BoG

Милый ангелочек Эбигейл – как было прозвали ее воздыхатели этой недели – медленно обернулась не с самой ангельской физиономией; Кортни и Сьюзан молча – многозначительно – переглянулись.

– Дура! Психопатка! – истерически заверещала Эбигейл, хватаясь наманикюренными ногтями за антрацитового цвета комбинезон. – Это же мамин кашемировый винтаж! Только- только из химчистки...

В речевом обиходе "МЛП" часто упоминаются такие определения, как "винтаж", "олдскульная классика" или "кладезь раритета деда самого Версаче", что было ничем иным, как призрачным эпитетом обыкновенного старья. Троица любили наряжаться, более того, у каждой из них было свое назначение: Кортни – гуру в сфере макияжа. Единожды в свое время она ловко умудрилась скрыть главный недостаток (уникальные черты лица) Сьюзан, красноречивый пример которой помог Кортни обзавестись многочисленными клиентками в лице горожанок всех возрастов. Конечно, – чуть ли не хирургическая работа над преображением реальной крысы.

Сьюзан любила экспериментировать над прическами: изредка своими, чаще чужими. Ей требовалась лишь малая секунда времени для оценочной экспертизы волосатости встречного, подбора ему укладки, стрижки, или кардинальной смены всего образа. Это, считаю, единственное положительное качество персоны Сью.
Эбигейл, как уже можно было догадаться – модельер. Ведущий к ее комнате вытянутый холл был специально спроектирован словно подиум, основную площадь которого занимала протяжная прямоугольная платформа со встроенным напольным светодиодом, увешанными по периметру цветочных стен зеркалами и дополнительным имитирующим вспышки фотокамер освещением. В дальней части находилась комната – галерея манекенов – с железным оснащенным велюровой обивкой изголовьем огромной постели, что стояла в самом центре под остекленным потолком. Гардероб, что было имел белоснежные полупрозрачные двери- ворота, претендовал на звание музея современный моды. Размеры его были по меньшей мере, как моя комната – даже, наверное, две комнаты – с излишками простора и красочности. Гараж, помимо трех новеньких автомобилей, стиральных и сушильных машинок, был усыпан глянцевыми журналами "Гламур", "Элль", "Космополитен" и другими, недельной, месячной и того поди годичной давности. Эбигейл не торопилась выносить их на мусорку, ведь мода, как известно, циклична.

– ...Боже, если это новый способ по привлечению нашего внимания, то, увы, он сработал, – с иронией произнесла Кортни, уткнувши свободную от джинсовой сумочки руку в бедро. – И чего, только, такой, как ты, от нас вдруг понадобилось?

– Чего- чего: прилюдно сорвать с Эбигейл одежду! – выкрикнула Сьюзан, обертон которой резанул всем присутствующим по перепонкам. – Ага, именно так. Ведь все мы знаем, какую обиду она на нее затаила!

– Ничего не затаила, – возразила я, пряча глаза, – врешь ты все. Я зацепила Эбигейл случайно, по вине трех всем известных идиотов... Так- то, по- этому, я тоже, считайте, жертва произошедшего.

– Заткнись! – Рявкнула Эбигейл, и ее золотистые локоны, местами, повыскакивали из под плоского обруча. Искренняя злость, что было охватила покрасневшее личико Эбигейл, моментально снизошла, дав место привычному пафосному возбуждению. – О- о, Ирэн, а я ведь только сейчас поняла, как удачно ты сумела приписать себе позицию жертвы. Опять. Помнишь, как это было?

– Окстись, Эби, тебя снова хотят одурачить, – пробурчала я, да была оборвана на полуслове:

– Закрой свой поганый рот! Хитрая тварь. Да, Ирэн, ты – тварь, что только и ищет повод, лазейку, причину, напомнить о себе. Напомнить об истинных помыслах, умело скрывавшихся за дружественной улыбкой, о том, что доверять было первому встречному страшной ошибкой. Кто? Кто меня хочет одурачить, а? Кроме тебя на эту роль претендентов больше не наблюдается... А вообще, знаешь что? Мне это все порядком надоело. Так, как ты, меня еще никто не позорил, и, терпела, и уж бездействовала, я слишком долго.

– Правильно, правильно, Эби, ты, мы знаем, очень добросердечна, несмотря на незатянувшиеся на нем шрамы. Ах, бедняжка, бедняжка Эби, – поддакивала Сьюзан, в чьих глазах искрился зажженный крысиным дьяволом огонь. – Пора проучить ее по существу, безо всяких косвенных словесных предупреждений. Пора, ведь? Надо действовать! Ты же у нас умница, решайся, давай. Справедливость восторжествует.

Вот же змея искусительница! Умеет убеждать, нужное шептать и выгодно манипулировать, – чем не привилегия, когда ты дочь известных на всю округу юристов. А Эбигейл, рада стараться, слушала в оба уха: сейчас, вчера, неделю назад, месяц, целых пол года они, в паре с огромной паучихой Кортни, вили вокруг нее лже- коконы, регулярно впрыскивая свой отравляющий лже- яд.

Эбигейл молча выслушала наставления Сью и, сузив обрамленные светлыми, но выкрашенными в черный ресничками васильковые глаза, впилась в меня до невозможности полным ненависти взглядом. Взглядом лишенным сомнения об окончательном определении стороны, взглядом, некогда двух давнишних противоречий, двух разнящихся правд, где у второй – моей – был безлимит на отправку сами знаете куда.
Внезапно, из доселе плотно сомкнутых губ Эбигейл сорвались, разрезав гулкую какофонию школьного коридора и, обратившие на себя излишки внимания прохожих, два в приказном тоне слова:

– На колени.

Я опешила: она ведь не серьезно?
Нет, решимость Эбигейл во все том же непреклонном взгляде, в охваченном злобой девичьем голосе, что на репите, со звоном стали эхом окликалось в моей голове, а так же вид рядом стоявшей в позе Монти Бернса Сью по определению не могло восприниматься шуткой. А куда, кстати, подевалась Кортни?

– ЭЙ, девчонки, девчонки, а я... – откуда- то сбоку прозвучал гнусавый голос Тоби, – я можно буду следующим, а? Блина, ха- ха! О, черт, это же моя мечта!

Вокруг нас свилась немалая кучка зевак: завороженные грядущей процессией, перешептываясь, они заготовили – а кто уже непосредственно навел объектив – собственные мобильники, и пока прыщавая башка Тоби, брызжа слюной, фантазировал вслух, я, потеряв на мгновенье бдительность, была махом повалена на пол при помощи взмаха грузной ноги объявившийся за спиной Кортни. Какая подлая тактика! Под гудящие возгласы, хохот и улюлюканье, глухо – мешком – встретилась бедром с твердой поверхностью паркета; ребра и выступающие изгибы тела заныли – похоже, будет ушиб.

Горечь обиды и несправедливости медленно застилали глаза. Через них, я рассеянно провтыкала, как ловко рядом преобразовалась выхватившая из под моей руки сумку Сьюзан. Словно приобретенный трофей, она, покрутив им в руках, одним рваным движением потянула за бегунок и заглянула во внутрь. Скривилась, разглядывая содержимое:

– Фу, ну и деревня, – Сьюзан запустила руку в сумку и поочередно, вытаскивая мои вещи, стала выбрасывать их на пол. – Тетради, тетради, книга, дешевый плеер и... это все? Ни кошелька, ни мелочи – обидно!

Похоже, Сьюзан была разочарована: нахмурив брови- ниточки, она злостно швырнула в меня сумку. Металлическая пряжка ремня больно полоснула по щеке, а затем, произошло внезапное: меня схватили за волосы, и потянули прямиком к ногам Эбигейл. Сквозь гул взревевших подростков, сквозь наливающиеся влагой глаза, я, не переставая противиться, наблюдала, как неумолимо скоро перед моим носом оказались бордовые туфли.

– Догадалась, к чему все идет, а, Ирэн?

– Догадалась? Догадалась? Ха-ха-ха! – издевательски повторила вцепившаяся в меня Сьюзан, заливаясь, словно гиена.

Но я промолчала, ведомая чувством собственной беспомощности; осознанием, что каждый наблюдавший за унизительным шоу, за представлением, час от часу разыгрываемый учащимися и их во всем этом деле неподдельный интерес, – это свидетельство моего погружения на социальное дно. А ведь это тоже своего рода популярность, всего то отрицательная. Не путайте с "антипопулярностью".
Сопротивление планам "МЛП" – точнее их силе, заключенной в захватнических лапищах Кортни – бесполезное дело: лишь белеющие костяшки пальцев быстрее скользят, да натянутая кожа головы сильнее изнывает. Ситуация становилась все более патовая: глядя в упор на выставленную ногу, я решилась не просто подыграть – я обратила положение дел в свою пользу. Ну, слегка.

Заместо торможения намерений "МЛП", я внезапно круто бросилась вперед – превозмогая скрип рвущихся волос балансирующих с наслаждением от застигнутых врасплох заткнувшейся толпы – впиваясь зубами в жилистую девичью ногу. Казалось бы, все происходит не по- настоящему. Из кривых разинутых ртов окружающих фонила немая тишина, всякая боль притупилась, струящиеся по разгоряченному лицу слезы стали облегчением, породившим невольную кривую улыбку: я смаковала свою маленькую победу, свою первую случайную возможность отразить нечто большее чем простую словесную атаку. Правда, трындец меня после случившегося ждал колоссальный...

Пронзительный вопль Эбигейл, ее судорожная попытка вырвать собственную ногу из под моих, словно тиски, сжатых челюстей отрезвляли, сигнализируя о замахнувшейся над моей головой опасности. Я рефлекторно спохватилась, и, пригнувшись, отскочила, почуяв высвобождение из клешней ее подруг.

– Сука!

А то. Какое наглое унижение царской особи! Настоящий перфоманс, скандал, фиксируемый во вред величию самих "МЛП" десятками крошечных, но искусно улавливающих все детали, фотообъективов, чьи владельцы за милую душу готовы разослать горячую сенсацию по интернет сети с провокационным оглавлением, таким, как – "Красотки в законе: дырявая Эбигейл или Прокол Судьбы – прямой репортаж от первых лиц старшей школы". Звучит слегка напыщенно, не всякий простой подросток, выращенный тривиальным жаргоном, станет себя литературной речью утруждать, во всяком случае риторика остается монопенисной.

Обалдевшие "МЛП" встали столбом, выкатив глаза вместе с такой же оторопевшей, местами шумно зашептавшейся толпой, когда физиономия Эбигейл – приобретя багровый оттенок – скукожилась, готовая разразиться жалостливыми рыданиями. На самом деле Эбигейл была той еще непризнанной Мэрилин Монро – плакал по ней Манхэттенский театр "Бродвей".
Девчачье хныканье дало мне минутную фору: сгребая и заталкивая обратно разбросанные по полу вещи в испачканную от пролитых синих чернил сумку, метила беглые пути отступления, и, улавливая на себе косые, гордые, радостные и печальные взгляды, не оборачиваясь, нырнула в радушно поглотившую меня толпу.

*       *       *

Глаза продолжала застилать расплывчатая пелена сквозь которую я, не разбирая дороги, всхлипывая и спотыкаясь, мчалась в обитель туалетных призраков – место, где искалеченные суровыми реалиями школы подростки изнывали душу или место, для просто ищущих утешения в тишине, размеренно разбавляемой бульканьем сломанным постоянно протекающим краном раковины.

Минуя веселые разношерстные компании, замечая их невинные улыбки, искренний смех, эмоций палитру, чередующуюся на их безмятежных лицах, я невольно с горечью вспоминала всех присутствующих во время нашей с троицей стычки. Такие же, казалось бы, простые, ничем не примечательные физиономии людей, но это были не люди, не могли ими быть, – воистину признаться это свирепые и кровожадные рогатые черти, натянувшие на свои дряблые жилистые красные тела человеческую кожу и имитирующие привычную обществу жизнь. Лишь в ситуациях способных проявить их истинное нутро они себя выдают – откровенно палятся.
Ненавижу! И тех, и других, причастных и пофигистов, но до боли в сердце, до скрежета стиснутых зубов больше всего я ненавидела "МЛП". Каждая встреча с ними до сегодняшнего дня заканчивалась моим унижением, и, похоже, черная полоса жизни только начиналась, худшее было еще впереди.

По мере приближения к заветной кабинке, я с последних сил сдерживала подступившее к горлу желание разреветься. И вот, плоская серо- голубая дверь захлопнулась за моей судорожно содрогающейся спиной, и терпения, как по щелчку, больше не осталось. Я обхватила собственные плечи, понурила голову и дала волю обрушившемуся эмо- цунами; по- прежнему небрежно растрепанные волосы нарочито липли к оставленным влажным на щеках полупрозрачным дорожкам, набухшие искусанные губы неприятно пульсировали, продолжая закусывать которые я безуспешно пыталась заглушить собственный задыхавшийся стон. Мне было плевать, был ли кто-то в этот момент в уборной, плевала так же, как тот, если бы он действительно здесь был.
Ах, как же глубоко заблуждалась наша дорогая миссис Уоррен, убежденная и убеждающая в мифическую давно изжившую себя подростковую мораль!

Я рыдала, хныкала и снова рыдала, заламывала пальцы собственных рук, чесала щиплющие растертые глаза и глубоко дышала. Хотелось исчезнуть. Просто – пуф! – без последствий, словно и не существовало этой лузерши Ирэн Хейз. Забыться, хоть на мгновенье, раствориться во всем и ни в чем, быть может, разложиться на атомы. Стать кислородом, олицетворяющим жизнь, причем двулико способным вынашивать и распространять патогенную хворь. Обернуться вакуумом, с помещенными внутри красномордыми чертями и "МЛП", выкачать весь воздух и... О, фантазия, подогреваемая градусом эмоций, ты что творишь? Я зажмурилась, отрекаясь от глупых неправильных мыслей и, поджав губы, попыталась вдохнуть сквозь покрасневший, наверняка до смеху напоминающий круглый клоунский нос; получалось хреново, и я затеребила болтавшийся на запястье плетеный браслет.

Прощупывание пальцами каждого витиеватого переплета систематически действовало как седативное. Магия, и все тут. Порой простенькое на первый взгляд украшение, что радовало глаз, пробуждая трепет крылышек бабочек симпатии, возвращало во времени – в момент, когда браслет был надет на меня лично руками Калеба. Когда он вздернул свое запястье, демонстрируя еще один, точь- в- точь такой же, и торжественно объявил их символом нашей дружбы. Когда шутливо произнес: "и в горе и в радости, друзья до старости", а опосля, несмотря на его пренебрежение излишками тактильности, внезапно по- свойски мягко погрузил в свои объятия. Этот простой жест стал фундаментом зарождения первых разноцветных куколок будущих бабочек симпатии.

Я тяжко вздохнула предаваясь воспоминаниям и вытерла последнюю скатившуюся по подбородку слезу; улыбнулась, точно идиотка: отныне я законная цель "МЛП", хоть школу бросай...
Какая все- таки приятная стояла тишина в этой прекрасной и, на удивление, пустой уборной... Но, как и все хорошее, немая тусовка в компании туалетных призраков близилась к своему завершению, и я, вяло бросив на плечо сумку, покинула кабинку, миновала натертые до блеска раковины и такие же зеркала и на моменте, когда моя рука намеревалась коснуться ручки входной двери, с ушедшим в пятки сердцем замерла. По ту сторону, среди приглушенного гомона, послышался писк, стон и басистое мычание.

Лишь скрип моей сорвавшейся обратно пятки по серой плитке да шустрый шелест захлопнувшейся кабинки были слышны прежде, чем во внутрь одной кучей вывалились "МЛП".

– Ах, как больно! У- у- у...

– Бедняжка, бедняжка Эби...

Под страдальческий скулеж, что было чудом прекратился, как только дверца уборной захлопнулась (ведь Эбигейл, напоминаю, актриса), я бесшумно провернула засов, поджала под себя ноги, взобралась на унитаз и притаилась; сердце в груди взбунтовалось не на шутку – сквозь внушительную щель в два пальца была видна практически вся троица, что значит, им могла быть видна и я.

– Отцепитесь! Хватит! – злобно рявкнула Эбигейл, вырвавшись из поддерживающих ее рук оторопевшей Сьюзан.

– Эби, детка, ты точно уверена, что не хочешь в медпункт? – вкрадчиво интересовалась Кортни, держась при этом, из-за брезгливости, на расстоянии. – Рана выглядит глубокой, нужно обеззаразить и мазь наложить, чтобы хуже не стало.

– Да, уверена!... Черт, господи... Подержите кто- нибудь мою сумку.

Прихрамывая, Эбигейл приблизилась к раковине, раздраженная дернула вентелек, подставляя под хлынувшую из под крана воду руки. Я видела ее отражение в зеркале: до жути перекошенное лицо с бычьим взглядом и раздутыми ноздрями, беспорядочные завитки, вместо привычных локонов, клубящиеся по сморщенному лбу и нервно подрагивающих плечах, плевки желчи в голосе.

– Ватный диск мне, быстро!

Сьюзан покорно выудила один из кармана сумки и протянула Эбигейл.

– Что еще? Что еще? Ты только скажи, все будет, сделаем, – Сьюзан (никогда) не оставляла попыток прислужиться.

Эбигейл не ответила: подставив под проточную воду ватный диск, она, сгорбившись и шипя, стала изрядно натирать "боевую рану".

– Антисептик и пластырь.

Пара пшиков из прозрачного флакона с розовой арома- жидкостью, медленно охватившего периметр уборной приторным цветочным шлейфом, минута манипуляций, и вот бежевый кусочек клейкой полоски символически украшал стройную девичью ногу.

–...Эби? Хочешь послушать улетную совсем свеженькую новость? Настроение поднимет, гарантирую!

– Ты серьезно, Сью? – озадаченная Эбигейл с показательной иронией в голосе поджала губы и выгнула бровь. – Новость, что поднимет мне настроение после пережитого унижения? Ха, невероятно. И что бы это могло бы быть: угрозы, грязный компромат, хакерский взлом мобильников всех тупоголовых задротов, кто нас снимал? Нет? О, может, самодельный динамит, в несколько десятков тонн, способный подорвать эту чертову школу?... Что? А?

– Не совсем, – замялась Сьюзан, – речь пойдет о Келли – нашей назойливой официантке из центральной закусочной.

– Ах, Келли, отлично! Неужели, эту дуру уволили? Нет, не то – ее, наконец, депортировали?

Эбигейл, несмотря на изводившую ее мелкую трясучку, пыталась сохранить невозмутимый внешний вид и, вернувшись к зеркалу, поманила пальцем, указывая на свою сумку, откуда в следствии извлекла косметичку.

– Лучше: есть подозрения, что она не просто не выйдет в свою смену, – она больше не жилец.

– Боже, ты меня пугаешь, – низким голосом пробурчала Кортни, подпирающая плечом плиточную стену.

– Я внимательно слушаю, – пресно произнесла Эбигейл, принявшись выводить на ресницах очередной толстый слой туши.

– Ее убили, – легко произнесла Сьюзан с дрогнувшей на устах улыбкой и слегка прищуренными глазами. – Вспороли брюхо, размозжили череп и отсекли конечности. Внутренности извлекли, тело обескровили. Разодранная в клочья одежка, множество переломов, синяков и ссадин, а так же колотые отметины, напоминающие укусы, говорят, что безжалостным потрошителем мог быть дикий зверь, – скептически причмокнув, Сьюзан наигранно закатила глаза. – Ага, таки зверь. Количество пополнивших ее энциклопедию зверушек так сразу и не сосчитать: испанцы, мексиканцы, французы и, кажется, иранцы. Последние, я слышала, очень ревнивые. И поделом. Такая "любовь" никогда до добра не доводит, особенно, когда ты осознанно шляешься с первым встречным поздней ночью. Ах, да, и еще: бесившая нас одержимость Келли миниатюрными рюкзачками задала ключевое постановление как основной найденный на месте преступления вещдок, что есть прямым основанием считать найденную кашу из плоти, волос и костей нашей бывшей официанткой Келли Аллен.

В уборной на мгновенье повисла напряженная тишина. Эбигейл давно перестала возиться с тушью: потрясенная, она уставилась на беззаботно растянувшую лыбу от уха до уха Сьюзан. Кортни ссутулилась – ее фигуристое, обтянутое леопардовым гольфом тело пробила мелкая дрожь; я, уставившись на троицу сквозь щель, прозрела – и ментально возвратилась во вчерашний вечер.

– Боже, фу, какой кошмар.

Сьюзан внезапно вспылила:

– Не совсем понимаю вашу реакцию: вы чего? Правила нашего сестринства почитают любого рода расправу над врагами.

– Ты перегибаешь, Сьюзан, – надломленным голоском отчеканила Кортни. – Человека убили, это совсем другой случай. Так нельзя.

– Ох, будь проще, окей? Тут наша давнишняя проблема решилась сама собой – главную потаскуху города прибрали, – а ты вдруг святой заделалась, о какой-то праведности заговорила. Эби, чего молчишь, скажи ей, а? Ты же на моей стороне?

Эбигейл почему-то молчала. Уставившись в свое нахмуренное отражение, она искривила губы и до скрежета сжала пальцами ручку кофейного цвета лакированной сумочки.

– Нет, хватит, давайте закроем эту тему! – воспротивилась побледневшая Кортни. – Поговорим о другом, о чем угодно, но другом.

Кортни выглядела жалкой: закрепившийся известный на всю округу стереотип о железной деве рушился на глазах.

– Ла- а- адно, – Сьюзан нехотя пошла на уступки. – Хотите, обсудим новенького?! – ее глаза заискрились, а тело забилось в припадочных конвульсиях. – Ах, боже, я буквально вспотела, как его увидела!

– Хорошенький, – оживилась Эбигейл, принявшись обводить губы прозрачной помадой. – Выразительные подбородок и скулы, плечистый, длинноногий – все как я люблю.

– Ага, ага, а вы видели, куда он пялился? – Уставился, будто пень!

– Куда? – подключилась Кортни.

– На Ирэн!

– Шутишь, чтоли?

– Как бы не так – сама не поверила. На что там было так смотреть?

– Вспомни Калеба: он тоже в ней сумел разглядеть это "что".

– Не упоминайте при мне этого имени! – вспылила Эбигейл, сверкнув грозным исподлобья взглядом.

– Калеб или Ирэн?...

– Обоих!

В руках Эбигейл появился гребешок которым она принялась с толикой нервозности расчесывать волосы, затем спрей для укладки и плоский фиксирующий прическу обруч. Эбигейл шумно вдохнула сквозь стиснутые зубы и так же, плавно, разведя руки, выдохнула, покрутилась перед зеркалом, расправляя заломы розового легкого свитера и, вскинув подбородок, обернулась к подругам.

– Хотите знать, кто из Нью- Йоркских парней больше не в отношениях?

Девчонки синхронно, словно рыбы, распахнули глаза и разинули рты:

– Боже, неужели... Джереми Монро? – пропищала затаив дыхание Сьюзан.

– И не только.

Кортни и Сьюзан в унисон заверещали, и троица все вместе покинула уборную. Как только эхо их голосов стихло, я спрыгнула на затекшие ноги и неуклюже поплелась на свой следующий урок.