Десятилетие клятвы.

Мотор тихо урчал, но Аделин не трогалась с места. Её руки лежали на руле, крепко сжатые, словно это единственное, что удерживало её от того, чтобы развернуться и выскочить из машины. Грудная клетка с каждой секундой сжималась всё сильнее, воздух в салоне был густой и тяжёлый, как перед бурей. Слабый свет от панели приборов освещал её лицо, высвечивая в глазах решимость, затенённую страхом.

Телефон зазвонил, и она вздрогнула, будто проснулась от тревожного сна. На экране высветилось знакомое имя — Кэролайн. Конечно. Кто ещё мог звонить в этот час? Кто ещё знал, что она вот-вот сорвётся?

Она нажала на зелёную кнопку, поднесла аппарат к уху, но не успела ничего сказать — голос подруги ворвался первым.

— Ты уверена, что хочешь сбежать? — Голос Кэролайн звучал приглушённо, но с отчётливой тревогой. — Куда же ты уедешь, Аделин? Ты хоть представляешь, что ты делаешь?

Аделин смотрела прямо перед собой, в тёмную аллею, усыпанную опавшими листьями. Ночь за окнами машины была тёмной, густой, почти вязкой. Вся дорога впереди была поглощена ею, как бездна. И всё же в этой бездне было больше свободы, чем в стенах дома, чем в глухом голосе старейшин, чем в холодных глазах вампира, которого она даже не знала, но которому должна была принадлежать по велению древнего закона.

— Мне всё равно, Кэролайн, — ответила она ровно, но в голосе её вибрировало что-то глубокое, надломленное. — Я не выйду замуж за вампира, которого даже не знаю.

На другом конце повисла тишина. Только дыхание. Лёгкое, почти испуганное. Кэролайн знала, что значит нарушить правило. Богиня Троицы не прощает ослушников. Никто не прощает. Это не просто побег — это предательство клана, вызов самой системе, в которой они росли с детства.

— Я понимаю, — прошептала Кэролайн, с таким сочувствием, что у Аделин сжалось сердце. — Но, пожалуйста, будь осторожна. Если тебя поймают...

— Меня не поймают, — перебила она быстро, отводя взгляд к зеркалу. — Я не позволю.

Связь оборвалась. Не было прощания, не было слов поддержки. Только пустой экран и тишина. Она положила телефон на пассажирское сиденье, глубоко вдохнула и повернула ключ зажигания. Мотор взревел, как дикий зверь, вырвавшийся из клетки, и этот звук был почти утешительным.

Аделин медленно выехала с парковки, и колёса скользнули по гравию. Дальний свет выхватил из темноты узкую просёлочную дорогу, окружённую деревьями с голыми, как кости, ветками. Листья взметнулись вихрем, будто сама ночь пыталась удержать её, уговаривая остаться. Но она лишь сильнее надавила на педаль газа.

Город остался позади. Стая осталась позади. Жизнь, которую ей навязали — позади.

Впереди была только дорога, расплывчатая цель и растущая тревога в груди.

Ветер свистел в трещинах окон, бросая ей в лицо запахи осени и свободы: мокрая кора, дым, дикая трава. Она ехала без навигатора, без чёткого плана, с одним лишь знанием — нужно уехать как можно дальше, как можно быстрее. Найти границу мира, где её никто не найдёт. Где она не станет чьей-то женой. Не станет жертвой.

С каждым километром, который исчезал за спиной, она чувствовала, как нечто тяжёлое соскальзывает с плеч. Но вместе с этим в ней разгорался новый страх. Не за себя. За Кэролайн. За тех, кто мог пострадать за её выбор. За то, что ей придётся делать дальше. И всё же она не повернула назад. Не дрогнула.

Потому что хуже страха — только жизнь в цепях.

Потому что хуже бегства — только рабство под видом союза.

И пока машина неслась по ночной дороге, выныривая из одного поворота в другой, сливаясь с тьмой, Аделин впервые за долгие годы чувствовала себя живой.

В машине было душно. Воздух тяжело стелился в лёгкие, будто сама ночь пыталась проникнуть в салон и задушить её своим липким присутствием. Аделин сжимала руль так крепко, что костяшки побелели. Казалось, её пальцы срослись с кожей обода. Мотор выл, будто жаловался на судьбу, но она гнала вперёд. Вперёд, пока за окном не остались позади огни города, дома, её стая... и сама реальность, в которую она больше не хотела возвращаться.

Фары выхватывали из темноты лишь обрывки дороги. Лес с обеих сторон обступал машину, словно заговорённый — ветви гнулись, деревья скрипели на ветру, а густая трава вдоль обочины напоминала когти, вытягивающиеся к шинам. Небо над головой было чёрным, глухим, затянутым тучами. Луна исчезла за ними, как будто отвернулась.

Телефонный звонок стих. Кэролайн уже отключилась, но её голос всё ещё звучал в голове: «Ты уверена, что хочешь сбежать? Куда же ты уедешь?»

Мне всё равно, мысленно повторила Аделин. Лишь бы не выйти за него. Лишь бы не стать узницей.

Она не знала, где окажется. Её планы были зыбкими, как тень от фонаря на разбитом тротуаре. Но оставаться — означало умереть внутри. Она не собиралась быть игрушкой в политике крови. Не собиралась лечь под руку вампира только потому, что тысячу лет назад какая-то богиня решила, что так будет лучше.

Дорога стала уже. Капли дождя начали барабанить по лобовому стеклу. Всё начинало напоминать сон, или скорее — кошмар, от которого невозможно проснуться.

И вдруг, без предупреждения — тень.

Прямо на дороге.

Человек?

Нет... что-то большее.

Сначала — только очертание. Черта плеч. Неестественно выпрямленная спина. Лицо скрыто — но глаза... они смотрели прямо на неё, сквозь лобовое стекло. Холодные. Знающие. Ждущие.

Она вцепилась в руль и резко дёрнула его влево. Шины взвыли. Машину занесло. Её будто подбросило — потом развернуло, будто кто-то невидимый схватил машину и начал швырять ею по асфальту.

удар,переворот.
Боковое стекло — вдребезги.

Она почувствовала, как подушка безопасности выстрелила в грудь, как что-то острое резануло по щеке. В ушах зазвенело. Металл загудел от удара. Крыша вогнулась, мотор захрипел.

Секунда.Другая.
Тишина.

Она висела вниз головой. Всё в голове звенело, как после сильного удара кулаком по виску. Она попробовала пошевелиться — ремень держал крепко. Внутри всё горело. Лоб пульсировал. Из уха текла кровь. Но она дышала. Она была жива.

— Чёрт... — хрипло выдохнула она, нажимая на защёлку ремня. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Нажимала снова.И снова.
Пока наконец — щёлк.

Тело с глухим ударом опустилось на потолок машины. Она зашипела от боли, но знала — она восстанавливается. Кость в плече уже начинала срастаться, кровь в висках стабилизировалась. Она была оборотнем. Это было её проклятие — и её дар.

Она поползла к двери, но замерла, когда услышала звук. Не грохот. Не голос. А щёлк замка.
Кто-то был рядом.

Она почти не успела повернуться, как дверь распахнулась, и в проёме возник он — высокий, тёмный, как сама ночь. Силуэт был безошибочно знаком. Это не мог быть просто кто-то с дороги.

Её сердце мгновенно сжалось.

— Нет... — прошептала она, но тут же почувствовала, как грубая рука с силой вцепилась в её запястье и вырвала её наружу.

Она вылетела из машины, как выдернутая кукла. Гравий ударил в спину, в затылок. Ноги запутались в траве. Мир снова закружился. Её грудь сотрясалась от кашля, лёгкие не слушались.

Он стоял над ней.
Высокий. Тяжёлый. Как обломок горы.

— Алелин! — рёв прокатился по ночному лесу, будто гром, ударивший в самую землю. — Ты сошла с ума?!

Она едва успела поднять голову, и встретила его взгляд. Серый, как туман перед бурей. Полный ярости. Не боли — не страха — только контроля. И гнева.

Он навис над ней, будто бог кары. Волк в человеческом теле. Её отец.

— Ты думала, что сможешь просто взять и уехать?! — он рычал, как зверь. Его голос разносился далеко, пугая птиц, заставляя листья трепетать. — Оставить нас? опозорить нашу кровь?

— Я не хочу выходить за него... — прошептала она, едва слышно.

— Мне плевать,что ты хочешь,а что нет! — заорал он, приближаясь. — Ты — моя дочь!

Он схватил её за ворот и поднял, рывком, как будто она ничего не весила. Его пальцы впились в её горло, не до конца сжимая, но угрожающе близко. Её ноги болтались в воздухе, пока он не бросил её на колени перед собой.

— Ты думаешь, ты особенная? — прошипел он. — Думаешь, тебе позволено плевать на закон богини?

Он стиснул зубы, и его челюсть заскрипела.

— Я защищал тебя всю твою жизнь. Дал тебе силу. Имя. Кровь. А ты? Ты плюнула на всё. Решила стать ничтожеством. Беглой сучкой.

Аделин с трудом поднялась на ноги, дрожа, но смотрела ему прямо в глаза.

— Я не стану жертвой. Ни твоей, ни его. Я не выйду за того, кого не люблю. Я не подчинюсь...

Он отшатнулся, как от удара.

Его голос стал шёпотом, и именно в этом шёпоте звучала угроза, страшнее любого крика, — Я разорву твою волчью шкуру на части, пока ты не будешь ползать у моих ног. Пока ты не взмолишься вернуться.

Он сделал шаг. Потом ещё. Аделин отступила — один, два шага назад.

Вокруг сгущалась тьма. Лес стал казаться живым. Деревья — свидетелями. Земля — ареной. Волчий инстинкт внутри неё бился, кричал: беги. сейчас. или ты исчезнешь.

Она посмотрела на него в последний раз. И прошептала:

— Ну давай же. Снова посади меня на цепь и пытай,как будто я твой враг.

Рука отца метнулась к ней с такой скоростью, что воздух засвистел. Пальцы сомкнулись на её горле, сдавливая, подминая гортань. Кожа горела, будто на неё лили кипяток. Аделин вздрогнула, инстинктивно вцепилась в его запястье, пытаясь ослабить хватку, но его пальцы были как железные кандалы. Он рывком поднял её над землёй — её ноги оторвались от земли, и она захрипела, извиваясь в воздухе, как пойманный зверь. Глаза расширились, воздух стал роскошью. Кровь скакала в висках, и всё, что она слышала, — это бешеный стук своего сердца.

Он шагнул вперёд, волоча её за собой, как куклу. Его рука перекинулась на волосы, сжалась в кулак и потащила назад, будто ей не было ни веса, ни силы сопротивляться. Она упала на одно колено, затем на другое — острые камни впились в кожу под тонкой тканью брюк. Он не остановился — за шкирку, как щенка, поволок её по грязи, по гравию, мимо перекошенной машины, из которой доносился остывающий хрип двигателя. По дороге тянулась ало-коричневая полоса — кровь, её кровь.

Дальше — лестница, крутая, старая, и каждый шаг по ней отзывался эхом. Аделин спотыкалась, её босые ноги скользили, ударялись о ступени. Он не дал ей опоры. Не дал ни шанса, ни передышки. Просто тащил. Через чёрный проход, в освещённое тусклым светом фойе особняка. Дверь со скрипом распахнулась под его пинком. Воздух внутри был спертый, пропитанный пеплом и влажным деревом.

Мать и сестра появились в дверях столовой почти одновременно. Обе — в ночных рубашках, босые, испуганные. У матери побледнело лицо, губы дрожали. Сестра — младшая, едва подросток — прикрыла рот рукой, словно боялась закричать.

Но он, даже не глядя, махнул рукой — и всё в этом движении было как удар хлыста. Резко. С яростью. Со злобным безмолвным приказом.

— Назад! — выдохнул он, и в этом не было слов — только движение. Женщины отшатнулись. Мать прижала сестру к груди, закрывая ей глаза. Они исчезли из поля зрения, как тени, прижатые к стене страха.

Он открыл другую дверь — массивную, скрипучую, ведущую вниз. В подвал. Туда, где даже стены помнили крик. Туда, где когда-то она была заперта — без света, без надежды. Там пахло металлом, потом и страхом. Волчий аконит, страшнее любого яда, пропитывал воздух. Уже тогда, на пороге, она почувствовала, как он жалит лёгкие, въедается в ноздри, подкашивает ноги. Вдох — и тело отзывается судорогой.

Он швырнул её вниз по ступеням. Она полетела, как тряпичная кукла. Один, два, три удара об каменные ступени — и глухой удар о каменный пол. Спина, плечо, голова — всё одновременно. Мир вспыхнул белым. Потом — темнел.

Она зашипела, перекатываясь на бок. Тело не слушалось, но сознание держалось на грани, не давая ей потерять бдительность. Кости внутри трещали, но уже начинали восстанавливаться. Однако это не имело значения. Потому что сейчас боль только начиналась.

— Я ненавижу тебя. - прошептала она,но тот даже не услышал.

Тяжёлые шаги сверху. Он спускался — медленно, с наслаждением, словно каждый шаг подтверждал его власть. Под ногами у него скрипели старые доски. Аделин с трудом приподнялась на локтях, кашляя. В углу мелькнуло знакомое: железные кольца, вмонтированные в стену. Цепи. Толстые, ржавые. Она помнила, как они врезались в кожу. Как от прикосновения к ним шёл жар — потому что они были натёрты аконитом.

Он подошёл к ней, не торопясь. Угроза в каждом движении. Он знал — она не убежит. Сейчас — нет.

Он схватил одну из цепей и с резким движением защёлкнул её на её левой руке. Она зашипела от боли — металл обжёг, как огонь. Яд уже впитывался. Сердце застучало быстрее. Волчье чутьё отозвалось ужасом. Вторая цепь — на правую руку. Щёлк. Громкий, страшный, беспощадный. Теперь она висела на стене, скрючившись, словно распятая.

Он развернулся и направился к маленькому столу в углу. Там стоял кувшин. Керамический. Знакомый. Она уже знала, что в нём. И когда он поднял его, и жидкость заструилась в металлическую миску — мутно-зелёная, с запахом травы и гнили — она сжалась. Каждый мускул её тела инстинктивно напрягся.

Он подошёл ближе, держа миску в руках. Его лицо было спокойным, как у мясника, готовящегося к работе. Без ярости. Без крика. Только ледяное, мертвенно-холодное спокойствие.

Он встал перед ней. Молчание между ними было плотным, как бетон. Он наклонил миску, и первые капли аконита упали ей на кожу — она зашипела, как будто туда капали кислоту. Запястья задёргались, тело выгнулось. Дыхание сбилось. Кровь закипала.

Он зачерпнул ещё — и облил её целиком.

Она вскрикнула, впервые. Но не отдала крик полностью — только хрип, сдавленный зубами.

Он наблюдал за ней, как надзиратель. В его взгляде не было жалости. Не было и ненависти. Только превосходство.

Она сжалась, судороги прошли по телу, как волны. Каждый нерв, каждый дюйм кожи — пылал. Вены пульсировали. Она чувствовала, как яд растекается по телу. Как силу отнимают у неё — медленно, мучительно.

Он повернулся. Ушёл. Шаги стихли. Дверь закрылась.

Осталась только она.

И её клетка.

Из крови. Из металла. Из предательства.

И дыхание, тяжёлое, прерывистое, с каждым вдохом становившееся слабее.

Но она жила. Пока. Жила.

И где-то глубоко, под этой болью, под цепями, под слоем ядра и страха... разгоралась ярость.

****
Особняк Сальваторе с раннего утра напоминал осаждённую крепость — не от врагов, но от собственной нервозности. Гулкие шаги, хлопанье дверей, грохот посуды и раздающиеся по коридорам крики слуг сливались в одно сплошное безумие. Каждый уголок особняка кипел суетой. Кто-то натягивал свежие чехлы на кресла, кто-то развешивал занавеси, третий мчался по лестнице, прижимая к груди стопку шелковых салфеток.

Лестница была завалена коробками — изысканные ткани, коробки с драгоценностями, подушки ручной вышивки, ящики с вином. Вестибюль утопал в цветах, гобеленах и зеркалах, привезённых специально для «производства нужного впечатления». В воздухе висел резкий запах полироли, перемешанный с пряными восточными духами.

Мать Деймона, Лукреция Сальваторе, передвигалась по дому как буря. Её платья шелестели, оставляя за собой след тонкого французского парфюма, пальцы судорожно вжимались в ткань плана встречи, исписанную мелким почерком. Её голос раздавался отовсюду — из холла, со второго этажа, из кухни, будто она могла быть в нескольких местах одновременно.

Распоряжения сыпались одно за другим: перекрыть окна в восточном крыле, потому что солнце там "слишком хамское"; отменить поставку устриц — «мы не хотим накормить стаю отравой»; заново сервировать стол, потому что форма вилок её «угнетает».

На фоне всей этой лихорадки в центре гостиной царил спокойный эпицентр безразличия — Деймон Сальваторе. Он сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и лениво покачивал бокал с бурбоном. Свет люстры скользил по поверхности янтарной жидкости, отражаясь в его полуприкрытых глазах. Тень от ресниц ложилась на скулу. Он даже не взглянул на мать, промчавшуюся мимо него в пятый раз за последние десять минут, небрежно роняя: «Пусть выгонят повара, он недосолил соус!»

Он просто сидел.

Не торопился. Не вмешивался.

На столике рядом лежала газета, которую он лениво переворачивал пальцем, не читая. Иногда откидывался назад, делал неторопливый глоток и отпускал тяжёлый выдох — не от усталости, от скуки. Всё происходящее не вызывало в нём ни тревоги, ни раздражения. Это было далеко, как звуки с другой стороны леса.

Влетела служанка с тремя коробками, чуть не споткнулась о край ковра — он даже не поднял бровь. Другая, держа в руках охапку париков для подбора "соответствующего образа", мелькнула перед ним и, едва не задев, поспешно извинилась. Он не услышал.

Лукреция ворвалась обратно, хлопнув дверью, за ней тянулся шлейф ярости. Остановившись перед сыном, она вскинула руки, тяжело дыша:

— У меня сейчас сердце из груди выскочит, — выдохнула она, глядя на него с отчаянием. — А он сидит!

Деймон слегка повернул голову в её сторону, приподняв бровь, и снова сделал глоток. Ответа не последовало.

В дверном проёме, почти синхронно, появился Стефан. Он остановился на пороге, наблюдая за происходящим с видом человека, который с трудом удерживает смех. Плавно прошёлся вдоль стены, взглядом окинул мать, мчащуюся обратно в сторону кухни, словно шторм, и брата, вальяжно потягивающего бурбон.

Он опёрся плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди, и уголки губ поползли вверх.

— Главный бабник этого города женится, — произнёс он с лёгким смешком, качнув головой. — Вы можете себе такое представить?

Он указал подбородком на Деймона. Тот наконец взглянул на него, усмехнулся краем рта, но ничего не ответил. Только откинулся на спинку кресла и вновь погрузился в ленивое созерцание стеклянной гладкости бурбона.

За стеной снова послышались шаги, визг, грохот посуды. Слуга кого-то проклинал за разбитую вазу. Мать злилась на отсутствие заказанных живых скрипачей. Цветы в холле начали завядать — рано привезли.

А Деймон сидел. Спокойный, как тень. Пьяный не от алкоголя — от презрения ко всему происходящему.

Завтра прибудет семья Аделин.

А сегодня весь этот фарс разыгрывался без него.

Он поднял бокал к губам, сделал последний, ленивый глоток, и только тогда, лениво повернувшись в сторону брата, произнёс глухо, с сухим презрением:

— А что мне надо делать? Я и так сижу тут, как дрессированный пёс. Как вы и хотели.

Он поставил пустой бокал на стол и больше не сказал ни слова.

Лили застыла у двери, сжимая в руках очередную папку с образцами тканей — оборки, кружево, перламутровые оттенки, всё слилось в пёстрый, раздражающий калейдоскоп. Губы сжаты в тонкую линию, в глазах — молчаливая ярость. Её плечи дрожали, пусть даже она изо всех сил старалась сохранить достоинство. Это не была просто паника из-за встречи. Это было разочарование, сжатое до размеров тела, — тяжёлое, гулкое, на грани взрыва.

Она посмотрела на Деймона последний раз. Медленно. Будто ждала, что он хотя бы взглянет. Скажет что-то, хоть что-то, даже сарказм. Но он не отрывал взгляда от бокала, по-прежнему откинутый на спинку дивана, с безразличной скукой, с такой ленивой царственностью, что хотелось ударить.

Вздох.
Резкий поворот.

И хлопок двери. Громкий, как выстрел. Дом вздрогнул — где-то в прихожей задребезжали стекла в витрине, с потолка сыпанулся невидимый прах, часы на стене на секунду замерли. Молчание повисло в гостиной, густое, как старое вино.

Стефан первым нарушил его.

Он откинул голову назад и негромко расхохотался, почти лениво, как человек, наблюдающий за пьесой, которую уже видел десятки раз.

— Довели матушку, — проговорил он с неприкрытой насмешкой. — Видел бы ты себя со стороны. Такой неподвижный... Ты бы мог позировать для портрета: "Принц Невозмутимость". Только вместо трона — бархатный диван, а вместо скипетра — бурбон.

Деймон молча перевёл взгляд на брата, глаза полные тёмного огня, но в движениях оставался ледяным. Он отставил бокал, будто с неохотой, вытянул ноги и медленно встал. Потянулся, хрустнув плечами, затем шагнул к книжной полке, где среди томов о вампирской истории и пыли спряталась бутылка покрепче.

— А что мне надо делать, скажи? — его голос был глухим, хриплым от досады, но всё ещё сдержанным. — Бегать тут за матушкой с веером? Примерять смокинги? Тренироваться смотреть на невесту, как будто я не мечтаю удрать через окно?

Он налил себе ещё — плеск жидкости был неожиданно громким.

— Я и так еле сдерживаюсь,чтобы сбежать. Как вы и хотели, — произнёс он, обернувшись через плечо, и в его голосе прозвучала горечь. — Вот она — ваша дрессура. Свадьба, кольца, улыбки перед оборотнями. Разве не прекрасно?

Стефан усмехнулся, потирая подбородок.

— По-моему, ты чересчур драматизируешь, — лениво сказал он. — Это всего лишь встреча. С завтраком. И, возможно, парой волков с папочкой, который тебя ненавидит.

Деймон хмыкнул и опустился обратно на диван. Откинулся, будто весь вес этого вечера рухнул на его плечи.

— Завтрак с семьёй оборотней. Лучшее начало дня, — проворчал он.

На мгновение в доме снова повисла тишина. Только в соседней комнате скрипел пол — прислуга, запоздало таскающая коробки, кто-то тихо ругался из-за оборвавшейся ленточки. Где-то в подвале взвыла старая труба отопления.

Стефан потянулся к столу и взял одну из открыток, которую мать с паникой швырнула туда час назад — пригласительные. Бумага тонкая, как шелк, тиснение золотое, надпись выгравирована вручную: "Семье Сальваторе. Официальная встреча с Альфой рода Грейвуд. Протокол обязательный. Присутствие жениха необходимо."

— Нам разве не надо ехать выбирать твоей невесте кольцо? — вдруг спросил он, не поднимая взгляда.

Деймон поднял бровь, будто вопрос был настолько нелеп, что его даже не стоило проговаривать вслух.

— Кольцо... — протянул он. — Пусть выберет себе сама. Хоть с шипами. Всё равно это будет просто украшение на цепи.

Стефан рассмеялся. Деймон глотнул бурбона. А дом снова наполнился движением — торопливыми шагами, звоном фарфора, суетой перед бурей. А буря приближалась — в лице семьи Аделин, волчьего рода, и самой невесты, которую Деймон не знал... но уже чувствовал на себе запах её крови.

Он поднял бокал, наклонил голову, глядя сквозь янтарную жидкость.

— Дрессированный пёс, — прошептал он почти с улыбкой. — Вот уж точно.