Глава 17
Иллеана Эванс.
Утро нового рабочего дня, по обыкновению, выдалось не самым легким для меня. Пока моя красная машинка неспешно ползла по всему протяжении неблизкого пути до острова Райкерс, я успела дважды проклясть свой сон общей длительностью час и сорок минут и трижды — тонкое пальто, никак не сочетающееся с резко упавшей температурой окружающей среды.
Словом, если кто вдруг озадачит вас вопросом «а кто это такой с разъезжающимися в сторону зрачками, красным носом и синими губами трясется от холода и никак не может сосредоточиться на дороге?» — смело отвечайте «Иллеана Эванс едет на работу!»
Видимо, что-то не то стряслось с обогревательной системой моего авто: недра средства передвижения оставались чуть менее морозными, чем воздух за их пределами. Небольшим спасением от обморожения мне служил лишь увесистый термостакан с крепким кофе, что я держала в левой руке и изредка подносила к своим оледенелым губам.
Да, все мои унылые жалобы на собственную неосмотрительность в плане выбора одеяния прямо говорят о том, что зима решила посетить Нью-Йорк уже в ноябре. Редкие хлопья снега дрейфовали в студеном воздухе с вальяжной неспешностью, но порой грубо подгонялись острым ветром, что в совершенно дерзкой манере периодически врезался в стекла моего Форда. Небо серело и гнулось к земле; тяжелые тучи путались в голых ветвях старых деревьев.
И я, среди всего этого погодного непотребства, пыталась придумать причины, по которым мне следует ехать на работу, а не повернуть обратно домой.
Собственно, причина пока что придумывалась только одна: Маркус Иствуд, переставший прикидываться загадочной задницей и пообещавший мне поведать о природе содержимого его сознания.
Только ради нашего с ним запланированного на сегодня разговора я тащилась сквозь навевающие тоску серые улицы морозного Нью-Йорка, подбадривая себя горячим кофе и мыслями о моем относительно теплом кабинете.
Чтобы как-то отвлечься от чувства онемения, что щекотало мои оледеневшие пальцы ног, я перебирала все доступные моему приемнику радиостанции и пыталась заинтересовать саму себя новостями, что эти станции озвучивали. Однако уже на анализе нынешнего состояния экономики я приуныла, а политические новости же добили меня окончательно.
К счастью, дорога до места работы уже настолько въелась в мою память, что порой во время вождения я могу позволить себе задействовать лишь часть внимания: тело мое помнит, на каких участках дороги следует сбавить скорость, а на каких следует быть особо бдительной. Я это к тому, что на очередном относительно спокойном отрезке пути я позволила себе погрузиться в собственные мысли чуть более, чем это возможно, занимаясь делом, требующим сосредоточенности. Собственный внутренний голос слушать было гораздо интереснее, чем рассуждения какого-то дяденьки со скрипучим голосом о великой демократической миссии нашей страны.
Несложно догадаться, о чем разглагольствовал этот мой внутренний голос: о том же, о чем он разглагольствует вот уже почти месяц. О Маркусе, черт его дери, Иствуде и его внезапном веселом недуге головы.
Собственно, отчасти причина моего короткого сна этой ночью кроется в той новой информации, которую я получила накануне и которую до сих пор не могу обработать. Вернувшись из ресторана около одиннадцати вечера, мы с Джеймсом, разумеется, уделили друг другу пару приятных часов — после чего жених удовлетворенно растянулся на кровати, оставив меня наедине с его мерным сопением и моими колючими мыслями.
Так и не сумев отмахнуться от назойливых раздумий, я мрачно побрела на кухню, чтобы уединиться с ноутбуком и чашкой зеленого чая.
Я переворошила целую кучу статей и выдержек из своих учебных книжек по теме расстройств памяти; даже посвятила несколько минут историям Ширли Мейсон и Билли Миллигана — но так и не пришла к однозначному выводу. Особенности проблемы Марка составляют настолько пестрый букет различных синдромов, что классифицировать эту проблему не представляется мне возможным.
На данной стадии моего знакомства с проблемой, я могу предполагать, что здесь все же имела место быть подмена воспоминаний о каких-либо негативных событиях (об убийстве, скорее всего?) на более приятные. Если сюда приплюсовать детские комплексы, связанные с политикой родителей в отношении своего ребенка, и вытекающее отсюда ощущение неполноценности своей личности, неприятия ее... Но все эти теории очень зыбкие и мало убедительные. Большей частью из-за того, что Маркус вполне себе трезво оценивает и анализирует свое состояние.
И кстати об анализе состояния. Если он действительно ничего не помнит, не понимает причинно-следственных связей своего нынешнего положения, то... черт возьми, какого же ему сейчас? Страшно представить, что чувствует человек, оказываясь в подобной ситуации. Человек, вырванный из контекста своего окружения, вынужденный восстанавливать все ниточки, что связывают его с этим миром, самостоятельно...
Жуть.
Все так же не включая внимания, я притормозила у перекрестка на пересечении Сто шестнадцатой и Мэдисон-авеню, выжидая появления зеленого огонька светофора и момента, когда все шустрые пешеходы перейдут на нужную им сторону. Потягивая необратимо остывающий кофе, я пробежалась взглядом по окружающей действительности.
Пепельно-серые и красно-коричневые здания Гарлема — относительно небоскребов Манхеттена совсем не высокие; просторные и нелюдные улицы; протестантская церквушка на углу, рекламирующая свою воскресную школу и реабилитационную программу для наркоманов; небольшой музыкальный магазинчик с потертой вывеской и табличкой «открыто»...
На последнем мой туманный взгляд остановился, и клубок предыдущих и настоящих мыслей в моей голове скрутился в прозрачную и размытую идею — которая, впрочем, обрела более четкие очертания, стоило загореться зеленому сигналу светофора.
Не раздумывая, я лихо вписалась в небольшой зазор между двумя припаркованными у музыкального магазина автомобилями, вызвав задорный плеск кофе в стакане. Мой рискованный маневр не остался без внимания со стороны других водителей: вслед мне прозвучало такое утверждение о, скажем так, дисгармонии женщины и ее водительских прав, за которое ярые феминистки уже кастрировали бы осмелившегося произносить такое.
И спустя несколько минут я выпорхнула из магазина с увесистым трофеем в руках и вновь поспешила к своему транспортному средству. Всю дальнейшую дорогу я пребывала уже в более возбужденном настроении, то и дело бросая взгляд на комфортно устроившегося на соседнем кресле неживого попутчика.
Попутчик этот, собственно, отправился вместе со мной на работу, что, естественно, вызвало множество вопросительных взглядов в мою сторону. Но мне было глубоко плевать на все округлившееся глаза, прямо и косо глядящие на содержимое моих рук — результат задуманного мной эксперимента интересовал меня гораздо больше.
...В общем-то, глаза Иствуда, зарегистрировавшие меня в поле его зрения, тоже выразили какую-то сложно объяснимую гамму эмоций.
— Иногда даже у меня заканчиваются слова, — сведя брови в выражении крайней степени конфуза, скептично оглядел он меня, раскрасневшуюся и запыхавшуюся, с ног до головы. — У нас еще около часа до официальной беседы, нет?
— У меня просто возникла идея, и... — сумбурно залепетала я на удивление дяди-охранника, с нескрываемым любопытством рассматривающего развернувшуюся пред его глазами сцену. — В общем... Сыграйте, — я протянула Марку принесенную с собой акустическую гитару.
— Вы магазин с утра пораньше ограбили? — не спеша принимать из моих рук инструмент, бесцветным тоном поинтересовался молодой человек, кивнув на украшающий гриф ценник.
— Я верну потом обратно. В смысле, я ее купила, но верну по чеку, — нетерпеливо дернула я рукой, чуть ли в лицо Иствуду эту гитару не пихая. — Пожалуйста, Марк! — добавила я в тон голоса немного плаксивости и удивилась самой себе. Вернее, своей по-детски отчаянной и бескомпромиссной нетерпеливости.
— Я же говорил: не умею, — все тем же голосом, не несущем никакой эмоциональной окраски, сообщил Иствуд.
В ответ я лишь скривила гримасу, призванную сказать нечто вроде «тебе сложно, что ли?»
На дне глаз Марка обозначилось некоторое потепление, и он коротко выдохнул.
— Я, вообще-то, левша. Праворукие гитары мн...
— Я знаю. Это леворукая, — я слегка улыбнулась, когда Маркус все же принял из моих рук инструмент.
— Откуда вы знаете? — поинтересовался он, мрачно глядя в мои глаза и совершенно не смотря на гитару в своей ладони.
— Зажигалку вы использовали левой рукой, — пояснила я. — Да и вообще много мелких действий — стоит лишь раскрыть глаза.
— Да вы опасная, — неуверенно пристраивая гитару на коленях и располагая пальцы в нужном месте, бросил Иствуд. — Длину члена по походке не определяете?
— О, зачем же такие сложности! Для выяснения подобных параметров я поступаю проще: подглядываю в душе, — я едко усмехнулась. — Ну! — нетерпеливо качнулась я на месте, всем своим видом умоляя молодого человека попробовать себя в музыкальной сфере.
Иствуд скользнул внимательным взглядом по своим рукам и гитаре, что они держали, и с неуверенностью и видимыми попытками осмысления процесса извлек из инструмента несколько звуков. Выглядел он при этом настолько сосредоточенным на выполняемом действии, что никаким профессионализмом здесь, конечно, и не пахло.
Несомненно, Иствуд мог бы и подключить свои актерские способности, чтобы выставить себя профаном в музыкальном деле, однако... Зачем? Причин не верить ему я совершенно не вижу, поэтому и действия его принялись мною за чистую монету.
Молодой человек еще пару раз коснулся струн и поднял на меня взгляд разряда «Ну и?»
(Глаза охранника тем временем все больше выкатывались из орбит).
— Вы сейчас абсолютно серьезно? — все же осмелилась я уточнить. — Это правда верх ваших умений?
— «Jingle Bells» еще могу, — Иствуд отложил музыкальный инструмент в сторону, пряча за маской серьезности сарказм и некоторое раздражение.
— Удивительно, — пара секунд — и я, даже и не задумавшись о соблюдении деловой дистанции, примостилась на кушетку рядом с Марком, вглядываясь в его глаза. — Ваш мозг, он... словно бы мозг совершенно другого человека. Каким-то образом случился настолько сильный сдвиг, что подверглась изменению даже имплицитная память, а ведь она...
— Не связана с эксплицитной, — завершил мою мысль Иствуд со спокойной, еле уловимой улыбкой.
— Верно, — выдохнула я, поразившись его осведомленности даже в этой области и раздражившись этому всезнайству одновременно. — При наблюдении за страдающими амнезией было отмечено, что полученные ими до болезни моторные навыки не исчезают подобно фактическим воспоминаниям, поэтому... Есть вообще хоть что-то, чего вы не знаете? — скривила я лицо в гримасу конфуза.
— Есть, — Маркус качнул головой, выгнув брови и поджав губы. — Все время забываю, как называется эта штука у основания ногтя, — он нахмурился, разыгрывая усиленную мозговую деятельность. — Ну, вроде кожи...
— К-кутикула? — неуверенно спросила я.
— Бинго, — молодой человек, пропустив пару мгновений для сопоставления услышанного слова с визуальным образом «вроде кожи» в его голове, звонко щелкнул пальцами. — Дебильное какое-то слово...
Я лишь набрала в легкие побольше воздуха, пользуясь паузой в разговоре для раскладывания по полочкам своих небольших выводов о проведенном эксперименте.
И если излагать мои выводы вкратце, то звучат они примерно так:
Что. За. Чертова. Хрень.
Пытаясь как-то отогнать мысли о том, что, вероятнее всего, сошла с ума тут я и все происходящее — мой веселый глюк, слепым взглядом я уставилась куда-то через плечо Иствуда, сквозь тонкие прутья решетки. Периферийным зрением я видела, что глаза Марка внимательно изучают мое лицо, да и кожа моя почти физически ощущала его тяжелый взгляд на себе.
Эта сцена могла бы быть неловкой, но почему-то не была.
Может, потому что длилась она не так уж долго? Секунд через десять мыслительной медитации моим глазам все же пришлось сфокусироваться: в камере напротив что-то шевельнулось.
— Господи, что с ним? — тихо шепнула я Иствуду, распознав в шевелящемся субъекте его малолетнего соседа по камере, тяжело переворачивающего свое тело на кушетке — с одного бока на другой.
Клянусь, что темные пятна на его бледном, тонком лице — не замысловатая игра света и тени, а кровоподтеки и ссадины.
Иствуд бросил неспешный, ленивый взгляд через плечо.
— Вам же говорили. «Приболел», — глаза его вновь скользнули по моим.
— Это он, что ли, раньше белье сортировал? — продолжая наблюдать за тяжелыми, неловкими движениями субтильного паренька, спросила. — Но это же... Что это за болезнь такая?
Марк ничего не ответил.
Ах да.
Он же не малолетняя сплетница.
— Ладно, я пойду. Сейчас обед по расписанию, если мне не изменяет память, — неловко улыбнулась я, выбросив из головы испорченное гематомами юношеское лицо. — Не хочу вас задерживать.
И точно — стоило мне отпустить последнюю реплику, как за пределами камеры послышались звуки набирающей обороты суеты: скрип железных решеток, топот множества ног и шумок встрепенувшейся от полусонного состояния толпы.
— Было бы ради чего «задерживать», — поднимаясь, бросил Иствуд. — О хорошо прожаренном стейке я и мечтать не смею, но эта каша с текстурой клея и запахом грязных носков... — чуть отходя в сторону, чтобы пропустить меня вперед, он покачал головой с видом истинного гурмана. Словно бы блюда прекрасней местной каши и не знает.
— Вы сказали «стейк»? — я чуть улыбнулась, смотря на Иствуда вопросительно.
Он лишь пожал плечом, подразумевая нечто вроде «а что тебя удивляет?».
— Просто я смотрела ваше интервью, и вы... вроде как вегетарианец, — пояснила я с коротким кивком.
— Что? — лицо молодого человека выразило искреннее удивление, смешанное с насмешкой над мною сказанным; когда же он понял, что я не шучу, то шумно выдохнул. — Блестяще. Музыкант, убийца-психопат, вегетарианец... — произнес он так, словно бы «вегетарианец» даже хуже, чем убийца-психопат. — Что дальше? Стриптизер?
***
— Что ж, — я свела лопатки, выпрямляясь, и моя трансформация в серьезного психоаналитика была завершена. — Как настроение?
Иствуд, покусывающий кожу нижней губы, чуть шевельнул бровью и подарил мне взгляд, выражающий легкую смесь скепсиса и раздражения. Подобным образом усталые родители смотрят на своих назойливых детишек, задающих слишком много глупых вопросов.
— Мы виделись меньше часа назад. Давайте пропустим формальности, — весь вид его, застывшее положение тела и остекленевшая мимика, говорили о настроенности на что-то не очень приятное, но неизбежное.
— А до каши со вкусом носков вы были как-то веселей, — мои плечо и уголок губ нервно дернулись, и я опустила взгляд на свой блокнот для записей.
— Просто пытаюсь держать в памяти, зачем вообще собираюсь вам что-то говорить, — низким, грудным голосом молвил Марк — мои глаза вновь поднялись на молодого человека, который, собственно, никак не изменился за те две секунды, что я на него не смотрела. — Это сложно, — один его глаз чуть прищурился, и легкая тень усмешки скользнула по лицу.
— Я ценю ваши старания, — похлопала я ресницами, натянув саркастическую улыбочку. — Так... мы остановились на том, что обнаружили у вас мнимые воспоминания. Следующим логическим шагом будет узнать в чем, собственно, воспоминания эти заключаются и что они значат, — я активно задействовала мимику и жестикуляцию — Иствуд же продолжал сохранять пуленепробиваемое выражение лица. — Поэтому предлагаю непосредственно перейти к вашим воспоминаниям.
— Сначала вы, — молодой человек лениво, скучающе моргнул — словно бы черные веера ресниц были слишком тяжелы для его век.
— Чего? — я непонимающе тряхнула головой.
— Ничего, — передразнил мой жест Иствуд, не забыв и голос свой поднять на несколько тонов выше, чтоб уж пародия совсем удалась. — Помните, о чем мы договаривались?
— Это нечестно! — негромко шикнула я, чуть подаваясь вперед, к сидящему по другую сторону стола, чтобы дядя-охранник не имел возможности слышать наше слишком неформальное общение. — Зачем? Зачем вам это нужно?
Иствуд, опустив уголки рта, повел плечами в жесте «ну, не знаю — не знаю...»
— Так это будет больше похоже на дружескую беседу, а не на допрос, — он вновь моргнул так, словно бы не против вздремнуть прямо сейчас.
Я по-детски поджала губы и прищурилась, смотря на Марка как на похитителя моей любимой игрушки.
— Хорошо, — сдалась я. — Что вы хотите знать?
— Почему психолог? — с видом абсолютнейшего безразличия бросил он мне вопрос в лоб в ту же секунду, как кончился вопрос мой. — Не похоже, что вас это интересует.
Я втянула щеки, и мой рассредоточенный взгляд расплылся по поверхности столешницы.
Все вопросы Иствуда — не в бровь, а в глаз, честное слово.
— Мой отец был хирургом, и родители хотели, чтобы я сделала карьеру в сфере медицины. Или в чем-нибудь близком к тому, — вновь обратилась я к сидящему напротив. — Так как особых планов на дальнейшую жизнь у меня все равно не было, я не видела смысла идти против их желания, — я сделала небольшую паузу, переходя к следующему абзацу своей биографии. — Впрочем, не стоит воображать, что я лишь безвольно плыла по течению: изначально я действительно была полна энтузиазма и горела желанием оказывать психологическую помощь. Только... несколько иной категории граждан. Не заключенным.
— А кому же? — Маркус чуть сдвинул брови.
— Я собиралась быть детским психологом, — выдохнула я и сама поразилась тому, как легко выскальзывают откровения из моего рта.
— Почему не стали?
— Мне легче работать с преступниками. Детей жалко, — кратко пояснила я, уповая на то, что Марк не станет больше углубляться в эту тему.
— Окей. Про вашего отца, — он, словно бы уловив мой посыл, ловко перевел беседу в иное русло. — Вы сказали «был»? — продолжая сохранять это свое беспристрастное лицо патологоанатома, задал Иствуд следующий вопрос.
— Эй, хватит! — шепнула я, пытаясь одновременно и выразить негодование, и говорить на частотах более низких, чем способны уловить уши охранника. — Вы специально задаете мне такие... болезненные вопросы? — глаза мои резкими движениями скакали по лицу Иствуда, и я отчетливо понимала, что веду себя в крайней степени непрофессионально, оголяя свои эмоции.
— Вы уже месяц этим занимаетесь по отношению ко мне, так что... — ленивая, вальяжная усмешка коснулась его рта.
Справедливо.
— Рак легкого, — неохотно сообщила я. — Слишком много курил. Пять лет назад отца не стало.
— Мне жаль, — язык Иствуда скользнул по его покрасневшей от недавнего близкого контакта с зубами нижней губе.
— Спасибо, — буркнула я, машинально зажимая в зубах губу вслед за молодым человеком. Моя спина отчего-то напряглась, а меж лопатками зажглась тупая боль. — Еще вопросы? — я постаралась выжать из себя мягкий, доброжелательный тон, однако звенящие нотки в моем голосе были похожи на предвестники слезливых интонаций.
— Нет, — коротко бросил молодой человек.
— Отлично. Тогда мы можем перейти к моим вопросам? — мои ставшие холодными до неприглядной синевы у ногтей пальцы сжали ручку. — Хотя вы, собственно, осведомлены, что я хочу знать.
— Более чем, — остекленевшие глаза Марка, эти двакуска прозрачного льда, пронзенного насквозь множеством белых трещинок, невыражали никаких эмоций. — Что ж. Не смею «идти против вашего желания», — воспроизвелон недавнюю мою метафору, натянув невеселую улыбку, а я же вся обратилась вслух.
Ширли Мейсон и Билли Миллиган — люди, страдавшие от диссоциативного расстройства идентичности — проще говоря, расщеплением личности. При данном диагнозе создается впечатление, что в одном теле обитает несколько личностей, причем, совершенно разных по своим характеристикам. Так, в Ширли Мейсон (ставшей прототипом главной героини книги «Сибилла») обитало разом 16 персонажей; в Билли Миллигане же — 24.