Однажды у меня появился страх засыпать

Однажды, самым обыкновенным вечером, когда лет мне было совсем немного, я, тогда ещё ложившийся в десять часов вечера, одновременно с родителями, чувствовал огромное нежелание даже не спать, а просто-напросто ложиться в кровать. Сидя на стуле, я беспрерывно смотрел на громадный, этим вечером полный, бледно-сияющий диск луны. Он не казался мне загадочным, не вызывал восторга своим непостижимым величием, не манил своей особенной красотой. Он вызывал лишь крайнюю тревогу, некую панику, такую, будто под пристальным взглядом этого самого бледно-сияющего диска должно произойти нечто, нечто пугающее своей неизбежностью.

Потеряв всякое чувство времени, я ещё долго смотрел в окно. Луна не отпускала мой взгляд, казалось, с лёгкостью сковав и всё моё тело. Но, наконец, скрывшись за тучами, позволила хоть на несколько мгновений освободить его, освободиться физически, однако, совсем не почувствовать покоя.

Я спешно лёг в кровать и то ли от собственного нежелания, то ли от мыслей и чувств меня переполнявших, долго не мог уснуть. Вертелся с боку на бок, закутывался в толстенное одеяло и чуть ли не сбрасывал его на пол, менял местами и переворачивал подушки, тогда, из-за проблем с шеей я действительно спал на двух. Заснуть мне не помогло ничего.

Не помню, в какой именно момент это произошло, не помню, какому количеству времени потребовалось пройти, чтобы царство Морфея, всё же, отворило передо мной свои ворота и обессиленный я смог протиснуться вовнутрь.

Но не был мой сон долгим, ибо закончился скоро, глубокой ночью, в жгучем поту. Закончился от того, что сердце моё в лихорадочном безумии нестерпимо желало как можно скорее покинуть тело, закончился от того, что чувствовал я ту самую тревогу, ту самую панику, теперь лишь с единственным отличием – ужасающим их размером, после пробуждения лишь увеличивающимся. Я дрожал, дрожал неосознанно, бесконтрольно, будто на самом лютом морозе, каждой мышцей всё сильнее и сильнее впивался в кровать, не имея возможности самостоятельно пошевелить даже пальцем, при этом совершенно не понимая причины возникновения у меня подобного состояния.

Испуганный, рыщущий спасения взгляд мой, минуя внушительный простор комнаты, был направлен прямо вглубь тёмного, полупустого коридора. Безмолвные зеркала, одинокая тумба, недавно подаренные матери цветы - астры, стоявшие на ней в граненой вазе: очертания всего, что находилось там, были видны так явно, так явно каждая чёткая, видимая мной линия внушала мне непреодолимое чувство животного страха, будто представляла прямую для жизни угрозу.

Далее, быть может, я находился лишь в бреду бурных эмоций, но всё то, что я увидел тогда, было действительно, существовало наяву, было досягаемо мною и именно поэтому, до сих пор, так чётко сохраняется в памяти

Среди статичных очертаний предметов я начал находить новые, всё никак не желающие оставаться на месте, до мучительного трепета подвижные, очертания высокого силуэта, словно бродящего по коридору, беспокойно, но, не издавая ни единого звука. Сердце моё не знало усталости и, казалось, билось с ещё большей силой, чем прежде. Каждый удар его разносился многократным эхом по всему теперь замершему телу. С каждой секундой моих наблюдений чувство страха неминуемо увеличивалось и, вскоре, достигло своего апогея.

Силуэт прервал движение. Он остановился посередине коридора, ровно возле той одинокой тумбы, очертания которой, прежде, виделись мне так явно. Не было различимо ни одежды на нём, ни частей тела, ни даже его лица, но ощущение того, что чужой, словно пожирающий меня, взгляд исходил именно от него, не покидало ни на миг.

Я смотрел туда, смотрел долго, смотрел без возможности отвернуться, без возможности сомкнуть веки. Постепенно, от жара, я переставал чувствовать собственное тело, переставал воспринимать что-либо физически, даже то толстенное одеяло, бывшее мне через силу подъёмным, тогда не имело для моих рук веса. Более того страдало моё состояние ментальное: я начал сомневаться в факте действительности своей жизни.

Я говорил, я что-то разборчиво говорил, я звал на помощь, я сдавленно кричал изо всех последний сил, пока не начал чувствовать, что от крика задыхаюсь. Действия мои, всё же, возымели эффект. Мне было еле слышно, как в комнате по соседству, где спали в то время мои родители, раздаются неспешные шаги. Вскоре, в дверном проёме показалась мама. Впервые за ту ночь я испытал радость, радость от того, что сейчас всё подойдёт к концу и весь одолевающий меня, неописуемый ужас бесследно исчезнет.

Она спокойно подошла ко мне, несколько наклонившись, со всей нежностью поцеловала в лоб, мягко прошептала: "Всё хорошо" , - и взяла за руку. Рука её, в отличие от всего до этого меня окружающего, была так явно ощутима, так явно, с единственной надеждой за неё хватаясь, я чувствовал её тепло, но всё ещё видел, видел за ней тот непроглядный силуэт.

Проведя со мной немного времени, она, не смотря на многочисленные просьбы, мольбы не оставлять меня тут одного, выпрямилась и спешно вернулась к себе в комнату. Провожая её опасливым взглядом, я не мог не обращать внимания на то, что он всё ещё находился там, в коридоре.

Жар начал отступать, измученному телу возвращалась прежняя чувствительность, я наконец мог повернуть голову к противоположной от двери стене и закрыть мокрые глаза.

К счастью, я не запомнил момента своего в сон падения, но отчётливо запомнил то, что даже так, когда пугающий силуэт был для меня невидим, я чувствовал. Чувствовал его взгляд, взгляд всё также чужой, не прекращающий попыток сожрать меня, из-за чего в моей же голове меня не переставала преследовать та крайняя тревога, та паника, будто всё ещё поджидающая чего то неизбежного.

На утро, рассказав о случившемся родителям, я не получил ответа большего, чем: "Подобное лишь твои детские выдумки". А немногим позже мне сообщили, что ночью криков моих так никто и не слышал, ночью ко мне никто так и не приходил.