Запах
Пятничный вечер. Маленькая девочка Молли, уютненько устроившись на диване в гостиной, смотрела телевизор. Несмотря на то, что ей было всего шесть лет, она имела острое чувство отвественности, и не садилась за просмотр своего любимого мультика «Даша путешественница», пока не сделает всю домашнюю работу. Теперь у нее впереди были свободные от уроков выходные, которые она могла всецело посвятить детским забавам. Ах, как прекрасен этот возраст, когда человек еще способен восторгаться чем-то так искренне и неповторимо!
Стрелка часов клонила к шести. Молли, взяв пульт, убавила громкости и прислушалась. Как только до нее донесся какой-то шум за входной дверью, она и вовсе выключила телевизор и поспешила к себе в комнату, защелкнув дверь изнутри. Было темно, и Молли неумелыми, словно боясь угодить в капкан, шажками, добралась до стола, чтобы зажечь лампу. Она выдохнула. По ту сторону комнаты, тем временем, шум стал более отчетливым. Малышка чувствовала, как сердце заводится в бешеном ритме, и прижала ладонь к груди, словно таким образом могла утихомирить этот обезумевший моторчик. Послышался гогот, скрип стульев по паркету, стук стекла и снова гогот.
Так Молли просидела в комнате около часа, как вдруг в дверь постучали. В ее дверь. В ее комнату. Сердце вновь зашлось ходуном, но малышка приказала ему прекратить.
На цыпочках, едва касаясь пола, она подошла к двери и, прислонившись к ней, прислушалась. Тишина. Однако, как только она хотела было сесть обратно за столик и продолжить рисовать, в ухо ударил голос.
— Молли, чертова дрянь, не делай вид, что спишь, у тебя горит свет!
Девочка, округлив глаза, отскочила как ошпаренная. Вытерев вспотевшие руки о край футболки, она, с дрожащим сердцем, открыла дверь. На пороге стояла матерь с хмельным лицом, покрытыми красными пятнами щеками и с наглой ухмылкой на губах. Светлые волосы ее, растрепанные и тонкие, таки были собранны в пучок, больше похожий на перекати-поле.
Не успела Молли вымолвить и слова, как ее рывком вытянули в гостиную. Стоял запах. Неприятный запах, столь нелюбимый маленькой девочкой запах. Тот всегда был на подобного рода «собраниях» и забыть его очень сложно. Поздней ночью, пытаясь уснуть, будучи уже у себя в комнате, девочке казалось, что этот запах все еще стоял у нее в носу.
— Чего такая рожа кислая? Не рада видеть маму с папой? То же мне... пошли дети нынче...
Усадив дочь за стол вместе с отцом и еще парой завсегдатаев, она ненадолго удалилась, а вернулась уже с тарелкой слипшихся макарон, что грохнулась пред девочкой.
— На, ешь.
Молли хотела сказать, что не голодна, или, более того, предложить доесть у себя в комнате, но на опыте знала, чем это кончится. Потому она молча взяла вилку и принялась колупаться в спагетти, больше походящих на кусок сваренного теста.
Компания пьянчуг, собравшихся в комнате, не были скромными людьми, и в шутках они себя не ограничивали, полагая, видимо, что кроха-Молли ничего не понимает. Куда ей, она ведь всего лишь ребенок. Что ж, впрочем, возможно так оно и было. Большую часть девочка действительно не понимала, и ей казалось, будто что-то упускает, или взрослые просто намеренно пропускают определенные слова в разговоре. Так или иначе, она уже почти опустошила тарелку, а атмосфера с каждой минутой только раскалялась.
В какой-то момент, который малышка так же пропустила, как все те неозвученные, немые слова, поднялись крики, и стол пошатнулся. Молли замерла.
— ... Кабелина, опять по бабам там шастал значит, да? Так и скажи! М? Как ей был твой сантиметровый член, а!?
Хлопок.
Мать, вытаращив глаза, глядела на мужа. Щека ее, и без того багровая, горела. Только больной мог догадываться, о чем она думала. Все было как в замедленной съемке, но при этом очень быстро, что малышка вновь не успела уловить тот момент, когда все переросло в схватку.
— Кать, Гош, успокойтесь! — призвал один из гостей, и Молли была ему мысленно благодарна.
Однако те не останавливались. Разъяренная, словно замученная пантера, которую только что спустили с цепи, Катерина накинулась на мужа, колотя его кулаками по груди. Какое-то время мужчина не двигался, позволяя пантере наносить удар за ударом, снося все в накинутом спокойствии. Как вдруг, сердце малышки подпрыгнуло, он схватил жену за волосы и резко потянул назад, отчего та мигом прогнулась в спине, шипя. На глазах ее проступили слезы.
Движимая какой-то неведомой силой, на свинцовых ногах, Молли подступилась к отцу и пальчиками, едва касаясь, схватила его за рукав.
— Пап... — она не заметила, как к горлу и глазам подступили слезы. Во рту было липко, а в груди висела неимоверная тяжесть. Тот обернулся, и лицо его скривилось пуще прежнего.
— Не лезь, шлюха мелкая!
Размах. Удар. Колкое чувство, пробирающее челюсть, как после хлесткого мороза. Все, что разделяло малышку и пол. Она сжалась и, не ощущая больше ни боли, ни тревог, прижала к пылающей коже тыльную сторону ладони. На глазах застыли слезы, засверкали несокрушимым хрусталем.
— Ой, ну, Гош, ну чего ты, — послышался голос издалека. Такой простой и непринужденный, слово дело шло о чем-то донельзя скучном но при этом не шибко приятном.
— Пиздуй к себе в комнату. И не высовывайся, пока я не разрешу.
Таков был приговор отца, и Молли не смела с ним пререкаться.
Только когда малышка оказалась наедине, слезы вновь ринули из глаз. Обжигающие и обильные, они лились, смешиваясь с соплями и слюнями. Содрогаясь в плечах, она проковыляла к кровати и забилась в угол к стенке. Холод блуждал по коже, сковал сердце. Хотелось взвыть в предсмертном крике животного, но Молли не могла позволить себе и писка.
Почему, думала она, почему я?
Но вдруг что-то изменилось, словно открылась дверь в космос, что засасывала все в свой бескрайний вакуум: воздух, слезы, немые крики, печали и боль, страдания. Чувствовалось чье-то присутствие. Едва осязаемое, но четко ощущаемое тонко организованными душами. Малышка оторвала подбородок от коленей и глянула на икону, что висела пред ее кроватью на стене. И увиденное заставило ее ахнуть.
— Т..ты... — только и слетело с губ. Внезапно те словно высохли.
Молли проморгалась, но ничего не изменилось: на рамке иконы что-то сидело.
— Ты звала меня, — раздался звонкий голос, и девочка тут же подскочила. — Не бойся, они меня не слыш-шат. Меня слыш-шат только те, кто меня звал.
Девочка нахмурилась.
— Ты фонишь.
— Прошу прощения.
Глаз, окруженный восемью золотыми крылышками, не иначе как парил в воздухе и разговаривал. С минуту Молли наблюдала за летающим созданием, и голову ее терзали сомнения.
— А где у тебя рот? — вырвался у девочки вопрос.
— Мне не нужен рот, чтобы разговаривать.
— Н..но, ты наверное что-то перепутал. Я тебя не звала... Я даже не знаю кто ты!
— Звала. Ангелы никогда не ош-шибаются.
Молли невольно ахнула, и тут же закрыла рот рукой, озираясь на дверь.
— Агнел? Ты ангел? Но... мне казалось они по-другому выглядят...
Послышалось шипение, и малышка хотела уже было хотела кинуться под одеяло, как до нее дошло, что эти звуки принадлежат ее новому знакомому.
— Я не знаю, как ты себе их представляла, но вот как выглядят настоящ-щие ангелы. Прости, что разочаровал тебя.
— Нет-нет, что ты! Ты меня не разочаровал! Это ты меня прости... Я просто... просто не ожидала, вот и все.
— Что ж-ш, тогда мы можем приступить к миссии.
— Какой миссии?
— Ты меня звала. Я пришел помочь.
Молли не стала вновь возражать и молча наблюдала за, казалось, замершим Ангелом. Замершим до момента, пока зрачок его не начал дергаться, скача по белку подобно загнанной в банке осе. За крыльями, похожие на сухие ветки, вырастали металлические паучьи лапы, в размерах превышающие собственное тельце раза в три. В воздухе повисло гудение, как при потере сигнала на радио.
Плечи девочки вдруг оцепенели.
— Ты звала. Я приш-ш-ш-шел помоч-щ-щь.
В один взмах клешней Ангел исчез из комнаты, растворяясь за стеной, за которой: все тот же гогот, крики и запах... такой неприятный малышке запах... Но это длилось лишь мгновение, последнее мгновение, роковое, за которым последовала тишина. Пол стал мертвенно-ледяным. Даже примявшийся под девочкой матрас источал лишь холод.
Скрип отозвался в гостиной воплем умирающей птицы. Малышка Молли, с темными волосами под каре, бледная, подобно мраморной кукле, но при этом с насыщенными кровью губами и щеками, стояла посреди тел, замерших в неестественных, ужасающих позах. Рука матери, изогнувшись в локте, прилегала к вывернутой наизнанку ноге, а голова покоилась рядом со свернутой, словно выжатая тряпка, шеей. Отцу же вместо шеи прилагалась кость собственной руки, что выпирала из мяса там, где раньше была ладонь.
Ладонь, которой он меня ударил.
Глаза у всех были выколоты.
На другом конце комнаты, возле включенного телевизора, по которому, как ни в чем ни бывало, шла «Даша путешественница», Ангел вбирал в себя обратно паучьи лапки.
— А они мне только начали нравиться, — рот Молли скривился в улыбке.
Ангел в ответ зашипел, и вместе с ним зашипел и голос Даши, находившейся по ту сторону экрана.