Пряничный домик

Первый урок - физкультура, то самое занятие, на которое половина класса поленилась прийти декабрьским утром. А всё из-за строгого учителя - Александра Геннадьевича, который только и умеет ставить разминки, ничем не отличающиеся от тех, что даются для детей начальных классов, да и посвистывать в свой надоедливый, жёлтый свисток, гул которого пронесётся по всему спортивному залу, если какой-то задира вновь начнёт демонстрировать свои несмешные шутки и лезть к Маше, дёргая за русые косы. Практически каждый урок я сидел на скамейке и смотрел в большое окно, которое разделяло меня с внешним миром металлической сеткой, строя неприятные мысли о клетке, позади которой метались в хороводе белые хлопья. Наблюдая за вальсом снежинок, я всё больше втыкался носом в завышенный воротник своей спортивной кофты, от которой шёл запах табака. Не нравится мне этот урок именно из-за одноклассников: тех, которые только и мечтают дать оплеху, поставить подножку, придумать очередное прозвище, которое будет ещё оскорбительнее предыдущего. Один промах или падение, и только ленивый не станет показывать свои недовольства, а остальные только и будут раскалываться в жажде получить искривлённую от страха осуждения физиономию ботаника услышав это: «Очкарик, ты хоть что-то можешь сделать?» или «Не путайся под ногами, мудак». В такие моменты хочется забиться в угол и молиться, чтобы этот момент забыли и не обсуждали весь будний день, приукрашивая, чтобы было ещё смешнее и унизительнее по отношению ко мне. Вот мой папа вырос таким почтительным и престижным человеком, нашёл самую красивую в мире женщину - маму, даже несмотря на то, что так же сидел на уроках физкультуры и смотрел в окно, в итоге оставаясь не аттестованным за год, носил очки и читал книги Аркадия Гайдара. Только ссорятся с мамой они очень часто, особенно по вечерам, стоит ему прийти домой и дать знать о себе благодаря связке звенящих ключей и скрипу открывающейся двери. Мы с братом в эти моменты держимся вместе, садимся на кровать, включаем телевизор как можно громче и начинаем есть бабушкины пряники. Но если дело доходит слишком далеко, никакой голос диктора не перебьет это страшное слово, которое сорвется с губ родителей, начинающееся на «Раз-...». Даже представить не могу, нас с Колей могут разлучить из-за этих споров и дискуссий в порыве гнева. Когда сидишь на койке, и к тебе с боку прижимается рыжая голова брата, ты готов сделать абсолютно всё, чтобы это продолжалось вечность, пускай развод или конец света, его я не отпущу ни при каких обстоятельствах.

Мысли метались в моей голове, будто кошка и мышка нашедшие друг друга среди всех стен особняка, дома, подобного лабиринту. Мышка - мои ожидания лучшего исхода, родителей в обнимку, Коли с улыбкой до ушей, держащего в руке кассету с сказкой "Щелкунчик", понимающих одноклассников, которые станут прислушиваться к моим словам и наконец поймут, что настала пора взрослеть. А кошка - полная противоположность, это реализм, бегущий за моими ожиданиями. Нужно наконец-то понять, что никто не станет меня слушать просто так, нужно найти повод, заставить сделать это принудительно, чтобы противостоять мне было страшнее выстрела автомата в конечность.

Мои рассуждения пришли в тупик, ведь перед глазами я увидел ноги Александра Геннадьевича, который высился надо мной уже несколько минут, в геройской стойке, показывая свои поношенные кроссовки, носки которых были стёрты до неузнаваемости. Он прокашлялся очередной раз, после чего вымолвил:

- Иванов, урок уже закончился! Ты сколько здесь сидеть собираешься?

Я осмотрелся и понял, что действительно сижу здесь один, после чего немедленно вскочил с места и покинул спортзал, так и не дослушав до конца словоизлияния учителя. Раздевалка, в которую я мигом забежал была мертвенно пуста, лишь чья-то спортивная форма в сумке покоилась у лавочки, доказывая, что здесь кто-то был. Мне не было до неё дела, поэтому обошёл стороной и стал в спешке переодеваться, надеясь предотвратить опоздание на следующий урок. Закончив все дела, я вышел из раздевалки и подошёл к одиноко висящему у дверей зеркалу, посмотрел в него, в своё отражение, душу, наконец. Очки будто делают меня другим, монстром по словам сверстников, не знающим ничего о элементарных вещах, первенствующих в современном обществе. Мне стало скверно смотреть на этот оскал, поэтому решил перестать дальше путаться в концепциях и пошёл наконец-то в класс.

Идя по коридору чувство страха нарастало, ведь застекленные лица успешных людей: поэтов, лауреатов, музыкантов, висящих под небольшим описанием в рамках навивали неприятную ассоциацию с портретами покойников. А ведь и правда, прошло целых пятьдесят лет с изменившего их жизнь момента, и врядли такой небрежный толстяк, не убравший с бороды кусок сливочного масла с завтрака, этакий литератор мог быть живым сейчас. По крайней мере ментально, судя по внешности. Наплевательское отношение к себе появляется не просто так, и наверняка этому способствует наличие неврастении, как минимум. Хотя раньше все были такие, подобные мертвецам ходячие носители информации и энтузиазма. И каждое новое лицо становилось всё уродливее и мерзопакостнее. Плоские индивидуумы хотели явно что-то сказать, предупредить о чём-то, но оставались в исходном положении с опаской быть замеченными в другом аттитюде. Наблюдая за каждым новым искажением я и не заметил, как наткнулся прямо на шайку хулиганов из параллельного класса. Это ж так угораздило, наступить на ногу Саше - главе этой банды, который стоял ко мне спиной в этот момент, да ещё так, чтобы ботинок слез с пятки.

- Ну и кто это у нас тут? Ха-ха-ха, красава, Артур, вот так даёшь.

Вскрикнул из толпы чей-то голос, едва различимый от девчачьего. Саша повернулся ко мне, посмотрел на свой ботинок. Даже руки из карманов убирать не стал, что удивительно.

- Надевай.

Сказал он по-особенному холодно, с нотой издевательства и попытки проявления терпеливости в голосе. Лицо его не выражало каких-либо ярких эмоций, в отличии от тех ребят позади. Все уставились на меня, и столько жестокости было в этих взглядах, столько ледяной насмешки, что я дрожал с головы до ног. Саша решил повториться.

- Надевай же. Помимо того, что ты слепой, так и глухой ещё?

Словно сами портреты, висящие в стендах, обращались ко мне, растворяясь разными созвонами голосов в конце коридора. Я медленно положил свой портфель на пол и встал на одно колено, дрожащими руками снял ботинок с его ноги и надел снова, завязав шнурки. Мне страшно думать, что было бы со мной, если бы вот-вот на его просьбу последовал отказ. Разбили линзы, забрали бутерброд на обед, завёрнутый моей мамой в пакет, растрепали тетради с книгами, или ещё хуже - встретили после школы и разобрались без лишних глаз и слов. Голоса за спиной Саши не утихали, иногда смеялись, бурно что-то обсуждали, или даже обращались ко мне.

- Интересно так слушать, о чем мы говорим, Иванов? Горло тебе перережу, если снова сунешься к нам.

Напоследок сказал Саша, достав из кармана нож-бабочку и одним взмахом высунув лезвие, перед этим осмотревшись по сторонам.

- Но я же не хотел!

Я почувствовал себя маленьким зверьком, чьё сладкоречие и значительный масштаб восприятия, а значит и умение выйти из конфликта были настолько хрупки по сравнению с мощью дебоширства этой компании, что оставалось лишь надеяться, что они ничего не сделают.

Обидчик лишь поджал губы, так, что те мгновенно побледнели. Нос сморщился, будто вот-вот заплачет. Он развернулся, и, казалось бы, эта дуэль была окончена, но тут он выронил:

- Не буду верить этому ботану. Знаете ли, не зря же его мать таблетками пичкает.

На этой ноте мы с ними разошлись. Весь урок эта фраза металась у меня в голове, будто раньше я не замечал странности ситуации. Ответ, откуда Саша это знает мне казался не таким важным по сравнению с моими последующими догадками о более глубокой дыре к истине. Ведь, по правде говоря, я и сам не знаю, от чего, или же для чего эти таблетки, которые ежедневно мне даёт мама...