Женский клуб княгини Прозоровской

Девушка из тёмной комнаты была не одна, её сопровождали – догадаться было не трудно, – мать и сестра. Они подошли к нам, а я так и не собралась с мыслями, не приготовилась к очередному осуждающему взгляду, не придумала слова извинений, не купила цветов. И как мне извиниться перед девушкой, которую я успела оскорбить, даже не будучи представленной ей?

Господи, что обо мне подумает княгиня, что обо мне подумают её сестра и мать, что Сашка обо всём этом перескажет Софе и Ирине...

– Добрый вечер, дорогие, – княгиня расцеловала женщин в обе щеки. – Я должна наконец представить вам мою маленькую гусарскую гвардию, пока они не разбежались. На ближайшие три месяца, пока они в увольнении и не служат Отечеству, они будут служить мне. Это корнет Журавлёв и поручик Анненков, – княгиня по очереди указала на каждую из нас, и мы с Сашкой отвесили дамам скромные поклоны. – А это мои внучатые племянницы, Анна Сазонова, Валерия Юрасова, и их мать, Елена Михайловна.

– Очень приятно. Анна Петровна, – в её голосе не было ничего, кроме непробиваемой вежливости; она протянула руку сначала Сашке, и Сашка незамедлительно её поцеловала.

А затем она перевела взгляд на меня. В сравнении с ним ледяной взгляд княжны Даудовой показался мне нежным и ласковым. Мне захотелось и исчезнуть, и немедленно броситься в сбивчивые извинения, чтобы её глаза хоть чуть-чуть смягчились.

Впрочем, вряд ли это будет уместно, в конце концов, всё выглядело так, будто она уже была помолвлена.

– Вам очень идут эти белые розы, – сказала я, приняла её руку, пробежалась пальцами по тёплой гладкой ткани и коснулась её губами.

– Благодарю, – Анна Петровна забрала руку чуть резче, чем следовало, и в её голосе вновь не было ничего, кроме вежливости, твёрдой и прохладной, как гранит.

Мы с Сашкой перецеловали руки её сестры и матери. Княгиня Прозоровская обернулась к Цешковской и заодно представила и её – никто, кроме Анны Петровны, не был с ней знаком. Цешковская весело улыбнулась им, но руки целовать не стала.

Я стояла оглушённая и смотрела на Анну Петровну, как шевелились её губы, когда она извинялась перед княгиней за своё отсутствие из-за болезни, совсем несерьёзной, иначе она бы не стояла перед ней, свежая и весёлая, словно родившаяся заново. Её сестра, Лерочка, наблюдала за мной и Сашкой, явно пытаясь понять, амазонки ли мы или вправду обычные гусары, как и были представлены?

И вдруг вечер завертелся с неимоверной скоростью. В зал ворвался лакей и предупредил всех о том, что кареты императорской четы и их гостей из числа свиты уже подъехали к главным воротам. Зал замер в ожидании и, казалось, никто не пошевельнулся до тех пор, пока высокие гости не переступили порог зала. Хозяйки бала встретили императора и его супругу, с лёгкостью, от которой у меня пошла кругом голова, завели с ними разговор, мастерски представили княгиню, свою почётную гостью, а затем Цешковскую, которая сияла от гордости так же ярко, как её ордена.

Мы с Сашкой оказались подле княгини вдвоём: ни Ирина, ни Софа не протиснулись сквозь толпу, чтобы отвлечь гостей от нас, низких и недостойных государева внимания простофиль. И едва княгиня и Цешковская были представлены, глаза императора и его свиты обратились к нам, хоть нас и не думали представлять. И лишь мельком скользнув по Сашке – снявшей свой ментик, чтобы уравновесить его отсутствие у меня, – обратились ко мне.

– Я помню вас, – вдруг произнёс император.

Я обмерла. Руки задрожали, поэтому я сжала их за спиной.

Теперь моя жизнь кончена, раз и навсегда – кончиться дважды она, увы, никак не могла. Я знала, что за мной можно найти чудовищные проступки, и они, не иначе, были хорошо известны Его Величеству, раз он помнит, кто я такая.

Прогонят ли меня сквозь строй, закидывая камнями? Прикажут ли арестовать, заковать в кандалы и посреди ночи увезти в Петербург, чтобы заточить в подвалах Петропавловской крепости? Или, быть может, прозаично повесят прямо здесь, в Москве, на Хамовническом плацу, не так далеко от моего коня?..

Но едва я мысленно дала себе пощёчину и посмотрела на Его Величество, я поняла, что у него на лице нет ни разочарования, ни отвращения, ни праведного гнева. Только мимолётный интерес.

– Я помню, кто-то из ваших родственников ходатайствовал о встрече, чтобы я лично рассмотрел ваш случай.

– Так и было, много, много лет назад, Ваше Величество. Это был мой дядя. Я поручик Анненков, Ваше Величество сами дали мне эту фамилию.

Мне показалось, он был удивлён моим званием.

– Помню, помню эту фамилию. Как вам служба, поручик?

– Для меня по-прежнему нет большего счастья, – отчеканила я.

Император слегка улыбнулся, удовлетворённый моим ответом, отвернулся, и хозяйки продолжили представлять ему самых высоких гостей из числа членов клуба княгини Прозоровской. Я наконец оказалась в тени. Сашка обомлела и смотрела на меня, точно я вдруг превратилась в императора Александра, хотя именно она была его тёзкой.

– Ты была на аудиенции с Его Величеством?! – прошептала она.

– Было такое, да.

Оторопевший от прибытия государя зал уже отошёл от первоначального потрясения и шелестел шепотками, и звенел натянутым смехом, и переливался подобострастными речами, поэтому наш разговор никак не мог быть услышан.

– И ты молчала?!

– А мне следовало вас познакомить?

– Ты же всегда говоришь, что ты никто и звать тебя никак, откуда ж мне было знать!

Я пожала плечами. Сашка на несколько секунд глубоко погрузилась в собственные мысли. То, что вылетело из её рта, как всегда, поражало воображение:

– Как думаешь, теперь нельзя доедать самые вкусные пирожные? Шоколадные, вон там, просто объеденье, но их осталось всего три, и вдруг их необходимо уступить государю?

– Я думаю, он сам станет с кем-нибудь танцевать, говорят, он любит танцевать на балах, – невпопад ответила я; я погрузилась в свои мысли ещё глубже, чем Сашка.

Император коротко кивнул оставшимся непредставленным гостям и, оборвав ритуал, который мог длиться бесконечно долго, двинулся к бархатным креслам на подиуме, подготовленным специально для него и его супруги. Вдруг Его Величество обернулся к залу, улыбнулся и спросил у хозяек:

– А что ж никто не играет и не танцует?

Оркестр мгновенно, как по щелчку пальцев, заиграл первый танец. Присутствие высочайшего лица, без коего не было б у меня моей офицерской карьеры, придало мне сил, а может, немножко свело с ума и опьянило: я кивнула Сашке на прощание и оставила её гадать о судьбе шоколадных пирожных в одиночестве.

Анна Петровна с сестрой и матерью уже скрылись из виду в толпе, и на мгновение я испугалась, что не успею её найти, опередив какую-нибудь незадачливую ухажёрку, решившую присвоить себе её красоту на следующие полчаса. Мне до ужаса захотелось вытащить саблю – которой у меня с собой, разумеется, не было, – и разогнать толпу, чтобы в считанные секунды найти свою цель.

Я выскочила из-за полной дамы с огромным шлейфом, и оказалась позади Анны Петровны. Розы в её причёске смотрели на меня с осуждением, но я игнорировала их взгляды. Помолвлена она или нет, от одного танца свадьбы не отменяют. А мне безумно хотелось узнать о ней хоть что-нибудь... по-дружески, совершенно платонически! Не смотрите на меня, будто я в чём-то виновата, глупые розы!

– Анна Петровна, прошу прощения, – я влезла в их тесный кружок, со всех сторон скованный толпой.

– Прощаю, – ответила Анна Петровна, прежде чем увидела, кто это рвался к ней так усердно, что запыхался на бегу.

– Поручик Анненков, если вы меня ещё не забыли, – я заглянула ей в глаза, а затем бросила взгляд на её сестру и мать.

На случай, если на лицах у них окажется безграничное осуждение. Но они были скорее заинтригованы, чем возмущены моим появлением. Значит, Анна Петровна ни с кем не обсуждала то, что произошло, и им неизвестно о моих ужасных манерах.

– Позволите пригласить вас на танец?

Я протянула ей свою руку в короткой белой перчатке.

– Так и быть, пригласите, – ответила она.

Едва ли мой скудный ум в тот момент мог сложить два и два и понять её укол. Моя рука неловко висела в воздухе.

– Не откажетесь потанцевать со мной? – повторила я, чувствуя себя попугаем – не только повторяющим то, что уже было сказано, но и красным с головы до пят.

Анна Петровна смотрела на меня испытующим взглядом, словно чувствовала в моём порыве неприятные скрытые мотивы, а затем её сестра, храни её господь, ответила вместо неё:

– Не откажется! Совсем не откажется! Зачем ей отказываться?

Анна Петровна бросила на неё строгий взгляд, но её сестре всё было нипочём, и бедняжке пришлось принять мою руку и следовать за мной. Первые пары уже выходили в центр зала, а нетанцующая часть толпы уже оттеснялась к стенам. Я сжала руку Анны Петровны покрепче, пробираясь через толпу, – это была моя месть за её непрошенное, почти неприличное прикосновение, которое теперь только жарче горело у меня на груди.

У самой кромки толпы я остановилась и пропустила её вперёд. Мы вышли на паркет и заняли своё место в разномастной колонне пар – некоторые женщины предпочитали платья, перья, шлейфы и сложные причёски, а некоторые носили фраки, простые и изящные, достойные лондонских денди. Кто-то стригся коротко, совсем как мы с подругами, кто-то оставлял волосы ниже плеч, как какой-нибудь романтичный поэт, кто-то сочетал фрак с модной женской причёской. Это безумие и лёгкий хаос напоминали мне, что я там, где правила давно канули в лету. Да и чёрт бы их побрал! Кому они нужны?

Где-то впереди маячил синий с золотом Софин мундир – с ментиком, непринуждённо наброшенным на одно плечо, – и в руке Софы покоилась маленькая ручка княжны Даудовой, и в пёстрой толпе разномастных девиц чуть дрожали её чёрные локоны, закрученные в тугие кудри и собранные высоко на затылке.

Оркестр заиграл заново, чтобы танцоры смогли влиться в мелодию. Мы с Анной Петровной двигались вслед за парами, то расходясь, то сходясь вновь, и стыдливо избегали смотреть друг другу в глаза. Правда... чего было стыдиться ей? Она казалась спокойной и сдержанной даже через секунду после того поцелуя.

– Мне очень жаль, что я оставила вас одну, – произнесла я, пока она кружила вокруг.

Её глаза были прикрыты, как будто пол был гораздо интереснее моего всполошённого и глупого выражения лица.

– Мне тоже очень жаль. Я думала, у офицеров есть честь, – мы вновь сменили положение и взялись за руки.

– Я думаю... моя куда-то пропала, когда вы вдруг решили без спроса коснуться... – я чувствовала себя ребёнком, только научившимся говорить, и звучала соответственно, – ...той части меня, которую я так старательно скрываю на службе.

– Я положила руку чуть ниже ваших ключиц!

– В мундире... ключиц не видно, вы могли запросто попасть не туда, – оправдывалась я.

Она на мгновение замолчала, подавляя улыбку.

Я вздохнула с облегчением. Улыбается. Не всё ещё потеряно.

– Вы предлагаете мне извиниться за то, что я вас смутила, а не вам за то, что вы не посмели и слова сказать, что смущены? – возмущённо затараторила она. – Вы могли сказать или... тактично убрать мою руку, у вас было бесконечное множество вариантов!

Она говорила, и всё прятала от меня взгляд, и мне было не так совестно самой прятать взгляд от неё. Она была совсем не похожа на княжну Даудову, которая при помощи некой волшебной кавказской силы заставляла тебя смотреть только ей в глаза, сколь бы страшны и неотразимы они ни были. С Анной Петровной мне как будто было вовсе необязательно бояться.

– Я была в таком смятении, что мысль о вашей руке сразила бы меня наповал, – произнесла я.

– А я думала, в гусары идут храбрые люди.

– Не нужно много храбрости, чтобы ехать с саблей верхом на лошади, а вы пробовали совсем безоружной танцевать с неотразимыми дамами на балу?

– С неотразимыми? Да, когда-то случалось, но это было задолго до вас.

Я не сдержалась и засмеялась – как здорово она меня отделала, и совершенно по заслугам! А она впервые посмотрела на меня в упор, и теперь мне больше не хотелось, чтобы мы прятали друг от друга взгляд.

– Продолжайте меня оскорблять, и я попрошу у вас второй танец, – с теплом произнесла я.

– Продолжайте пытаться, может, однажды я и соглашусь.

Мы на некоторое время замолчали. Я оступилась, сделав шаг не в ту сторону. Анна Петровна подавила смешок.

– Как вы смеете, на балу в честь императора! Прямо у него на глазах!

– Я думаю, он должен мне это простить, я имела честь проливать за него кровь.

– Вы были ранены?

На мгновение я безумно испугалась, но бежать мне было некуда.

– Когда оступилась? Нисколько. Ранено только моё чувство собственного достоинства.

– Это какой-то красивый аксессуар к вашей запылившейся чести?

– Безумно хрупкая вещица, только заденешь её, и разлетается вдребезги. А собирать по кусочкам будете часами.

Она покачала головой. Я помолчала, кусая губы. Язык отказывался ворочаться, но губы отказывались менять улыбку на какое угодно более серьёзное выражение. Анна Петровна улыбнулась, увидев, что улыбаюсь я, и я впервые заметила ямочки у неё на щеках. Они напомнили мне о яме отчаяния, в которую падали мои мысли каждый раз, как я вспоминала, что она помолвлена. И с чего бы вдруг? Разве помолвка могла бы помешать мне попытаться завоевать её дружбу?

– Ваши цветы... – вдруг глухо начала я.

– Вы уже говорили, как они мне идут.

– Тогда девушка, с которой я вас... – фигура танца потребовала от меня отдалиться, и я замолчала, следя за движениями Анны Петровны, как взлетали её руки, как быстро-быстро двигались носки её туфель, как она подняла голову чуть выше и ещё сильнее выпрямилась, заметив, что я наблюдаю за ней. – ...девушка с того бала княгини. Та, с которой вы... вы с ней, должно быть, помолвлены?

Она перестала улыбаться.

– Нет, мы с ней не помолвлены. И я по-прежнему надеюсь, что вы будете молчать.

– Я буду, клянусь.

– Не очень верится, ведь вы только что заговорили об этом посреди бала.

Я молчала, сжимая губы и следуя движениям танца, отчаянно оглядываясь на пары вокруг – ни ноги, ни руки не соглашались действовать сами по себе, и рука Анны Петровны, так крепко хватавшаяся за мою, только ещё сильнее выводила меня из равновесия.

– Вы казались... счастливыми, – выдавила я.

Анна Петровна ответила что-то невпопад. Я бросила взгляд на её талию – платье не подчёркивало её, но я вдруг вспомнила, как её обнимала та девушка, о свидании с которой мне полагалось молчать.

– Но вы... ищете чего-то в клубе княгини? – спросила я, почему-то думая о том, каково это, танцевать с ней вальс и держать её за талию, а не кружить вокруг, едва касаясь руки, соблюдая строгую дистанцию полонеза.

– Я ищу не предмет, а существо вполне одушевлённое. Видите ли, мне нужна жена. Как можно скорее, я бы даже сказала срочно. Как и половине женщин здесь. А что ищете вы?

Искупления грехов моих подруг и свободы – но ответить так было бы невежливо.

– Я ищу то, что смогу найти. Хороших подруг, новые знакомства, расположение княгини. Она несколько недовольна мною и моими однополчанами, – я нервно улыбнулась.

Крепкая хватка Анны Петровны на моей руке резко ослабла. Теперь она держала её лишь потому, что того требовал от неё танец. Видите? Я бестолковая и бестактная: испортить всё – запросто, исправить – невозможно.

– Княгиня бывает строга, но это всё ради чужого блага, – пробормотала Анна Петровна, а затем едва заметно тряхнула головой и бросила взгляд в сторону, туда, где на столике в стеклянной вазе ещё лежали три последних шоколадных пирожных, о которых вздыхала Сашка. – Видите вон ту даму?

– Где? – спросила я, даже не пытаясь найти в толпе ту даму.

– Монокль и фрак поверх белого платья.

– Должно быть, экстравагантная особа, – произнесла я.

– Рыжеватые волосы, чёрные и белые перья в причёске? Трость в правой руке? – Анна Петровна посмотрела на меня с укоризной. – Совсем не видите?

Я нехотя оторвала от неё взгляд – всего на мгновение, и вновь оступилась, потому что перестала следить за движениями других танцоров и за своими конечностями.

– Держите себя в руках, поручик! – фыркнула Анна Петровна, явно злорадствуя.

– Евгения Александровна, – вдруг выпалила я.

– Что?

– Так меня зовут.

– Но я всё равно должна звать вас поручиком Анненковым в обществе, – и вновь гранитная вежливость.

Я почувствовала себя опрометчивой, доверчивой и недалёкой.

– Да, вы правы. Извините. Что вы говорили о той даме? Что она в перьях и во фраке?

– Подобно грифу, – с серьёзным лицом сказала Анна Петровна, но сквозь серьёзность почти сразу же проклюнулась лукавая улыбка.

– Я не выдержу, если узнаю, что и обо мне вы за спиной говорите что-то подобное, – я нервно усмехнулась.

– Так вот, эта дама, – продолжала Анна Петровна, – наследница графа Ростовцева. Эмилия Ростовцева. Из всех дам в моём списке, которые годятся мне в жёны, она – самый заветный приз. Одна проблема – Эмилия Ростовцева, по слухам, также одна из самых искушённых дам. Она путешествовала по Европе, побывала в Африке и в Персии, успела даже проехать пол Сибири. Поразить её – невозможно, влюбить в себя – тем более.

Я растерянно смотрела то на неё, то себе под ноги, а затем, рискуя подвернуть ногу и растянуться на полу перед Анной Петровной и другими танцующими, наконец бросила взгляд в толпу, чтобы разыскать ту самую неприступную Эмилию Ростовцеву.

Дама с моноклем, перьями в пышной причёске, в платье и фраке поверх него – который, впрочем, слегка напоминал салоп и поэтому целиком картина смотрелась весьма гармонично, – переговаривалась с кем-то и не танцевала, деловито опираясь на трость. Она была немногим старше Анны Петровны, вокруг неё вилась компания из разномастных женщин, среди которых почти не было дебютанток.

– У вас действительно в планах такая отчаянная авантюра?

– Вы не верите в меня, поручик?

– Вы сами только что сказали, что её невозможно ничем удивить. Да и зачем лезть ради неё из кожи вон? Она даже не умеет одеваться, – фыркнула я.

– Она художница, и всё, что она делает – искусство. Ничего-то вы не понимаете.

– Я понимаю, что только люди, мечтающие казаться умнее, чем они есть на самом деле, надевают на бал монокль. Как будто на балу есть, чем любоваться! – буркнула я.

– Нечем любоваться? – Анна Петровна прищурилась. – Почему бы не любоваться мной?

Я испуганно смотрела на неё, пока она делала круг вокруг меня, держа мою руку лишь за кончики пальцев. Её изучающий взгляд пробежался по мне со всех сторон, и я тоже невольно выпрямилась. Из памяти всё никак не стиралось воспоминание о её прикосновении.

– Бросьте. У меня последний шанс найти кого-то в этом году. Должна же я пуститься во все тяжкие? Или вы в меня не верите?

Я молчала. В голову никак не шли разумные слова, поэтому я сказала, вздохнув от безнадёжности:

– Конечно, я верю в вас. Вы были созданы, чтобы очаровывать, и если она этого не заметит, она ничего не понимает в искусстве.

– Может, это вы были созданы очаровывать? – наши взгляды сцепились намертво.

– Вы ошибаетесь, меня создали, чтобы разочаровывать.

– Спасибо за танец. Он точно не разочаровал меня.

– Я оступалась чаще, чем хромая лошадь, вы смеётесь надо мной?

– Я благодарю вас.

Танец окончился. Мы поклонились друг другу, и Анна Петровна направилась к Ростовцевой. Я последовала за ней. На полпути она обернулась и одарила меня вопросительным взглядом.

– Хочу... оказать вам дружескую поддержку, – пояснила я.

– Как знаете.

Анна Петровна поймала в толпе знакомую и попросила её представить нас Эмилии Ростовцевой. Знакомая незамедлительно подвела нас к её кружку, и вот мы уже стояли среди дам, восхищённых странно одетой художницей, а она рассматривала нас через свой монокль в позолоченной оправе.

– Добро пожаловать, – без улыбки сказала Ростовцева. – Мы как раз обсуждали, что делает человека особенным. У вас есть какие-нибудь особенности, Анна Петровна?

– У меня? – она улыбнулась, расслабленно, невозмутимо, так, как ещё ни разу не улыбнулась мне. – Боюсь, моя особенность заключается в отсутствии каких-либо особенностей.

Ростовцева пристально изучала её, словно оценивала – это мне тоже крайне не понравилось. Только теперь, как следует присмотревшись к её глазам, я заметила, что один из них обыкновенный, голубой, а второй ужасно бледный. Эта особенность в сочетании с со странной чёрно-белой одеждой делала её похожей на страшную ведьму из сказки, которая уже много веков носит личину молодой девушки, а под ней она чудовищная старуха. Всё в ней казалось мне вычурным и фальшивым, словно каждая деталь в её облике была придумана нарочно, лишь бы приковать к себе внимание.

– Как же так? Вы наверняка скромничаете. Анненков, вы, кажется, знакомы. Она скромничает? – она вдруг обратилась ко мне.

– Несомненно, – отозвалась я.

– Ничуть, – отрицала Анна Петровна. – Поручик знает меня ровно столько, сколько длился полонез, он даже не представляет, сколь я скучна и прозаична.

– Тогда поясните, – потребовала заинтригованная Ростовцева.

– Сами посудите. Я помещица, мои ежедневные заботы – это мои деревни, мои поля, счета, долги, продажа и скупка земли да пьющие мужики. За прошедший год я отчитала больше домашних слуг, чем прочитала книг. Это, конечно, несложно, ведь я вовсе не читала в том году книг.

Я нахмурилась. Она говорила с такой лёгкостью и, казалось, совершенно не заботилась о словах, они сами приходили ей на ум. Пассаж о книгах задел меня за живое, и я уже разочарованно думала, что не быть нам с Анной Петровной друзьями. Брови Ростовцевой стремительно поползли вверх.

– Я люблю сама обходить работников и чертовски люблю с ними ругаться, люблю, когда я права. Люблю ходить по лесу, спать под открытым небом, охоту и готовить дичь на костре. Но сколько людей любят то же самое? Я вам скажу, почти все наши соседи.

– Любопытное представление. Что ж, если вам будет интересно наше общество, – Ростовцева развела руками, – то оставайтесь. Разбавите нашу возвышенную компанию вашей прагматичностью.

– Мне многое интересно, и я вовсе не считаю, что увлечение высокими материями – занятие постыдное. Кажется, я видела ваши пейзажи несколько лет назад.

– Пожалуйста, забудьте их немедленно, я давно переросла те старые работы, – рассмеялась Ростовцева.

– Мне очень понравился еловый лес. Там, откуда я родом, ничего кроме него нет.

– Так уж ничего?

– Есть ещё ссыльные и сосновый лес. У вас и тот, и другой, получились очень живыми, и тени на тропинке...

– Но ссыльных у меня совсем нет!

– Ничего страшного, природа мне нравится гораздо больше.

На этом месте я окончательно потеряла нить разговора и лишь стояла рядом, кивала и натянуто улыбалась, как остальные барышни, у которых Анна Петровна так ловко украла всё внимание завидной холостячки. Конечно, сделала она это ненадолго, вскоре многосторонний разговор возобновился, и Анна Петровна любезно позволила другим дамам пытаться переплюнуть её остроумие. Они раз за разом проваливались, но, следует отдать им должное, старались изо всех сил.

Я откланялась и вернулась к Сашке, всё ещё дежурившей подле княгини, которая в свою очередь дежурила подле хозяек, бдевших над тем, чтобы государь и государыня были веселы и всем довольны.

– Пирожные кто-то уже расхватал, – раздражённо бормотала Сашка себе под нос.

– Наешься ещё, не последний день на земле живёшь.

– Это любимые пирожные Цешковской, – продолжала ворчать Сашка. – Я не ради себя их ворую.

Я кивнула, но мои мысли были невообразимо далеки от пирожных. В конце концов даже летающая в шоколадных облаках Сашка заметила, что я гораздо злее, чем была до того, как ушла танцевать.

– Кто это там? – спросила она, проследив за моим взглядом.

– Богатая художница без вкуса, которая носит глупый монокль и воображает себя образованной и утончённой.

– Не-не, Ростовцеву я знаю. На кого из её девиц ты смотришь?

– На Сазонову, родственницу княгини, – нехотя процедила я.

– И чего ты такая злая? Ты ж уже с ней не танцуешь.

– Очевидно, Сазонова считает, что эта художница... что эта рисовака заслуживает её внимания.

Сашка ничего не поняла и даже не попросила пояснить. Но ей и не нужно было, из меня так и сочился яд.

– Кому-то очень не повезёт с такой творческой женой. С её-то поездками, к тому моменту, как она станет графиней, от состояния её отца ничего уже не останется...

Сашка пожала плечами. Я схватила бокал шампанского с подноса официанта, стоявшего неподалёку, и выпила его залпом. А затем к нам подошли Софа и Джавахир, горящие весельем, и мне стало совестно злиться.

– Женя, княжна требует от тебя извинительный танец, чтобы никто не подумал, что вы в ссоре.

– Да, я требую и настоятельно рекомендую вам это требование удовлетворить, – подтвердила княжна, впрочем, в этот раз в её голосе не было льда.

Кажется, она на меня больше не злилась, но я чувствовала такую едкую несправедливость, что даже не оценила этот факт по достоинству. И вот мы с ней вновь танцуем вальс, и моя рука лежит на её тонкой талии. Поначалу всё было прекрасно: княжна рассказывала, как у её брата началась аллергия на наши с Софой цветы, и как Софа благосклонно развлекала её уже несколько вечеров напролёт, а ещё дважды водила гулять на набережную и звала в оперу.

Вдруг я повернула голову чуть вправо и увидела, как Анна Петровна кружится в вальсе с Ростовцевой, и перья в причёске той гнутся к земле, точно тонкие берёзы во время урагана. Раз она так легко танцует, не хромая и не теряя равновесия, зачем ей трость? Фальшь, притворство и ничего более!

До конца танца я безуспешно пыталась примириться с тем фактом, что её рука лежала на талии Анны Петровны.

– Вы сегодня задумчивы, – вдруг заговорила княжна.

– Одно ваше слово, и я снова начну извиняться, – ответила я.

– Нет, мне уже будет вас жалко, а я не хочу вас жалеть. Вы чем-то расстроены?

– Почему всё всегда сводится к женщинам? – недовольно пробормотала я.

– А я и не сводила, – княжна усмехнулась.

– Мне показалось, вы сказали «кем-то».

– Нет, но так даже интереснее. Кто же у вас на уме?

– Может, у меня на уме моё подлое полковое начальство, срочно отзывающее меня из увольнения.

– Разумеется, – княжна качнула головой. – Но если бы дело было в какой-нибудь девушке, я бы предложила вам посмеяться над моей шуткой, улыбнуться и томно заглянуть мне в глаза. И, может, вы вызовете у неё немного ревности. Немного ревности ещё никому не навредило.

Я вытянула руку вперёд, и княжна закружилась, счастливо улыбаясь, и её локоны игриво подпрыгнули. Где-то сбоку мелькнул ещё один сине-жёлтый мундир – это Софа, не способная неподвижно стоять на месте дольше нескольких секунд, кружила в танце какую-то юную и румяную девчонку.

– Примерно так можно не выглядеть мрачнее чёрной тучи. Попробуйте, это нисколько не сложно.

– А у кого пытаетесь вызвать ревность вы?

– Я? Чтобы я вызывала ревность? Вы бредите, Анненков.

Танец завершился, и мы поклонились друг другу.

– Удачи, – бросила мне княжна.

– Вам удачи, – отозвалась я и, оглянувшись, нашла взглядом Анну Петровну.

Они с Ростовцевой также поклонились друг другу и сразу же о чём-то заговорили, и Ростовцева взяла её под руку и повела на другой конец зала. Я вернулась к Сашке, но та была занята разговором с Цешковской и княгиней, тогда я нашла взглядом Софу, но Софа уже вела на следующий танец свою кавказскую красавицу – кажется, они для приличия танцевали вместе через раз. Я попыталась разыскать Ирину и её странную подругу, но и их не было поблизости, я лишь вновь наткнулась взглядом на чёрно-белое пятно с перьями – Ростовцеву, – и сразу же отвела глаза, чтобы лишний раз не видеть главную причину своей тоски.

Я снова подхватила бокал шампанского – вот он, мой единственный друг на сегодня, все остальные друзья меня покинули. Уже собирались играть кадриль, как я вдруг наткнулась на одну из дам, с которой мне уже случалось танцевать раньше, но уже на середине танца с ней жизнь мне стала не мила, и я начала искать повод сбежать.

Расставшись с разочаровавшейся во мне дамой – разочарование! Я сплошное разочарование для всех без исключения! – я вернулась к Сашке.

– А чего ты не танцуешь? – спросила я, встав рядом, как часовой.

– Не интересно.

– Слушай, у тебя же всегда есть немного...

– Много. У меня всегда три фляжки, – она сразу же догадалась, что я имела в виду.

– Боже правый, да где?!

– В правом внутреннем кармане, в левом внутреннем кармане и в левом сапоге.

– Поэтому ты и не танцуешь?

– Поэтому мне всегда весело.

Сашка пожала плечами. Мы вместе протолкались сквозь толпу у стены и в общей суете, которая творилась там, Сашка сделала вид, что у неё сваливается сапог, нагнулась и сунула мне в руки одну из фляжек.

– Наверх нельзя, княгиня велела не позорить её перед хозяйками, – предупредила она. – Пей на крыльце или сиди в карете.

– Само собой, – ответила я и тайком взобралась вверх по главной лестнице, миновала комнату со всяческими полезными штучками для дам, в которой слышался весёлый гомон, и юркнула в библиотеку.

Библиотеку нельзя было назвать внушительной, это был скорее рабочий кабинет, и всё же выглядел он так же строго и элегантно, как и весь дом. Я зажгла свечу на столе, села на пол, откинувшись спиной на кресло позади меня, и торжественно отвинтила крышку фляжки.

– За моё вечное одиночество. И за несчастья. И за расстроенные нервы, – пробормотала я совместному портрету хозяек, висевшему над скромным камином, и подняла фляжку вверх, как для тоста. – Будем!.. Или «буду»? Буду!

И сделала первый глоток. Жгучая Сашкина отрава побежала по горлу. Я выпила половину, подавляя желание чихнуть, и прикрыла нос рукавом мундира. Как же я его в последнее время позорю! Не осталось у меня больше никакой офицерской чести.

Тикали часы на столе, книжные корешки за стеклом множились каждый раз, что я снова поднимала глаза на шкафы, взгляды двух хозяек становились всё более неприветливыми. Они обе были изображены во фраках, но у одной был тёмно-сливовый жилет, а у другой – розовый, как персик. У одной был фиолетовый паше, платок для нагрудного кармана, у другой – оранжевый, и то же самое с шейными платками. Одна из женщин носила всклокоченный чуб, а у другой туго завитые кудри спускались ниже плеч. Одна сидела в кресле, другая стояла рядом, положив руку ей на плечо.

Уж не знаю, был ли их брак счастливым или не очень, женились ли они по любви или по расчёту, но в одном эти женщины на портрете были едины: они меня ненавидели. Или это я ненавидела себя?

Вдруг в полной тишине скрипнула дверь. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Чьи-то локоны мелькнули в полутьме, а затем исчезли. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Я сделала ещё один глоток из фляжки, закрутила её и нехотя поднялась на ноги. Наверняка слуги стали проверять комнаты, и какая-то несчастная горничная, решив, что я мужчина, побежала за лакеями, чтобы выпроводить меня из комнаты с их помощью.

Голова слегка кружилась. Мне было по-прежнему грустно, но теперь в этой грусти мне почему-то стало тепло и уютно, как белке зимой в дупле, полном мягких листьев. Я бросила взгляд на часы: шёл уже третий час ночи, я отшельничествовала в хозяйском кабинете на протяжении сорока минут.

Совсем забыв погасить свечу, я подошла к двери, взялась за ручку, и вдруг дверь двинулась на меня – кто-то открывал её с другой стороны. Я отскочила прочь и едва не упала на один из книжных шкафов.

– Боже, извините! – донеслось из-за порога.

Я встретилась взглядом с Анной Петровной, одной рукой открывающей дверь, а в другой держащей за ножки сразу два бокала с шампанским.

– Здесь уже занято, если вы вновь хотели с кем-то уединиться, – произнесла я, кивнув на два бокала в её руке. – Идите в другую комнату.

– Я принесла их вам, поручик! – возмутилась Анна Петровна. – Один мне, и один вам.

– Зачем?

– Вы пили в одиночестве. Я хотела вас по-дружески поддержать, – она нахмурилась, чувствуя, что все её душевные порывы вот-вот будут отвергнуты.

Я застыла в проходе.

– Будете долго думать, нас кто-нибудь здесь застанет, и не видать нам с вами никаких тайных попоек, – Анна Петровна сунула мне в руку бокал и вошла без приглашения.

Так и не придя в себя, я выглянула наружу, чтобы проверить, нет ли кого в коридоре, и закрыла за ней дверь.