шесть
Руслан,
Иногда мне кажется, что я тебя выдумала. Что на самом деле Руслана Белова — двадцатисемилетнего художника из потрепанной хрущевки, который вплетал в свои речи то отрывки из стихотворений Ломоносова, то строки из «Горгорода» Оксимирона — никогда не было. Может, ты был лишь проекцией всех моих желаний, которым никогда не суждено исполниться в реальной жизни?
Знаешь, я ведь занималась этим выдумыванием с самого детства. Ложилась в постель и перед сном представляла себе идеальную жизнь.
Мне часто кажется, что твой образ был в моем воображении с самого детства. С самой первой мечты. Я гналась за тобой на протяжении всей жизни...
Но если один гонится, это всегда означает, что другой убегает.
Эти мысли пришли ко мне не в двадцать один. В двадцать один я стояла у выхода из галереи и рассматривала твой силуэт в небольшое окошко. Мне было страшно. Колени дрожали, пальцы дрожали, каждая клеточка моего тела — тоже.
Это было так волнительно. Встреча с тобой была для меня, как поездка в торговый центр, когда тебе восемь. Ты предвкушаешь, ждёшь, мечтаешь о новых игрушках, весёлых аттракционах, вкусе мороженого с разноцветной посыпкой на языке. И тебе настолько не терпится, что даже страшно немного. Сердце сжимается в груди, голова начинает кружиться, воздуха не хватает.
А что ты чувствовал, стоя в тот вечер у галереи? О чем думал, изучая взглядом февральскую темноту в ожидании меня?
Могу предположить, что ни о чем. Ни о чем, что хоть немного было связано с моей персоной. Ты думал о картине, которую начал писать в тот день. Думал о том, что вот она-то позволит тебе вырваться из провинциального подземелья к лучам всенародной славы. Ты думал о том, что постановка Женечки, твоего лучшего друга и режиссёра в городском театре, конечно, совершенно ни о чем, но тебе придётся нахваливать её завтра, когда вы все завалитесь в его квартиру с целью «обмыть» премьеру. Ты (конечно же) подумал о Полли, которая (конечно же) была единственным лучиком света во мгле Женечкиного театрального безумия. Ты не мог не думать о Полли. Конечно же.
Но в момент, когда я открыла дверь и вышла к тебе навстречу, в моей голове не было мыслей о новой картине, Женечке, Полли. Я не знала о твоей новой работе, не знала о существовании этих людей.
Как бы я хотела, чтобы все до сих пор было так.
Тот вечер... Ты знаешь, я ненавижу зиму. Серость неба, гололед, холод, пробираюший до самых костей и надолго остающийся под кожей — это совершенно не моя эстетика.
До нашей встречи я бежала к остановке и старалась побыстрее втиснуться в набитый людьми автобус, а потом ехать, зажатая между телами незнакомцев в духоте и жаре. Затем вновь вырваться на мороз и скользить по нечищенным дорогами до своего дома, с каждой секундой замерзая все сильнее и сильнее. А потом забежать в квартиру и скорее броситься в ванную, включить еле тёплую воду, чтобы руки привыкли, а потом повышать и повышать температуру до тех пор, пока над раковиной не заклубится пар. А дальше только мягкая пижама, тёплые носочки, горячий ужин и ароматный чёрный чай, способный согреть любого даже на крайнем севере.
Словом, ничего из того, что происходило с нами в тот вечер.
Удивительно, но рядом с тобой мне никогда не было холодно. Даже в тот самый вечер, когда ты потащил меня на крышу многоэтажки вместо того, чтобы просто проводить домой.
Помню, как ты сказал:
— Я хочу показать тебе что-то прекрасное.
А я подумала, что ты и есть то самое «прекрасное». Что-то, от чего нельзя оторвать взгляда. Ты талантливый художник, Руслан, но твои родители — гораздо лучше. Они создали настоящее произведение искусства. Что-то, что влюбляет в себя с первого взгляда. Что-то, что лишает рассудка, воли, здравого смысла.
Поэтому я пошла за тобой. Зашла в подъезд многоэтажки, от домофона которой у тебя волшебным образом оказались ключи.
— У тебя здесь кто-то живёт? — поинтересовалась я, оказавшись в тепле.
Ты уже поднимался по лестнице к лифту и даже не развернулся, чтобы ответить:
— Да, знакомый один. Попросил у него ключи на один вечер. Хотел тебя впечатлить.
До чего же искренним может показаться человек, говорящий самую откровенную ложь. Но в тот момент я принимала все твои слова за чистую монету. Я делала так на протяжении всех наших семи месяцев.
Сколько же нового можно узнать о своём прошлом, если заглянуть в него из будущего.
Но знаешь, Руслан, я бы не хотела встретить тебя сейчас. Если бы ты впервые появился в моей жизни не в двадцать один, а в двадцать три, после всего того, через что мне пришлось пройти, тебя бы ждал полный провал.
Твои чары не заставили бы меня войти в лифт, который за несколько мгновений доставил нас на последний этаж. Не последовала бы за тобой вверх по расшатанной металлической лестнице. Не вылезла бы на крышу чертовой многоэтажки, обледенелую и занесенную снегом.
И на меня бы не произвели никакого впечатления сияющие огни нашего крошечного города, медленно засыпающего в объятиях ночи.
Но ты встретил меня в двадцать один. Встретил Майю, простую девочку Майю, которая мечтала о любви, как в книгах, как в авторских русских фильмах, которые интересны только тем, кто их снимет и ещё парочке сумасшедших. Ты встретил ту, что мечтала стоять на крыше и смотреть то на сияющие огни, то на тебя, такого же сияющего всей своей чёртовой красотой, молодостью, свободой.
Какую же подходящую девочку ты выбрал, чтобы влюбить, Руслан.