Песнь ночных теней

«Любовь прошла, как летний день,
оставив лишь воспоминаний тень.»

Иногда я думаю, что любовь не исчезает — она просто меняет запах. Была парфюмом на его шее, а стала выхлопами с улицы. Была в дыхании на моей коже, а теперь в запахе дешёвого кофе и тишине, слишком плотной, чтобы не замечать.

Я танцевала между плитой и столом, будто кухня знала мелодию наизусть. Потрескивающий винил играл что-то старое — джаз с бархатным голосом и лёгким налётом времени, как звук из окна летнего Чикаго, где-то между шумом трамваев и запахом улиц после дождя. Деревянная ложка в руке двигалась в такт — мешала спагетти, вечер и ритм этого города, что никогда не замирает. Запах томатного соуса с базиликом наполнял комнату, смешиваясь с тёплой медлительностью музыки, шорохом иглы на пластинке и моим тихим покоем. Я не думала ни о чём, просто была — в этом мгновении, на этой кухне, в этой жизни, пока за окном гудели машины и воздух дрожал от лёгких разговоров.

Входная дверь щёлкнула, потом скрип — как всегда. Я обернулась через плечо. Уильям зашёл, с привычной небрежностью бросил ключи в миску у двери, стянул чёрный пиджак, не говоря ни слова. Я улыбнулась, хотя знала, что он вряд ли это заметит. Уилл коснулся моей спины — быстро, на автомате, будто просто обозначил моё присутствие. От него пахло улицей, выхлопами, дешёвым кофе и каким-то парфюмом, слишком дорогим для таких вечеров. Всё знакомо до боли. Я ждала, что он скажет хоть что-то — про пробки, про день, про ужин, но он прошёл мимо и скрылся в ванной. Я осталась у плиты, снова мешая спагетти, как вдруг почувствовала, что воздух стал немного тише. Я люблю Уильяма, просто всё чаще ощущаю себя на втором плане, как музыка на заднем фоне — играет, но к ней давно не прислушиваются.

Он вышел из ванной с мокрыми волосами, вытертыми полотенцем, и молча прошёл на кухню. Я уже разложила еду по тарелкам — паста болоньезе, немного зелени и сыра сверху. Просто, но с душой. Он сел, взял вилку и начал есть, не глядя на меня. В комнате шуршал винил, всё так же играя фоном. Я села напротив и наблюдала за Уиллом, как за чем-то родным, но всё более незнакомым. Затем подцепила спагеттину, и, чтобы немного разрядить обстановку, неловко сказала:
— Макароны явно на моей волне — всё такое же беспорядочное иии... недоваренное.
Слегка хихикнув, я покраснела и уткнулась в тарелку.

Уильям не отреагировал.

Даже не поднял глаз.
Просто продолжал есть — неторопливо, аккуратно, будто не рядом со мной, а где-то очень далеко, за стеклом. Как будто всё происходящее — не ужин, а рутинный отчёт, не требующий вовлечённости.

Я смотрела, как он двигается.
Как пальцы легко удерживают вилку. Как наматывает пасту — ровно, точно, без суеты.
Как жуёт, почти беззвучно, с рассеянным вниманием.
Ни одной эмоции на лице. Ни усталости. Ни раздражения. Ни, тем более, любви.

Мы сидели на своей кухне. За тем самым столом, что когда-то выбрали вместе — тогда он показался нам «тёплым». Теперь дерево казалось холодным. Неизвестно, из-за освещения или из-за нас.

Играла пластинка - та самая. Где голос хрипловатый, чуть усталый, но ласковый. Раньше мы под неё ели пиццу из коробки. На полу. Сидели, прижавшись плечами. Он подкладывал мне последние кусочки, как будто это было что-то важное.
Он обнимал сзади, укрывал пледом, клал подбородок мне на плечо, когда я болтала — несла всякую чепуху, перебирала мелочи дня. А он слушал. Всегда. Тогда.
Он знал, как я люблю, когда меня слушают.

Теперь — только тишина.
Не мирная, не уютная. Глухая. Прожигающая. Как после того, как хлопнула дверь — не громко, но с окончательностью.

Я пыталась есть, но паста в тарелке быстро остывала. Томаты уже не пахли, а чеснок резал нос, вызывая раздражение.

Внутри что-то сжималось. Стягивалось. Как будто ты слишком долго держишь спазм — и вот-вот сведёт мышцы.
Я сидела, сжав вилку, пока не почувствовала: если не скажу сейчас — просто взорвусь.

Внезапно внутри что-то хрустнуло.
Как тонкий лед под каблуком. И, сама того не ожидая, я резко ударила ладонью по столу.
Небольшой глухой звук. Но в этой тишине — он прозвучал, как выстрел.

— Чёрт, ну скажи хоть слово! — вырвалось.

Голос дрогнул, стал выше. Почти детский.
— Я уже который день включаю пластинки, варю эту чёртову пасту, притворяюсь, что у нас всё нормально, а ты... ты... ничего...

Последние слова повисли в воздухе.
Как обрыв телефонной линии.

Я знала, что это звучит глупо. Эмоционально. Чересчур.
Но эти слова вертелись у меня на языке уже долго. Неделями. Месяцами, может.
Сломанный ноготь. Грубый кассир. Прокисшее молоко. Пересоленные макароны.
Все эти крошечные неудобства, что в нормальной жизни не замечаешь — теперь были как иголки, как подтверждение, что что-то пошло не так. Что я одна. Даже здесь.

Он медленно поднял на меня взгляд.
Медленно — как человек, который делает одолжение.
В этом взгляде не было злости.
И не было страха.
Не было ничего.
Пустота. Не злая, не холодная — просто безжизненная. Как потухшее окно в доме, где давно никто не живёт.

— Я устал, — выдохнул он.

Голос был низкий, тусклый. Почти без интонации. Но не машинальный — нет. Там было что-то... извиняющееся. Как будто он говорил это не мне, а себе. Самому себе признавался.

— Да пошёл ты со своей усталостью! — я резко подалась к нему.

Словно хотела дотянуться, встряхнуть, выбить из него хоть что-то. Огонь, боль, ответ. Хоть какую-то реакцию.
Рука взметнулась, но я остановила себя.
Сжала пальцы в кулак. Прикусила губу. Слёзы подступили к глазам, но я не позволила им пролиться.

Ударила по краю стола.
Сильно.
Больно.
Очень.
Боль обожгла кожу, и это было хорошо.
Хоть что-то настоящее. Хоть что-то живое.

— Понимаешь... я... сгораю рядом с тобой!
Я бьюсь, стараюсь, люблю — а в ответ только эта пустая тишина.
Уилл, я не могу так. Это не жизнь, это тень от неё! Понимаешь?!

Он не ответил.
Ничего.
Только пластинка продолжала играть.
Старая, потрескавшаяся, слишком бодрая для этого вечера. Как клоун в больничной палате.

— Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста... — выдохнула я уже тише.

Он откинулся на спинку стула.
Скрестил руки. Посмотрел на меня — не с ненавистью, не с упрёком. Просто... прямо. Как врач, сообщающий диагноз.

— Ты хочешь расстаться?

Эта фраза была как нож под рёбра. Холодный, чистый. Без предупреждения. Без чувства.
Я замерла.

Не от того, что он это сказал.
А от того, как он это сказал.
Словно мы говорим про парковку. Про заказ еды. Про то, кто сегодня выгуливает собаку.
Без попытки удержать. Без сожаления. Без любви.

— Вот так... просто... я... не... после всего... ты... спрашиваешь, хочу ли я расстаться?

Слова не складывались. Мысли путались, как рваные ленты.
Он не отвёл взгляда. Только пожал плечами. Едва заметно.

— Я не знаю, что ты от меня ждёшь.
Тебе всего двадцать — тебе открыто всё.
Столько дорог, а мы застряли. Топчемся на одном месте: ты кричишь, я закрываюсь. День за днём одно и то же.
Вот и результат.

Он говорил спокойно. Без обвинений. Как будто проговаривал очевидное.
И впервые — я увидела в его глазах не пустоту. А усталость. Долгую. Глубокую.
Он не был равнодушным. Он просто давно сдался.
А я всё пыталась — за нас двоих.

Он отвёл взгляд. Не на пол, не в сторону. Просто — мимо. Как будто я уже не здесь. Как будто осталась только тень.
Тишина повисла — тягучая, прозрачная, бездна.

И вдруг — стало спокойно.
Я не плакала.
Не кричала.
Просто сидела. Напротив него.
И поняла: мы не вместе. Мы рядом. Но уже не вдвоём. Мысль была ясной и четкой:

Мы уже расстались. Просто вслух ещё никто не произнёс.

Он больше ничего не сказал. Я тоже.
Но, на удивление, внутри что-то двигалось. Не боль — нет. Я встала из-за стола. Прошла в спальню. Достала спортивную сумку и пару вещей с верхней полки.
Уильям смотрел, как я подкрашиваю губы у зеркала, и наконец спросил:
— Куда ты? Поздно уже... Ада?
Я повернулась на секунду.
— На репетицию, — ответила, почти с улыбкой. Или что-то вроде.

Он ничего не понял. Конечно, не понял. Но и не пытался.

Я надела кроссовки у двери и на секунду замерла. Нил, мой пес, лежал у стены, раскинув лапы. Глаза полураскрыты, будто спал, но всё понимал. Акита Ину всегда выглядят немного задумчивыми, как будто хранят древнюю тайну. И Нил был не исключением. Я присела рядом, провела рукой по его мягкой шерсти между ушами. Он тихо вздохнул, не поднимая головы.
— Скоро вернусь, — пробормотала я, не уверенная, кто должен был это услышать. Нил? Уильям? Квартира? Я встала, перекинула сумку через плечо, взяла ключи, подбросила их в руке, вышла и тихо прикрыла за собой дверь. На лестнице пахло жареным луком, кто-то с третьего опять готовил что-то острое. На улице было приятно. Воздух ещё не ночной, но уже не дневной — что-то между. Спустилась в метро. Оно стало чем-то непривычным — раньше Уильям всегда обеспечивал мне машину, водителя. Я вставила проездной в турникет, щелчок, дверь открылась.
Поезд приближался — его было слышно ещё до того, как он появился. Шагнула ближе к краю и подумала, что Нил, наверное, всё ещё спит.
Ехала, не глядя в окна. Они всё равно отражали только моё собственное лицо, и я устала на него смотреть. Наконец-то сердце билось не от тревоги, а от желания жить. От решимости.

Через двадцать минут я прибыла на станцию Гариссон. Вышла сквозь автоматические двери и глубоко вдохнула. Пахло смесью мокрого бетона, мексиканской еды и дешёвого алкоголя. Я поморщила нос, но на удивление запах не показался мне неприятным. Потом поднялась по ступенькам, держа руку на раскалённом периле — металл обжигал ладонь, но убирать её не хотелось. Наверху было душно, вечер всё ещё держал жару, хотя солнце уже ушло за крыши. Влажный воздух лип к коже, а длинные волосы прилипали к шее. Фу. Сумка врезалась в плечо, очень тяжёлая и надоедливая. Ключи от квартиры, которую я всё ещё считала домом, оказались в левой руке. Я крутила их на пальце, как всегда, просто чтобы занять руки. Один соскользнул и со звоном упал на асфальт. Выругалась про себя, а затем убрала связку в карман.
В беспроводных наушниках играла музыка. Последний альбом The Weeknd. Это успокаивало меня и не давало погружаться в бесконечные вопросы и боль.

Запах уличной еды повис в воздухе — поджаренный хлеб, масло, немного кетчупа. Живот сжался, и я поняла, что давно не ела — с обеда? С завтрака? Трудно вспомнить. Дома осталась остывшая паста и пустой стул. Не хотелось туда возвращаться.

Я шла, стараясь не смотреть в чужие окна, в которых отражались чужие жизни: кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то обнимал кого-то. В каждой квартире был кто-то, кому было хорошо. Неважно, будь это собака, ребёнок, молодожёны, фикус на подоконнике или кукла Барби в своём розовом доме мечты. Плевать. Им всем хорошо, а мне — нет. И это чёртовски бесит. Где-то внутри медленно умирала та четырнадцатилетняя девочка — в ярком худи, с вансами на ногах и небрежным пучком, которая влюблённо смотрела на старшеклассника из крутой компании и мечтала, как он однажды возьмёт её за руку на собственной сказочной свадьбе. Сегодня все её надежды совершили суицид. Хотя нет, вру — они умерли гораздо раньше. Просто я продолжала делать им искусственное дыхание, как могла. А Уилл? Он просто добил то, что я уже не могла спасти. Я просто не хотела снова сидеть на кухне и делать вид, что у нас всё хорошо.

Перекинула сумку на другое плечо и начала перепрыгивать через все белые узоры на асфальте — глупая привычка.
Мимо проехала машина с открытым багажником, из неё гремела музыка — басы били по груди, и на секунду это даже отвлекло. Я замедлила шаг, задержалась, потом снова пошла — быстро и упрямо. Просто потому, что остановиться было страшнее.

   Через семь долгих минут я стояла перед входом в балетную студию. Пальцы немного дрожали, когда я потянулась за ручкой. Дверь поддалась с тихим щелчком, и я вошла внутрь. На ресепшене стояла милая девушка лет двадцати пяти. Её рыжие волосы были собраны в низкий хвост, а лицо усыпано веснушками. Я сняла единственный пустой зал — сорок пять минут за 18 долларов. Для Чикаго — почти даром. Переоделась в пустой раздевалке — белое трико, юбка, волосы в гладкий пучок. Всё как раньше, будто всё ещё имеет смысл. Взяла пуанты в руки и направилась в зал. Внутри было холодно, пахло пылью и мрамором, в колонках что-то фоново играло — и я просто встала в центр. Ни разминки, ни правил. Только тело — и пустота.

   Я туго затянула ленты на пуантах, обвивая их вокруг щиколоток, затем завязала — крепко, как учили раньше. Мне стало смешно от того, насколько клишированно и киношно это выглядит. Расставание, танцы. Типичный сюжет мелодрамы. Но это именно то, что было мне сейчас нужно, и я начала двигаться. Грубо, резко, без формы, без цели.
А потом — стало легче.
Каждое вращение — как крик. Каждый прыжок — как прощание с прежней жизнью. Я не убегала от реальности, я возвращалась в неё. Возвращалась к себе. К боли. К истине.

Он не понял.
Но он и не должен был.

...А я больше не собираюсь объяснять