Глава1. О Синайских заповедях
«О девятой Синайской заповеди» —"Не лги"
"Любимое занятие дьявола"– Врать.
«В уголовном кодексе лжесвидетельством называется дача ложных показаний в суде. Но в Священном Писании рамки понятия гораздо шире.
«Отцом лжи» принято называть дьявола, и не зря. Именно он убедил Еву съесть плод с древа познания, что обрекло людей на грехопадение.
Дьявол ненавидел людей, хотел навредить им, поэтому использовал самый грязный инструментарий для достижения своих целей.
На подсознательной доверчивости людей и играют искусные лжецы.
Ложь становится оружием, с помощью которого достигаются приземленные, но перекрывающие дорогу к Богу,— цели.»
*****
Священник заканчивал вечернюю молитву, когда тишину церковного зала нарушил чёткий, раздражающе громкий стук каблуков. По сводчатому холлу звук разнёсся эхом, нарушая сакральный покой.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного... — прошептал он на выдохе.
Навстречу вошедшей женщине торопливо вышел епископ Джанелли, Антонио Мария.
— Buona sera, signora. Простите, но церковь уже закрывается, — проговорил он учтиво, хоть в голосе чувствовалось раздражение.
Женщина, едва войдя в стены храма, тут же начала лгать.
— Простите мою наглость, святой отец, но мне очень нужно исповедаться.
Я не займу много времени, — тревожно прошептала она.
С другого конца зала, не поворачиваясь, отозвался второй священник:
— Ступай. Ожидай в кабинке.
«Не лжесвидетельствуй...» — всплыла в памяти девятая заповедь.
Врать было частью её профессии. Но здесь, в этих стенах, ложь ощущалась особенно хрупкой и неправильной. Входя в исповедальню, она лихорадочно выдумывала, в чём может «покаяться». Признаться по-настоящему... было страшно.
Священник с усталым вздохом опустился на скамью. Тёмный занавес скрывал его лицо. Лишь силуэт и голос, звучащий глухо:
— Вы ведь даже не католичка...
— Зачем вы здесь? Только не прибегайте к любимому занятию дьявола — лжи.
Она растерялась. На секунду.
Но здесь, в отличие от православной церкви, между ней и священником была стена.
За крошечным окошком — только голос и тень. Это давало ложную безопасность.
— Я согрешила, отец.
— И да, вы правы. Я не католичка.
Ежедневно он слушал исповеди грешников. Направлял их к покаянию.
Но в последнее время чужие, липкие грехи словно просачивались внутрь него, вытесняя чистые мысли. Грешники приходили каяться, а он — начинал тонуть в их мраке.
Она должна была начать исповедь. Но он перебил, монотонно, будто сам себе:
— Все мы не без греха. Кто-то — в меньшей степени. Кто-то — в большей...
А она и не хотела исповедоваться. Хоть и была не безгрешна.
В её сумочке лежал привычный инструмент — записывающее устройство.
Оно давало ей чувство контроля.
— Даже вы? — спросила она. И почти испугалась своей дерзости. Он усмехнулся.
На мгновение ей показалось, будто они поменялись местами.
— Надевая рясу, мы не перестаём быть людьми. И снимая — тоже, — ответил он тихо.
В его голосе было нечто, что зацепило её. Словно это признание предназначалось вовсе не ей. Девушка всегда верила, что священнослужители живут по законам Божьим.
Как и сама когда-то... верила. Но теперь, слушая этого священника, ей захотелось задать вопрос, который жёг изнутри: Какой грех стал его первым? Что он выбирает — каждый день, когда надевает рясу? Мужчина спросил вдруг:
— Вы собираетесь исповедоваться... грешница? Она усмехнулась.
— В другой раз, святой отец. Кажется, ваше откровение уже успокоило мою... душу.
Александра вышла так же стремительно, как и вошла. Священник остался сидеть в тишине, всё ещё не понимая: "Зачем православная девушка пришла в католическую церковь, чтобы исповедаться... и не сделала этого?"