моим лицом, но я больше не вижу его черт – всё скрывается за серостью дыма. – У неё будут твои глаза.
Ревность, тоска по дому – вот ингредиенты голоса Алекса Уольтера.
Ингредиенты его души.
- Жаль, что не твои, - ухмыляюсь я, и бред окутывает моё тело. Я ворочаюсь в нём, как в пухом одеяле, в домашний уют.
Всё, что я чувствую перед смертью – самое благородное чувство в грешном мире, и я искренне рад этому.
Всё, что я чувствую перед смертью – моя грязная любовь к Алексу Уольтеру.
Лицо Алекса Уольтера аристократически бледное, а губы нежны, как материнские.
Его удивлённый лик вознесут в святые, а наивно приподнятые брови станут символом ребячьей чистоты. Мы возведём ему алтарь и будем молиться, едва касаться губами щёк. Гладкая кожа век стала синюшной после блуда и блужданий, в период осознания своей несчастной жизни. Мы увековечим его взгляд и лишь проведём пальцем по его подбородку, поднимем голову и возвысим над нашими.
Отрекаясь от религий, мы воссоздадим посланника ада и наградим его короной из кроны деревьев.
Все ваши души так или иначе грешны, и мы никогда не искупимся перед Богом, никогда не станем чисты, даже если предадимся мучениям.
Алекс Уольтер – мученик. Он каждый раз лишал себя жизни, и теперь имеет право забрать вашу. Он станет посланником Сатаны, будет с холодом в глазах встречать вас у порога Ада, где вас согреют его руки.
Алекс Уольтер – сама Смерть. Он не изящен, не явился в великолепии, но вы наверняка в него влюбитесь.
Как я однажды.