2
Сумерки сгущались, последние лучи солнца закрывали облака. Она сидела на скамейке около детдома и ждала открытия дверей. Прижимая руками рваное платье, которое так и пыталось задраться, показав всем ее обнаженное тельце, она пыталась спрятаться, вжаться в стену, исчезнуть. Последняя слеза давно высохла на ее щеке, а боль притупилась, но все ещё напоминала о себе. Она ее не чувствовала, или просто не обращала внимания, куда сильнее на нее давила душевная боль. Осознание того, что ее в очередной раз продали, все сильнее травило ей душу. Она предмет, который можно сдать в аренду, использовать, так мерзко и грубо, а после вернуть хозяину, чтобы тот передал ее кому то ещё. Дверь открылась и усатая физиономия пьяного толстяка высунулась в щель. С презрением взглянув на избитого ребенка.
- "Надо же"! -Произнес толстяк дыша перегаром.- А к тебе тут новый "папа".- Он усмехнулся и скривил мерзкую улыбку.
С замершим сердцем девочка прошмыгнула мимо него и прихрамывая пошла в комнату для встреч. Толстяк посмотрел ей в спину и, глядя на изорванное платьице, мерзко облизнулся. Он не прочь оказаться на месте одного из тех, кто заказывает ее себе, не прочь "опробовать" ее.
Проходя по коридору, она чувствовала себя все хуже, она ощущала на себе взгляд того мерзавца. Изорванное платьице едва скрывало отсутствие нижнего белья. Капли чего-то липкого на ее бедрах высыхали. Боль вернулась и кажется стала только сильнее. Холодный затхлый коридор начал давить на нее. Запах сгнивших обоев смешивался с вонью дешёвого виски. Она продрогла и вошла в дверь уже трясясь от холода и боли.