Бес

А мы за ним туда, куда потянет,

Но где взять сил, чтоб отойти?

Нас к ним магнитом тянет,

лучше б мимо мы могли пройти!

Мы должны были вернуться домой к ужину, очень позднему ужину. Рома очень спешил, ему не нравилась шумная столица. Никогда он не чувствовал себя в ней уютно. Наш спокойный тихий пригород ему был больше по душе. А все последние события действовали на него угнетающе.

Даже когда, как сегодня приходилось приезжать в центр, ради каких-то неотложных дел, которые все время откладывались на завтра. В итоге завтра все равно наступало, от него невозможно скрыться. Никогда не приходит вчера, но завтра неизменно наступает!

Сейчас я хочу вчера, когда мы спокойной и счастливой молодой семьей сидели дома и пили чай, когда мы могли разговаривать, и с нетерпением ждали нашего малыша, который вот-вот должен родиться. А теперь все не так! Все сломано, разрушено, растоптано! Мне никто не скажет почему! Почему все произошло именно так, а не иначе. Если бы у того, что произошло, был реальный виновник, я бы знала что мне делать, куда мне обратиться, к кому взывать о помощи!

Мы всегда жили вдвоем. Рома, и я. Мы пробовали заводить собаку, но она от нас быстро сбежала. После этого мы просто жили друг для друга. Моих родителей нет. А Ромины жили отдельно, в нашем городке, но отдельно. Я никогда не чувствовала к ним сильной симпатии и привязанности, да и мне казалось, что меня они не приняли. Но Рома был им близок, как единственный сын, как опора, как поддержка в их приближающейся старости. Они, как и мы, очень ждали наших детей. Может быть, мой муж был к этому готов менее меня, поэтому мы все продолжали тихую бездетную жизнь, но я очень ждала и надеялась на скорейшее пополнее.

Ромин отец не дождался этого дня. Даже до того момента как мы узнали, что наконец-то судьба к нам благосклонна и нам можно готовиться к первенцу. Все произошло очень неожиданно, для нас всех. Как нам потом рассказывала Ромина мама, он начал угасать прямо на ее глазах. Медленно, но, все же, достаточно быстро для совершенно здорового, взрослого мужчины. Это длилось не дольше недели. Сначала он становился все более вялым, неактивным, у него пропал всякий интерес к жизни. Его ничего не интересовало, все воспринималось с равнодушием, невиданным у него раннее. Жизнь догорела в нем, как маленький остаток свечи, быстро и тихо. Единственным его желанием было видеть Рому, ему хотелось с ним говорить, а в последние дни, он все чаще говорил, что у него есть к нему важный разговор.

Но он, ни на что, никому не жаловался, а просто тихо ждал. Лишь несколько раз, он спокойно ему звонил и просил заглянуть, когда выдастся минутка. Мне как раз в то время так не хватало мужа, он проводил много времени на работе, не хотелось его отпускать. Да и он сам чувствовал сильную усталость, все откладывал встречу с родителями на выходные.

Этой встречи не произошло.

Ромина мама позвонила нам как раз в субботу утром, мы еще не встали. Она даже не плакала, она просто севшим голосом сказала Роме, что папы не стало, и положила трубку. Видимо она сама не осознала, что произошло в нашей семье. Рома вскочил, стал быстро собираться, много суетился, стал сбивчего говорить, что такого не могло произойти, может быть, она все неправильно поняла, а потом его мысли перескакивали на то, что папа хотел с ним поговорить, звонил ему, звал его.

Я пыталась его успокоить, но он тоже не понимал, что произошло. Эти выходные для нас всех прошли в жутком переполохе, все ведь случилось так неожиданно. Он просто не проснулся. Уснул и не проснулся утром. Все подготовили к похоронам сразу. Не стали долго тянуть с этим, и уже в воскресенье его похоронили. Сами похороны тоже были довольно странными, с момента смерти тело буквально стало неузнаваемым. Глаза впали, кожа почернела невероятно быстро, обтянула кости так, что он выглядел очень страшно. Ведь он был человеком не маленьким, и даже весьма полным. Но и гроб, носильщики сказали, почти ничего не весил.

Хуже стало потом.

После похорон, когда все осознали, что случилось. Ромина мама, долго рыдала, сначала это были просто слезы, потом слезы навзрыд. Она стала просить, чтоб ей объяснили, почему же это случилось, но ведь ответа ни у кого не было. Рома время от времени оставался с ней.

Через месяц ей не стало лучше, и Рома окончательно переехал к маме. Я узнала, что беременна, и мне не хотелось быть там, но я их часто навещала, так как сама переживала за Рому. Роминой маме, мне уже тогда казалось, ничего не может помочь, в своем горе она была безутешна, но Роме я не говорила. Все его попытки ее утешить неизменно лишь ее раздражали. Из спокойного горя она переходила сначала в истерику и обвинения в адрес Ромы, потом могла остановиться и спокойно, словно и не кричала минуту назад, говорить, что он ее единственный сын, должен быть с ней, он ни в чем не виноват, и она его любит. Меня со временем она перестала узнавать и не обращалась ко мне вовсе.

Рома звал к ней врача. Сначала она воспринимала это как заботу и спокойно давала себя обследовать, но врачи неизменно говорили, что это временно, физически она здорова, ей просто нужно время. Она должна пережить свою утрату, нужно ее чем-то увлечь и отвлечь.

Мы хотели отправить ее с Ромой отдыхать, но она отказалась. Ей было страшно оставлять дом. Потом же когда она сначала перестала узнавать меня, затем стала путать время: прошлое и настоящее. События, что уже было, а что плод ее фантазии. Врачей она отказалась принимать. Кроме Ромы к ней уже никто не мог подойти. Из комнаты, в которой она спала с мужем, она перестала выходить. Тогда и я к ним переехала, чтобы быть ближе к мужу, своему любимому мужу.

Ей становилось хуже. Время шло. На 3 месяце это кошмара мы не смогли этого больше терпеть. Мы были бессильны, что ли бы сделать. Я много волновалась, и врачи хотели меня положить в больницу, переживая за сохранность малыша. А она становилась все не спокойней, горе могло моментально сменяться совершенно не адекватными состояниями. Ей стали мерещиться тени. Она стала кричать по ночам. Ей казалось, что муж к ней временами приходит и говорит с ней. Что он ждет все также Рому для разговора. И все это она пыталась ему объяснить.

Рома был сам не свой. Он советовался с врачами, так как она их не впускала. Все как один говорили, что теперь только госпитализация поможет. Прошло еще немного времени, и Рома не выдержал. Ее положили в психиатрическую клинику.

Мы переехали к себе, я надеялась, что все вернется на круги свои. И вроде бы мир был. До родов оставалось все меньше времени. Мы вовсю готовились к этому событию, и самое основное было сделано. Но неизменно, после того как Рома возвращался от мамы, ему нужно было много времени чтобы прийти в себя. Его выбивали из калии все ее разговоры об отце. Умом он не верил в этого, а душой винил себя. Он не простил себе того, что не повидался с отцом. В этом он не признавался. Но я чувствовала, как дрожал его голос, как только случайно касались этой темы.

Кроме этого жизнь наша была достаточно уютной, семейной и домашней. Пока в один из вечеров, после того как он навестил маму, я не застала его в удрученном виде. Как выяснилось. Произошло очень странное улучшение в ее здоровье. В общем, все обстояло так же, но она вспомнила меня и что мы ожидаем прибавления, даже смогла подсчитать, что до родов оставался лишь месяц. Она стала просить его привести меня, чтобы посмотреть на меня. Врачи не разрешали. Но она приводила миллион доводов. Самым веским был тот, что он не послушал отца, и тот умер, так и не поговорив с ним.

Он рассказывал мне все это, а сердце мое замерло, дыхание, словно остановилось. Мне казалось, я вся становлюсь страхом. Как же я пыталась его мысленно отговорить, но не решалась вслух. Ведь я знаю насколько он себя винил, мне было страшно, что может что-то еще случиться, и я потеряю его совсем. Я лишь попросила отложить поездку, чтобы съездить после родов, ведь осталось чуть-чуть, но его мать хотела именно сейчас. И сама эта затея меня пугала. В это все не верилось. Но я согласилась. С тяжелым сердцем все же согласилась. Я молилась, чтобы после этого дня Роме стало легче, спокойнее, чтобы он мог радостно встретить и принять нашего малыша.

Мне плохо спалось, я ворочалась, во сне мерещились тени и его мама. Я просыпалась и смотрела: рядом ли Рома. Малышу, я точно знала, что это мальчик, тоже было неуютно. Он тоже не спал, все время двигался и толкался ножкой. Даже не знаю, кто из нас кому не давал спать.

Утром мы почти не разговаривали. После завтрака он сказал мне спасибо, он видел, что я была не спокойна, чувствовал, что мы не спали этой ночью, а маялись. После неловко, даже стыдливо, поцеловал меня и ушел на работу. До обеда он работал, я же была дома и странные, жуткие мысли меня не покидали. О чем бы я ни думала - не было спокойствия. Пыталась отвлечься, но ничего не помогало. Все пыталась представить его мать в белом больничном одеянии, ждущую меня. И не понимала, для чего? Пугалась, и хотела к Роме.

Когда он ко мне вернулся, как же хотелось, что бы мы ни куда не должны были ехать. Но все-таки, он пообедал, и мы собрались в город. Клиника была в столице. Мы специально поехали после обеда, чтобы вернуться к ужину. За день я все приготовила. В последнее время, я почти не выходила из дому. Мне было неудобно, я быстро уставала. В город мы приехали на электричке. Все мне казалось вокруг шумным, далеким, я прижималась к Роме, пыталась хоть так быть ближе. Он все время меня держал за руку. В городе мы взяли такси, и на нем добрались до больнице.

Я была в приемной, пока он прошел к ней. Сестра осталась со мной. Она не думала, что я хочу войти, просто рассказывала, что с тех пор как ее поместили, ничего не изменилось. Она ведет себя так же. Только сегодня она очень тихая, и даже не вставала с кровати. Потом сестру позвали в какую-то палату. И я осталась ждать Рому.

Все прошло так странно. Он пришел за мной, в коридоре никого не было. Мы вошли к его маме, она сидела на кровати. Я ее несколько месяцев не видела. Так не привычно было видеть эту женщину такой маленькой, сгорбленной, словно под тяжестью, сидевшей на кровати. Волосы слегка растрепались. Она долго на меня смотрела, словно пыталась узнать. Тихо еле слышно я поздоровалась и не знала, что сказать, до сих пор так и не понимая, зачем я тут. Потом она начала что-то бормотать. Я ничего не понимала. Просто стояла, не выпуская рук Ромы. Она медленно встала, подошла, на лице было некое подобие улыбки, казалось, она меня помнит, и радуется мне. Хотела дотронуться до ребенка, но видимо поняла, что я боюсь, убрала протянутую руку. Поблагодарила меня, обняла Рому как раньше, когда все было в порядке, и отпустила нас.

Мы не стали задерживаться, и сразу отправились на вокзал. По пути Рома почти ничего не говорил. Несколько раз сказал спасибо, держал меня за руку, времена вместо слов крепко сжимал. Сначала мне было еще жутко от всего увиденного, от того, что горе делает с человеком. Я пыталась радоваться тому, что во мне жизнь, любимый и любящий муж рядом держит за руку. Подъезжая к вокзалу, я вроде бы чувствовала себя спокойнее.

На вокзале было много людей, но их словно и не было, я чувствовала только Рому рядом и только его пыталась слушать. Он вслух рассуждал, как нам пройти к нашему поезду. И вдруг все стало так странно.

Он стал ускорять шаг, я не успевала. Он выпустил мою руку и все ускорял шаг. Я ничего не понимала. Он бубнил что-то, кажется, повторял слова: «невероятно, так не бывает, это точно он. Она не врала. Папа, точно папа!». Он вел себя так, как человек пытающийся догнать кого-то. Я все пыталась увидеть, но не могла. Идти быстрее я не получалось и было много людей. Потом мне показалось, что я вижу человека, за которым он идет. Он был худ, примерно одного с ним роста. В какой-то сильно висящей на нем куртке, грязных штанах, на голове страшная кепка или фуражка. Я не понимала, зачем он ему. Пыталась остановить, но меня он не слышал, все шел за ним.

А потом этот человек начал странно скакать прямо на платформе. У него была скачущая походка, словно пляска. И в этой пляске он переходил из скаканья почти на бег. Он начал прыгать вокруг тех, кого обгонял. В это время я смогла разглядеть лицо. Как же я так испугалась. Это было лицо его отца. То самое, которое осталось много месяцев назад похороненным. Черное иссохшее, только теперь еще и в грязи. Кажется, я вскрикнула. Протянула руки к Роме и пыталась бежать за ним. Понимала только одно его нужно остановить, им нельзя встретиться. А тот все словно ускорялся, Рома же все бежал за ним. На платформе поезд был только справа. Наш должен был подъехать с минуты на минуту с левой стороны. Наше бегство все продолжалось. Не знаю, какой страх меня сковал, почему я не кричала во все горло. На вокзале объявили, что поезд подъезжает.

Это страшное лицо ничего не слышало, все так же продолжало скакать в своей мешковатой одежде. Все случилось в доли секунды. Поезд не спеша подъезжал, Рома начал кричать, чтобы папа остановился. Он не понимал что это неправда, что это какой-то обман зрения, призрак, бес. Что угодно, но не его отец. И тут он оступился и упал прямо перед поездом. Рома пробежал недостающее расстояние, закричал и прыгнул за ним. Я же замерла и кричала. На весь вокзал раздался свист поезда. Те, кто были ближе всего, тоже кричали, кто-то звал врачей.

Я чувствовала, как земля уходит у меня из под ног, и ничего не могла сделать. Не знаю, как прошла оставшееся расстояние, подошла к краю. Ничего не было видно, было шумно, мне, кажется, я кричала, звала Рому, а потом все провалилось в темноту. Когда я пришла в себя, рядом были работники вокзала. Они что-то говорили. Я ничего не слышала. Я проклинала этого человека, который бросился под поезд, и которого Рома принял за отца. Чувствовала на щеках своих слезы, понимала, что все кончено, мне его не вернут, хотя не слышала, что мне говорят. Я хотела его видеть, стала вслушиваться в то, что мне говорят.

Но мне лишь объясняли, что ничего нельзя сделать, он сам прыгнул прямо под поезд. Я рыдала, пыталась спросить, что стало с тем страшным человеком. А мне объясняли, что никого больше не было, он один просто взял и спрыгнул, крича что-то про папу. Люди рядом рассказывали тоже: мужчина вел себя странно, кого-то звал, словно бежал за кем-то, а потом сам спрыгнул.

У меня были преждевременные роды. Родился здоровый мальчик. Неделю врачи меня к нему не подпускали. Я не могла смириться с тем, что моего Ромы нет. Тихо плакала и хотела видеть сына. Злилась на его мать и проклинала это испортившее нашу жизнь лицо! Стали сниться кошмары, что мой Рома и его отец в жутком виде вместе и пытаются наговориться. А меня успокаивают тем, что так надо, так лучше. Я начинаю плакать еще во сне и прошу его прийти ко мне, пытаюсь его убедить, что это какое-то отвратительное создание, раз оно разлучило нас. Он же меня уверяет, что я должна оставаться с сыном.

Просыпаюсь и не знаю, как такое могло произойти, кто виноват! Почему я осталась одна! Я перестала плакать. Долго не знала, что же мне делать. Вспоминала вечер на вокзале, не верила, что смогла такое пережить. Пыталась найти ответ на вопрос: что мне делать?

Врач принес мне сына. Больше его от меня не уносили.