VI. Спасибо за вашу честность
Гостья не пострадала, в чём всех нас, встревожено собравшихся вокруг неё в гостиной, убедил врач, посоветовав ей только впредь внимательнее смотреть под ноги.
Гостьей княгини была немолодая, приземистая и весьма подвижная женщина из места, которое я никогда раньше не считала страной – с острова Исландия в Атлантическом океане. Звали её Аусдис Тоурвальдсдоттир Альбрехтсен, и, услышав её имя, я поняла, что имя княжны Даудовой было совсем не сложным, в нём, по крайней мере, хватало гласных, чтобы оно звучало остро, но мелодично.
– Будьте здоровы, – сказала Сашка гостье, когда та представилась.
– Имей совесть, Александра, – одёрнула её княгиня.
Софа, трещавшая по-французски с пяти лет лучше иной парижанки, перевела. Аусдис рассмеялась смехом, который несколько напомнил мне лай маленькой дамской собачки.
На поверку она оказалась не совсем исландкой, а наполовину датчанкой. Мало кто из жителей этого богом забытого острова мог позволить себе приплыть на континент, а потом ещё и проехать всю Европу в другое богом забытое место – Россию, но она могла, благодаря тому, что её отец был успешным купцом из Копенгагена. Аусдис рассыпалась в комплиментах Москве, слегка неказистой на её взгляд, но просто огромной:
– Рейкъявик в сто раз меньше! И в тысячу раз беднее! – восклицала она. – Копенгаген... ну, может быть, но я там почти не жила. Однако у вас тут очень плоско. Никаких гор. Вам не скучно без гор?
По-французски она говорила с придыханием, точно задыхалась на каждом слове, и её речь напоминала немецкую. А когда мы попросили её что-нибудь сказать по-исландски, с её губ словно сорвался шуршащий водопад, коих, по её словам, в Исландии не перечесть.
– Я видела на карте названия ваших вулканов и ледников, – вдруг подхватила Софа. – Скажите какое-нибудь!
– Эйяфъядлайёкюдль, Тиндфьядлайёкюдль, Ватнайёкюдль, Фаградальсфъядль, – протараторила Аусдис с таким сильным придыханием, что у княгини, сидевшей рядом, взлетели в воздух пряди волос, обрамлявшие её лицо. – Ничего сложного.
– Ага... – хмыкнула Цешковская.
– Будьте здоровы, – повторила Сашка.
Аусдис была миловидной блондинкой, её волосы были белыми-белыми, точно снег, так что почти не было видно седины. Она была полненькой, часто шмыгала носом и спрашивала у княгини о любой мелочи, которую встречала на своём пути. К началу званого ужина княгиня, казалось, от всех потрясений прошедшего дня сделалась ещё более седой, чем уже была. Однажды я мельком увидела, как у неё дёргается глаз.
– Картины в бальном зале! Кто не перевернул картины в бальном зале? – кричала она, а потом бежала уточнять у Софы, на какие именно цветы аллергия у молодого князя Даудова, и какое мясо не ест княжна. – Девушки, почему вы до сих пор не одеты? Алёна! Разве Сёмка ещё не вернулся с вином? Чёрт его подери! Ирина с Баташевыми вот-вот приедут!
Она была яростна и опасна, как львица, защищающая своих львят, но её львятами были вовсе не мы, а гости, блюда, сервировка стола, украшения и прочие мелочи. Аусдис притихла, когда в первый раз услышала, как она кричит по-русски.
– Её Сиятельство кого-то проклинает?
– Нет, вовсе нет, она поблагодарила Сёмку за то, что он привёз из ресторана лучшее вино, – успокоила её Софа.
– А теперь?..
– А теперь она сожалеет, что родилась на свет.
– А это..?
– Это я вам лучше не буду переводить.
Наконец всё было готово, мы спокойно, почти безо всяких происшествий, встретили гостей, перецеловали дамам руки, и княгиня провела им небольшую экскурсию по своему особняку. Аусдис семенила за ней вместе с княжной Даудовой, следом шёл молодой князь, затем Ирина с Ксенией и четой Баташевых, и уже после – Софа, Сашка, я и Цешковская.
В какой-то момент княжна Даудова отстала от остальных, пожелав получше разглядеть какую-то цветастую вазу, но мгновенно остановила меня, едва я прошла мимо. Софа озадаченно посмотрела на нас, но ничего не сказала, а двинулась дальше.
– Мой брат не считает Софию Ивановну серьёзной партией, – негромко сообщила княжна. – Вы с ним согласны?
Похоже, её брат был действительно умным молодым человеком.
– Я думаю, у вас огромный выбор невест.
– И? – княжна обратила на меня свои внимательные карие глаза, которым было невозможно лгать.
– Любая из них женится на вас, не раздумывая, и будет вас боготворить, потому что вы не заслуживаете меньшего.
– А София Ивановна – нет? – допытывалась княжна, совершенно не смущаясь моих комплиментов.
– София Ивановна...
– Кто-то от нас отстал? – раздался голос княгини из соседней комнаты.
– Я люблю Софию Ивановну всем сердцем, – сказала я. – И всё же...
– Прошу вас, сдайте её с потрохами, – грустно попросила княжна.
– Вы не так долго знакомы, чтобы думать о женитьбе. Она может прийти к этому, если в её сердце постучится любовь, но... она ещё ни словом не обмолвилась с нами о том, что всерьёз хочет найти себе жену.
– Спасибо большое. Я всего лишь пытаюсь думать наперёд.
– Но София Ивановна богата. Страшно богата, – добавила я, чтобы княжне стало хоть чуть-чуть легче.
– Уж не предлагаете ли вы мне жить на её деньги вне брака, как... дамы определённого круга? – княжна шутливо приподняла брови, но уголки её губ слегка опустились.
– Ни в коем случае!
– Верная ли она?
– Подруга? Несомненно. Любовница? Я бы не сказала...
Княжна стыдливо отвела взгляд, услышав слово «любовница».
– В любом случае, ей можно дать шанс. Она искренняя и... смелая, и сильная, – сказала я, припоминая, как они с Сашкой весь день в поте лица передвигали мебель. – Она заботится о своих друзьях. Она никогда не отступит во время сражения. Даже если ей будет тяжело, она будет терпеть и делать, что должна.
– Спасибо за вашу честность, – сказала княжна. – Кажется, нам пора присоединиться к остальным. Мы вызываем подозрения.
Я кивнула, и мы поспешили в комнату, где княгиня скромно хвасталась своей коллекцией картин.
Итак, за длинным столом в столовой собралась компания, которая не могла собраться ни в одном другом доме: болтливая и чрезмерно энергичная Аусдис, чопорные Баташевы, говорившие коротко и строго по делу, со спинами, прямыми, как корабельные сосны, доброжелательные и остроумные Даудовы, пытавшиеся понравиться сразу всем, Цешковская, без конца курившая трубку и игнорировавшая правила этикета, мы с Ириной, напряжённые до предела, как на построении, Софа, бросавшаяся на людей с неприличными полковыми анекдотами, и Сашка, словно закрывшаяся в другом мире, бормотавшая что-то себе под нос.
Княжна Даудова один раз спросила у Аусдис, какова жизнь в Исландии, и с тех самых пор маленькая исландка надолго захватила власть над разговором – Софа время от времени переводила её скандинавский французский для Сашки, остальные быстро адаптировались к её странному выговору и, если чего-то и не понимали, то не подавали виду.
– Вы не поверите мне, если я расскажу! – провозгласила она и начала рассказ. – У нас есть всего один город, который вы бы сами признали таковым. Всё остальное, если мы и зовёт боргом, никакой это не борг, а деревня на несколько домов. В Рейкъявике у нас заседает Тинг, наш парламент, но он что-то может решать только потому, что датчанам на нас совершенно плевать. Видите ли, все остальные страны в мире держат колонии, потому что те приносят деньги, а Дания держит Исландию просто так. Или чтобы тратить на нас деньги – логику мы до сих пор не понимаем. Одно сколько-нибудь крупное предприятие в России, я уверена, приносит в разы больше денег в вашу казну, чем Исландия – в датскую.
– Не может быть! – вежливо улыбаясь, возразила княжна.
– Любая страна, о которой в Старом Свете ничего не слышно, скорее всего, уже снимает с себя последние портки, – согласилась Цешковская по-русски.
– Pardon? Простите, я совсем с гор спустилась, – переспросила Аусдис и тут же повернулась к Софе, чтобы та перевела, и Софа в своём переводе нечаянно назвала портки не штанами, а нижним бельём.
Аусдис рассмеялась. Княгиня покачала головой. Княжна сморщилась. Баташевы держали на лицах сочувственные улыбки, при этом их дочь совершенно не улыбалась, только её серьёзные глаза пристально смотрели на Аусдис. Ирина, кажется, была близка к тому, чтобы стать полностью зелёной от ужаса. Я сочувственно похлопала её по коленке.
– Исландцы действительно очень бедны, уверяю, вы с такой бедностью не сталкивались. Нам негде сажать пшеницу или рожь, всю муку возят датские купцы, и семьи пекут хлеб лишь раз в году, на Рождество. У нас почти нет каменных домов, но и деревянных тоже нет, потому что все деревья вырубили первые поселенцы много веков назад. Крестьяне живут в землянках, и это те, кому повезло иметь свой дом, ведь не все у нас могут иметь своё хозяйство, многие просто нанимаются работниками к этим везунчикам, но работают за еду...
Софе ничего не пришлось переводить – Сашка вообще не слушала, только чему-то странно улыбалась, глядя в одну точку между блюдами. Напротив неё Цешковская неподвижно пыхтела дымом. Княжна попросила Софу передать ей соль, но так и не посолила своё блюдо, словно соль ей была нужна только чтобы на мгновение коснуться её пальцев. У Баташевых тарелки не опустели даже наполовину.
– Как это печально, работать за еду. Но что же это за еда такая? – спросила княгиня.
– О, я боюсь, говорить о ней во время столь изысканного ужина довольно опасно, – ответила Аусдис. – Я бы не хотела портить аппетит вашим гостям, Ваша Светлость. В основном мы едим всё, что можно получить от баранов и овец.
– А расскажите! Мы на Кавказе тоже разводим овец, наверняка у наших кухонь много общего, – вдруг бодро предложил молодой князь Даудов.
– Но мы-то едим действительно всё: потроха, мозги, язык, глаза, яички... Не говоря уже обо всех морских существах! Мы едим даже акул, тюленей и тупиков, таких красивых толстеньких чёрных птичек с оранжевыми клювами, – Аусдис виновато улыбнулась. – Знаете ли, само по себе акулье мясо ядовито, потому что акулы выводят мочевину через кожу, поэтому сначала мы их закапываем на пляже, чтобы протухли, а потом долго сушим на свежем воздухе. Полученный результат тяжело есть без алкоголя, но всё же можно есть.
– Как практично, – хмыкнула Ксения Баташева, обменявшись взглядами с Ириной.
– И как же это называется? – тяжело сглотнув, спросила княжна – она вдруг резко прекратила есть.
– Хаукатль, – сказала Аусдис.
– О, ну, это даже можно выговорить! – обрадовалась Софа.
– Голод заставляет приспосабливать для еды всё, что есть в округе, – Аусдис пожала плечами. – Сильно отличается от вашей кухни, monsieur? – спросила она у Даудова.
Тот прокашлялся, прежде чем ответить.
– Я ни тюленей, ни акул в жизни не видел.
– Тюлени достаточно вкусные, уверяю вас. Особенно их сало.
– Сало – это замечательная вещь, – согласилась Цешковская.
– Mon père обожает сало, – вставила Баташева.
– Много ли сала у тюленей? – попытался поддержать разговор её отец.
– Не меньше, чем у свиней. Оно необходимо им, чтобы выжить в холодном океане, – ответила Аусдис.
– Давайте сменим тему, чтобы вернуть всем аппетит! – провозгласила княгиня.
– Мой аппетит только разгорается при мысли о сале, – неловко пошутила Баташева.
– В следующий раз я приеду к вам с огромным шматом сала вместо цветов, – Ирина слабо улыбнулась, кажется, впервые за этот вечер.
– Будьте добры, привозите уже хорошо просоленное. Матушка может даже прислать вам рецепт сала по-украински, если хорошо попросите.
Её матушка улыбнулась, утирая рот салфеткой. Казалось, всю их семью смущала расслабленная атмосфера ужина и безумные темы для разговора, которые никого из нас давно не удивляли. Уж не решат ли они, что Ирина слишком развязная и недостаточно культурная кандидатура на роль спутницы жизни их дочери? Даже несмотря на то, что скромнее Ирины за ужином была только я, боявшаяся открыть рот и показать всем присутствующим, что мой французский страшнее мяса протухшей акулы.
– Через три недели, когда ударит жара, мы с моей гусарской гвардией отправимся в моё подмосковное имение, приезжайте погостить. Я приглашу много почётных гостей – юную Шереметьеву, Ростовцеву – на этих двоих остальные дамы слетятся как мухи, – княгиня наконец перехватила инициативу на своём собственном ужине, которой совсем было лишилась. – Аусдис, поедете ли вы с нами?
– Разумеется! – у неё так и загорелись глаза, и она забыла обо всех приличиях, радостно заёрзав на стуле. – Я хочу увидеть русскую деревню!
Я сжала губы, услышав о перспективе провести месяц в деревне, запертой в одном доме с Ростовцевой.
– Имение княгини не то чтобы русская деревня... – пробормотала Цешковская и отвлеклась от своей трубки только ради одного – ради того, чтобы выпить вина.
– Имение княгини – это скорее русский дворец. Если этот дом не показался вам дворцом, то имение уж точно повергнет вас в шок.
– Я даже в Дании не бывала в таких роскошных домах, – улыбнулась Аусдис.
– Мы свозим вас в настоящую русскую деревню, если пожелаете. И я твёрдо намерена в этом году устроить домашний театр. К слову, Ирина собиралась стать для него главной постановщицей. Ещё не передумала?
– Никто кроме меня не поставит Шекспира, – заявила Ирина.
– Никто лучше тебя не поставит Шекспира! – Софа подняла свой бокал, словно собиралась выпить за Иринин творческий гений.
– Может быть, выберем что-то... полегче? – робко вставила я по-русски. – Что-нибудь сентиментальное, с хорошим концом?
Кажется, это были первые слова, которые я произнесла за весь ужин.
– Никто не говорил, что Ирина обязательно будет ставить «Макбета», – заметила княгиня.
– Как это не «Макбета»? Кого, если не «Макбета»? – возмутилась Ирина.
– Я предпочла бы «Короля Лира», – сказала Баташева.
Ирина изобразила потрясение её предательством.
– Может быть, «Сон в летнюю ночь»? – вставила Софа.
– «Сон в летнюю ночь», гуманно, мирно, спокойно, много фей, никаких убийств, – я закивала.
Родители Баташевой переглянулись.
– Я мог бы сыграть Отелло, я очень похож на мавра, – заявил князь Даудов.
– Это будет женский театр, никто не пустит тебя играть Отелло, – разочаровала его княжна. – К тому же я хотела бы сыграть Гамлета!
– Значит ли это, что Софа должна превратиться в Офелию? – задумчиво пробормотала Сашка.
Софа нервно хихикнула, делая глоток вина: едва ли у них с Офелией было хоть что-то общее.
– «Ромео и Джульетта»? Да? Нет? – с осторожностью предложила Аусдис.
– «Тит Андроник»! – вдруг вскрикнула Цешковская, хлопнув ладонью по столу.
Сашка расхохоталась. Я прыснула. Княгиня с улыбкой покачала головой. Софа запоздало пояснила Аусдис, не знакомой с пьесой, что она у великого драматурга считается самой ранней и самой кровавой.
– Бедняжка Лавиния всю пьесу ходит с отрубленными руками и без языка, но её чудовищные раны ей так никто и не перевязывает, – с азартом добавила Софа.
Родители Баташевой вновь нервно переглянулись. Спор продолжался бы бесконечно, если бы не пришло время чая и десерта, ибо за десертом они наконец взяли слово. По растерянному лицу Ирины я поняла, что эта тема в её присутствии поднималась впервые.
– Евпраксия Ильинична, скажите, – вам это должно быть известно, – были ли когда-нибудь прецеденты, – заговорила мать Баташевой, – когда женщина, служащая в армии, в конце концов выбирала оседлую жизнь?
– Я и есть такой прецедент, мадам, – ответила Цешковская. – Вечно на бивуаках не могут сидеть даже мужчины, а уж как они храбрятся!
Князь Даудов усмехнулся, кажется, абсолютно с ней согласный.
– Но вступала ли такая женщина в брак? – уточнила мать Баташевой.
– С мужчиной? Ни разу не слышала, а с женщиной вступить в брак до недавнего времени нам было нельзя.
– Как же обряд причастия и юридическое партнёрство? – вступил отец Баташевой. – Их можно было заключать последние десять лет.
И он был прав. Два любящих сердца, желавших переписать завещание на свою вторую половинку, могли сделать это совершенно законно, вместе причаститься в церкви, устроить условную свадьбу дома и произнести клятвы в присутствии родных и близких. В глазах обеспокоенных будущим детей родителей этого часто могло быть достаточно.
– Мы не слышали об этом, – печально подтвердила княгиня. – И что бы в свете ни болтали о том, что Евпраксия Ильинична живёт под моей крышей, мы лишь добрые подруги.
Я и вправду не замечала между ними особой теплоты, они редко проводили вместе время, даже завтракали и ужинали по отдельности. И хотя многие браки в целом выглядели примерно так же, сомневаться в словах княгини не приходилось: ни она, ни Цешковская никогда не лезли из кожи вон, чтобы доказать, что они не пара, им было попросту всё равно.
– Но в армии есть другие амазонки, – настаивала мать Баташевой.
– Есть, само собой, – произнесла Ирина. – И у некоторых из них тоже есть возлюбленные. Мы знакомы с ними.
– Мы вовсе не пытаемся чинить вам препятствия, – вежливо отозвался отец Баташевой.
– Мы лишь хотим показать вам, что они перед вами есть, – продолжила его жена. – Чтобы жениться под своим именем, разве вам не придётся открыть свою личность и оставить карьеру?
– Придётся, – глухо согласилась Ирина.
– Оставить часть себя, чтобы обрести новую – непросто. Вы должны знать наверняка, что оно того стоит. Или найти другой способ не потерять себя. Я всего лишь желаю моей дочери лучшего, жизнь в браке без метаний и боли, обыкновенную, спокойную.
– Спасибо вам за заботу. Правда, это... самое правильное замечание, которое вы могли сделать, – споткнувшись, ответила всегда собранная и безупречная Ирина.
Ксения Баташева не поднимала глаз от своей тарелки с тортом. Софа и княжна один раз коротко переглянулись и тоже больше не смотрели друг на друга. Я ковыряла заусеницы на своих пальцах и уговаривала себя не переживать. Ведь я выбрала одинокую судьбу, разве не так? В глубине души я всегда знала всё это и смирилась. Конечно, обстоятельства были другими, и всё же: почему так больно слышать это мудрое и прагматичное наставление двух умнейших людей в этой столовой?
После ужина, когда я вернулась в кабинет княгини, чтобы засесть за очерки, Софа, княгиня и Аусдис всё ещё прощались с Даудовыми и Баташевыми на крыльце, Сашка в каминной уже играла в шахматы с Цешковской, а Ирина и Ксения на несколько минут ускользнули с веранды в сад.
Окно в кабинете было открыто из-за невыносимой духоты. Я стащила с себя фрак и жилет, развязала шейный платок, чтобы наконец дышать полной грудью, и присела на подоконник, едва услышала снаружи торопливые шаги Ирины и её серьёзнейшей учёной дамы.
Ваша покорная слуга вновь разочаровывает вас, не так ли? Привыкайте, это будет происходить всё чаще и чаще.
Я прислушалась, не в силах удержать любопытство, как известно, сгубившее некую абстрактную Варвару. Ксения и Ирина спустились по лестнице, ведущей в сад, и спрятались за ней, около сиреневого куста, который уже процветал, и его пышные фиолетовые гроздья покрылись ржавчиной.
Какое-то время обе девушки молчали. Баташева внимательно изучила взглядом весь куст.
– Жестоко они поступили, – она вдруг прервала молчание. – Нужно было обязательно устроить из всего этого представление перед твоими подругами.
– Это камень в огород каждой из нас, – ответила Ирина.
– Скажи честно, ты думала об этом?
Ирина растерялась.
– Я думала и отложила эти мысли примерно на полгода. Пройдёт время, и всё станет ясно.
– Но я до последнего не буду знать, что именно тебе будет ясно.
– Ксюша, я...
– Я знаю, что ставить перед тобой такой выбор слишком скоро и несправедливо, но что бы ты выбрала? Кого?
Ирина застыла.
– У меня тоже есть призвание, – продолжала Баташева, с каждым словом вбивая по новому гвоздю в крышку Ирининого гроба. – Мне хорошо известно, что ничто и никто в этом мире не заставит меня бросить делать то, что я люблю. Как и тебя – если все люди устроены примерно одинаково, а они и вправду устроены одинаково, я много раз заглядывала внутрь и проверяла.
– Однажды я уйду в отставку, – произнесла Ирина.
Её голос был таким слабым, каким я его никогда не слышала.
– Да. Однажды.
Ирина сделала шаг к ней, выглядя ничем не лучше побитого щенка, положила ладонь на её щёку и оставила на губах осторожный поцелуй. И ещё один, чуть глубже, и ещё.
Баташева испуганно вырвалась из её рук и взбежала по лестнице, судорожно утирая слёзы. Я дёрнулась прочь с подоконника, но стул, на который я пересела, громко скрипнул. Ирина задрала голову и посмотрела на второй этаж, зажмурилась и, дав Баташевой небольшую фору, тоже поднялась на веранду и скрылась в доме, чтобы вскоре выйти на крыльцо и разыграть сердечное прощание без толики горя и обиды.
Едва экипажи гостей скрылись за углом улицы, натянутая улыбка стёрлась с Ирининого лица, и она резко развернулась и зашагала в дом. У неё была особенная походка, очень быстрая и прямая, так что она походила на тощую злую ворону.
Софа поймала её на лестнице за плечи и заглянула ей в лицо. Ирина не плакала, но выглядела полностью разбитой.
– Я останусь здесь сегодня. И ты останешься, – отчеканила Софа.
Ирина попыталась было вырваться, но не смогла – Софа была сильнее, – и вместо этого вдруг обняла её. Я выскочила из кабинета, остановилась на самом верху лестницы, ведущей на первый этаж, и увидела эту сцену своими глазами.
– Жень, предупреди княгиню, что мы переночуем здесь, – тихо попросила Софа.
Я побежала вниз по лестнице, остановилась около них, на мгновение положила руку Ирине на плечо и бросилась дальше. Княгиня была не против. Сашка вздохнула и пообещала подняться наверх сразу же, как проиграет партию. Цешковская покачала головой.
Ночью мы собрались в одной комнате – в моей, потому что в Сашкиной был страшный бардак. Перетащили туда диван и тахту, превратив помещение в непроходимый лабиринт, лишь бы Сашке и мне было где спать, потому что я любезно уступила свою кровать Ирине и Софе.
Алёна, горничная, принесла нам тарелку фруктов и пирожные, Сашка притащила вино и свои знаменитые фляжки. Мы уселись на полу, перекинулись в дурака, устроили шарады, посмеялись на Софиным полковым анекдотом, который слышали тысячу раз, а потом я прочитала один из своих самых смешных очерков, и Сашка притащила гитару и сбренчала нам что-то непонятное. Тогда Ирина даже слабо улыбнулась.
– Я надеюсь, у неё тоже есть с кем разделить тоску, – произнесла она, откинувшись на мою кровать и закинув на неё локти.
Сашка жевала апельсин и выплёвывала косточки между ног, скрещенных по-турецки. Софа тасовала карты – она как раз предлагала снова во что-нибудь сыграть. Я лениво жевала пирожное.
– Знаете, это ведь был наш первый поцелуй, – добавила Ирина.
Софа сочувственно на неё посмотрела. Сашка вскинула брови. Я прикрыла глаза.
– Женя подглядывала.
– Не подглядывала я, – виновато отозвалась я.
– Она такая одинокая...
– Я?! – я резко открыла глаза.
– Идиотка, – беззлобно фыркнула Ирина. – Не ты, а Ксения Евграфовна. Она как будто живёт в коробке. Она совсем ничем не делится с родителями и боится их, как огня. Не спит до трёх ночи не потому, что ездит на балы, а потому что что-то судорожно учит или пишет. Скажи ей термин, и она расскажет тебе и его происхождение, и всё об этом явлении вплоть до исследований, которые пока что изданы только на немецком. И ты всё поймёшь, даже если не слушаешь, а любуешься ею. Я не встречала никого умнее неё. И она так смешно злится и ругается, как сапожник, когда никто не слышит...
Сашка улыбнулась. Апельсин у неё кончился, и она откусила кусок цедры. Софа сморщилась. Ирина осмелела и продолжила:
– Я когда её увидела, клянусь, у меня как в сказке что-то щёлкнуло. Такая высокая, во всём чёрном, и на столе перед ней был ребёнок со вспоротой грудью, как будто она сама смерть...
– Красиво, – прошептала Сашка.
– Я боялась что-то сделать не так. Она как пугливая лань, клянусь... и вот теперь я здесь, – Ирина приставила к губам бокал с красным вином, наклонила его и стала медленно пить, смешно и одновременно трагично прихлюпывая.
– Отправь ей завтра шмат сала, чтобы показать, что тебе не всё равно, – предложила Сашка.
– И всю неделю отправляй ей каждый день цветы! – предложила Софа. – Розы! Красные! Бархатные!
– Я думаю, сало всё же лучше сработает, я не заметила у Ксении Евграфовны особого пристрастия к цветам, – предположила я.
Ирина покачала головой, продолжая прихлёбывать вино.
Ранним утром под окнами проехал особенно гремучий экипаж, и меня выбросило из сна. Оказалось, утро было не ранее – девять часов. Уже принесли почту, и я слышала голос княгини внизу, обсуждающей с Аусдис полученные приглашения.
Я натянула рейтузы поверх пижамных штанов, наскоро заправила в них нательную рубашку, накинула старый шёлковый халат и спустилась вниз порыться в письмах. Рыться не пришлось, Алёна отдала мне письмо на моё имя. Вернувшись в свою комнату, полную храпящих кавалерист-девиц, я упала на тахту и сорвала сургуч.
Анна Петровна писала мне в ответ на моё огромное письмо:
«Обязательно расскажите, как всё прошло. Буду на памятном приёме. Вы очень красиво пишете. Пишите ещё».
Без подписи и формальностей. Кажется, у неё был свой странный способ общения. Я глупо улыбнулась и снова уснула, но теперь уже в обнимку с распечатанным письмом.