Гамла Эншеде

Они молча сидели в машине. Слышался только звук, с которым «дворники» скользили по лобовому стеклу, и тихое потрескивание рации. Хуртиг вел машину, Жанетт с Юханом сидели сзади. В зеркало бокового вида она наблюдала, как по боковым стеклам льется вода.
Хуртиг свернул на Эншедевэген и бросил взгляд на Юхана.
– Я смотрю, ты в норме. – Он улыбнулся в зеркало заднего вида.
Юхан молча кивнул и отвернулся.
«Что же с ним случилось?» – подумала Жанетт и открыла было рот, чтобы в очередной раз спросить сына, как он себя чувствует. Но на этот раз она удержалась. Не надо давить на мальчика. Ее квохтанье не заставит его заговорить. Жанетт понимала, что он сам должен захотеть сделать первый шаг. Сколько на это понадобится времени, столько и понадобится. Может быть, он и не знает, что с ним произошло, но Жанетт чувствовала: о чем-то он ей не рассказывает.
Молчание в машине начинало становиться тяжелым, когда Хуртиг свернул на подъездную дорожку, ведущую к дому.
– Миккельсен звонил утром, – сообщил он, заглушив мотор. – Ночью умер Лундстрём. Я хотел сказать тебе до того, как ты прочитаешь об этом в газетах.
Жанетт ощутила, как внутри что-то сжимается. Из-за оглушительного стука дождя по ветровому стеклу ей на миг показалось, что они все еще едут, хотя автомобиль уже стоял у ворот гаража. Единственная ниточка, которая могла привести к убийце мальчиков, оборвалась.
Сильным порывом ветра с лобового стекла сдуло дождевые капли, кузов качнулся. Жанетт зевнула, чтобы отложило уши. Дождь стихал, и иллюзия движения исчезла. Пульс замедлился, стал как ручейки дождевой воды, что прокладывали себе путь по стеклу.
– Будь добр, подожди. Я быстро, – пообещала Жанетт, открывая дверцу. – Пойдем домой, Юхан.
Юхан впереди нее прошел через сад, поднялся по ступенькам, вошел в прихожую. Ничего не говоря, снял ботинки, повесил мокрую куртку и скрылся в своей комнате.
Жанетт постояла, глядя ему вслед.
Когда она возвращалась к стоящей у гаража машине, дождь уже тихо моросил. Хуртиг курил возле машины.
– Приобрел привычку?
Хуртиг, ухмыльнувшись, протянул ей сигарету.
– Так, значит, Лундстрём умер сегодня ночью, – сказала Жанетт.
– Да. Похоже, почки все-таки отказали.
Через два коридора. В ту же ночь, когда пришел в себя Юхан.
– Значит, ничего странного?
– Вероятно, нет, скорее – из-за лекарств, которыми его накачали. Миккельсен обещал, что рапорт будет утром, и... Я только хотел, чтобы ты об этом знала.
– Больше ничего?
– Вроде ничего особенного. Незадолго до смерти к нему приходили. Медсестра, которая его обнаружила, сказала, что вечером ему принесли букет цветов. Желтые тюльпаны. От жены или адвоката. В тот вечер, согласно журналу, только они и приходили.
– Разве Аннет Лундстрём не упекли в больницу?
– В больницу – нет, не упекли. Скорее изолировали. Миккельсен сказал, что Аннет Лундстрём в течение нескольких недель почти не покидала виллу в Дандерюде, за исключением дней, когда навещала мужа. Утром к ней приходили, сообщили о случившемся, и... Да, воздух там действительно спертый.
Кто-то принес Карлу Лундстрёму желтые цветы, подумала Жанетт. Желтое обычно символизирует слабость.
– Как ты? – спросил Хуртиг. – Здорово быть дома, да?
– Здорово, – согласилась Жанетт и замолчала. Снова задумалась о Юхане и наконец спросила: – Я плохая мать?
– Да ну, – неуверенно хохотнул Хуртиг. – Юхан же почти подросток. Сбежал, кто-то его подпоил. Он опьянел, все пошло черт знает как, и теперь ему стыдно.
«Хочешь просто приободрить меня, – подумала Жанетт. – Нет, не выходит».
– Иронизируешь? – Жанетт тут же поняла, что это не так.
– Нет. Юхану стыдно. По нему заметно.
Жанетт оперлась о капот. Может, он и прав, подумала она. Хуртиг барабанил пальцами по крыше машины.
– А что с женщиной из Бандхагена? – Жанетт сама заметила, насколько легко вернулась в роль полицейского. Как хорошо сосредоточиться еще на чем-то, кроме тревоги.
– Шварц допросил ее мужа, но я поговорю с ним еще раз.
– Я хочу присутствовать на допросе.
– Конечно. Но ты же не ведешь это дело.
– Можешь прислать мне на почту, что у тебя есть. Вечером прочитаю.
Когда Хуртиг уехал, Жанетт вернулась в дом, налила в кухне стакан воды и пошла к Юхану.
Мальчик спал. Жанетт поставила стакан на ночной столик, погладила сына по щеке.
Спустившись в подвал, она сунула грязную одежду Юхана в стиральную машину. Спортивная кофта, футбольные гетры. И рубашки Оке, которые еще оставались дома.
Высыпала остатки порошка, закрыла дверцу и присела перед вращающимся барабаном. Перед ней крутились обрывки прошлой жизни.
Жанетт думала о Юхане. Молчал в машине всю дорогу до дома. Ни слова. Ни взгляда. Он принял решение о ее дисквалификации. Сознательно выбросил из своей жизни.
Больно.
Вита Берген
София убрала квартиру, оплатила счета и постаралась привести в порядок расписание.
В обед она позвонила Микаэлю.
– Ты, значит, еще жива? – У него был кислый голос.
– Нам надо поговорить...
– Прямо сейчас не получится, у меня деловой обед. Почему ты не звонишь по вечерам? Ты же знаешь, как я занят днем.
– По вечерам ты тоже занят. Я оставляла сообщения...
– Слушай, София. – Он вздохнул. – Зачем мы это делаем? Может, просто плюнем на все это?
Словно онемев, София несколько раз сглотнула.
– Что ты имеешь в виду?
– У нас же явно нет времени встречаться. Так зачем упорствовать?
Когда до Софии дошло, что он имеет в виду, она ощутила огромное облегчение. Он опередил ее всего на несколько секунд. Он хотел положить всему конец. Просто. Без обиняков.
У нее вырвался короткий смешок.
– Именно поэтому я и пытаюсь дозвониться до тебя. Если минут через пять у тебя найдется время, мы поговорим.
После разговора София сидела на диване.
Постирать, думала она. Убрать и оплатить счета. Полить цветы. Закончить отношения. Практические дела сопоставимой величины.
Вряд ли она будет скучать по Микаэлю.
На столе лежала сделанная «поляроидом» фотография, которую она нашла в кармане куртки.
«Что мне с ней делать?» – подумала она.
С этой непонятной фотографией, на которой она – и все-таки не она.
С одной стороны, не стоит полагаться на воспоминания, в детстве Виктории Бергман все еще полно белых пятен, но, с другой стороны, София достаточно хорошо знала себя и понимала: детали фотографии явно должны пробудить в ней воспоминания.
Красная стеганая куртка с белыми вставками, белые резиновые сапоги, красные брюки. Так она сама никогда не оделась бы. Похоже, ее одевал кто-то.
Маяк на заднем плане тоже красно-белый, и от этого кажется, что фотография постановочная, с учетом цвета.
Из природного – только пляж со сломанными шестами. Пейзаж выглядит скудным: холмы, заросшие пожухлой высокой травой.
Снимок могли сделать на Готланде, может – на южном побережье Англии или в Дании. Сконе? Северная Германия?
Во всех этих местах она бывала, но не такой маленькой.
На фотографии как будто позднее лето, может – осень, учитывая, как одета девочка. Холодно, дует сильный ветер. У маленькой девочки, которая – она сама, улыбка на губах, но глаза не улыбаются. Если присмотреться, можно увидеть в них отчаяние.
Как фотография попала в мой карман? Лежала там все это время? Я машинально сунула ее в карман на Вермдё до пожара?
Нет, в тот день я была не в этой куртке.
Виктория, подумала она. Расскажи мне то, чего я не помню.
Никакой реакции.
К ней не вернулось ни одно чувство.
Квартал Крунуберг
Убийство – не такая уж обширная категория преступлений, но тяжесть этого деяния такова, что его можно с полным основанием назвать символом преступлений, из-за чего, в свою очередь, уголовной полиции особенно важно, чтобы убийства расследовались надлежащим образом и чтобы уровень раскрываемости был высоким.
В Швеции каждый год совершается около двухсот убийств, и почти в каждом случае убийцей оказывается человек из близкого окружения жертвы.
Лейф Карлссон по понятным причинам выглядел удрученным, когда Жанетт с Хуртигом вошли в комнату для допросов и уселись напротив него.
Степень подозреваемости Карлссона была самой низкой – «возможный подозреваемый», а Жанетт по опыту знала, что это определение можно применить практически к любому человеку.
Она открыла бутылку столовой воды, потянулась за диктофоном и порылась в папке с записями, которые сделала вечером, когда Юхан уснул.
Полицейские и Карлссон молча смотрели друг на друга.
Лейфу Карлссону было лет сорок, рост – чуть ниже среднего. Одет в темную куртку и плохо сидящие потертые джинсы.
Жанетт подозревала, что причина его начинающего округляться животика – сидячая работа, преподавание французского и английского девятиклассникам, а также все возрастающая любовь к жирным соусам и хорошим винам. На первый взгляд стоит исходить из его невиновности.
Лейф Карлссон выглядел как человек, который скорее выгонит надоедливую муху в окно, чем прихлопнет ее газетой.
Взгляд у него был упрямый, но Карлссон не казался агрессивным. По опыту Жанетт знала: люди, которые не чувствуют себя в безопасности или которых вот-вот раскроют, часто начинают вести себя агрессивно. Лучшая защита – это нападение, если ничего другого не остается.
Но Карлссону как будто нечего было скрывать, и он заговорил первым.
– Мне необходим адвокат? – спросил он.
Жанетт взглянула на Хуртига, пожала плечами и, повернувшись к Карлссону, спросила:
– Почему вы считаете, что он вам необходим?
– Полагаю, я здесь из-за Элисабет, но не очень понимаю зачем. Один из ваших коллег – Шварц, кажется, его зовут – уже допросил меня... – Он вопросительно вскинул руки, и Жанетт заметила, как у него блестят глаза. – Я никогда не был замешан ни в какой уголовщине и не знаю, что говорить.
– Появились новые данные, к которым у моего коллеги Шварца не было доступа.
Хуртиг дернулся, Жанетт притворилась, будто ищет что-то в бумагах.
Она кивнула сама себе, ожидая реакции Карлссона, но тот молча ждал. Хуртиг уже терял терпение.
Жанетт подняла глаза и начала:
– Какие у вас были отношения?
– В каком смысле? – Карлссон уставился на нее. – Разве этого нет в ваших бумагах? – И он указал на кипу документов.
– Разумеется, есть, но я хотела бы услышать об этом от вас. – Жанетт помолчала, формулируя вопрос. – Какими были ваши любовные отношения?
Карлссон покачал головой, возвел глаза к потолку и растерянно улыбнулся:
– Вас интересует, спали ли мы друг с другом?
– Именно. Так вы делали это? Спали?
– Да. Спали.
– Часто?
– Но какое это имеет... – Карлссон тяжело вздохнул. – Да, мы спали друг с другом так часто, как спят все, кто женат пятнадцать лет.
Часто – понятие относительное, подумала Жанетт.
В их последний с Оке год они спали друг с другом, может быть, раз в месяц.
А иногда и еще реже.
Жанетт вспомнила, как было, когда они с Оке встретились. Они проводили в постели все свободное время, едва успевая поесть. Но это было тогда.
Потом появился Юхан, пришли карьера, будни, и им словно перестало хватать времени. Жанетт почувствовала укол печали, подумав, с какой легкостью отношения могут превратиться в рутину.
Она подалась вперед, стараясь встретиться с Карлссоном глазами. Поймав наконец его взгляд, она пристально посмотрела ему в глаза и перевела дух.
– Или я рассказываю свою версию случившегося, или вы сами все рассказываете и мы заканчиваем.
– В каком смысле? – Карлссон явно с трудом удерживался, чтобы не отвести глаза. Капли пота пробились над верхней губой.
– Южная больница, приемная для женщин, подвергшихся насилию. Знакомо? – Жанетт видела, как Карлссон изо всех сил старается держать себя в руках, и поняла, что права. – Или вот группа «Женский дом» на Блекингегатан. Это было в марте, так?
Карлссон смотрел на нее пустым взглядом.
– Или служба неотложной помощи в апреле, а потом снова Блекингегатан. Еще два визита в Южную больницу. – Она подождала, прежде чем продолжать. – Хотите, чтобы я...
Лейф Карлссон всхлипнул и закрыл лицо руками.
– Хватит! – попросил он.
Хуртиг повернулся к Жанетт и скорчил непонимающую гримасу, покачав при этом головой.
Жанетт оттолкнула стул назад, поднялась и собрала бумаги.
– Думаю, мы пока всё. – Она посмотрела на Хуртига. – Пришли сюда Шварца, пусть закончит, что начал. Так будет лучше.