Родинка

Раньше она и правда напоминала родинку. Черная капелька у правой ключицы, не больше монетки. Проблемы начались месяц назад, когда эта родинка начала полностью контролировать мою жизнь.

Динамик телефона разрывается голосом Джека Уайта, пока я лежу на кровати и пытаюсь не замечать жжение на ключицах. Правую родинка заняла почти сразу, где-то за неделю. Для левой ключицы ей понадобилось целых три. Когда она расползается, как нефтяная лужица, я не чувствую ничего, даже легкого покалывания. Боль приходит, когда родинка проголодается. Обычно я чувствую навязчивое, изводящее жжение, словно по ключицам течет струйка кипятка.

Я начала кормить ее неосознанно. Может, этого можно было избежать. Чаще выходить из дома, больше работать и медитировать, посылая Вселенной всякие запросы. Можно было подышать маткой. Я не пробовала, но говорят, что результаты потрясающие. Но у меня были дела поважнее, например, поплакать пять часов подряд. В тот день я съехала из квартиры: забрала огромную шерстяную кофту, наушники и красную помаду с золотыми блестками - первое, что бросилось в глаза. Кофта напоминала оттенком ссохшийся кактус, а наушники подло включали песни на всю улицу. К помаде претензий не было - держится долго, не размазывается, красиво переливается на солнце. Кстати, он не сразу заметил, что я ушла. Много работал, много пил, много спал. А я заселилась в квартиру на другом конце города. Там была узкая кровать, отвратительного вида ванна с подтеками ржавчины и следами плесени на ножках; маленький столик у окна и ковер на стене. Ковер был главным экспонатом этой серовато-плесневой квартиры: кирпично-красный, усыпанный черными загогулинами, как тест Роршаха. Немножко плешивый, конечно, но не лишенный аристократического шика. Я плакала, пока глаза не начинало резать; слушала музыку, а иногда даже спала. Тогда она и начала расползаться, питаясь то ли моими переживаниями, то ли бесконечным потоком музыки, то ли всем вместе.

Она росла, и края ее будто обугливались - кожица на них свисала маленькими лоскутками. Звучит жутковато, но к этому привыкаешь. Мы с язвой уже прошли все притирки в наших отношениях: я игнорировала ее желания, она заставляла меня падать в обмороки от боли; я пыталась отскаблить ее ножом, а она только быстрее ползла по моему телу. Как-то я даже ее подожгла. Ну, как подожгла - коснувшись меня, спичка тут же потухла. В тот момент я и смирилась. Знаете людей, у которых от грозы колени ноют, а от сильного ветра живот расстраивается? Вот у нас с язвой почти так же. Джек Уайт все еще истошно кричал, что хочет исчезнуть, когда слышит свое имя, но язва уже начинала пощипывать. Я включила следующую песню и вдавила кнопку громкости так, что палец побелел. Начинает отпускать. Я закрыла глаза и попросторнее развалилась на кровати. Язва успокоилась, по крайней мере на ближайшие три минуты. Всегда срабатывает, она любит The Cure.

Музыка - самое простое средство ее успокоить. Раньше я справлялась только ей: включаешь песню, и если жжение проходит, то ей понравилось. Потом я начала подпевать. Танцевать. Постукивать пальцами в такт. Язва не стала расти от этого быстрее, нет, но она стала вести себя по-другому: когда я танцую, то по ключицам будто течет теплое молоко, мышцы расслабляются, а звуки вдруг становятся ярче. Иногда я так хочу танцевать, что не останавливаюсь по шесть часов подряд. Чувства становятся острее, движения естественнее, а боль исчезает совсем. В такие дни я даже забываю, что у меня есть мерзкое черное пятно на груди.

Роберт Смит пропел, что чувствует себя свободным со мной, а значит, остался всего один припев. Это одна из ее любимых песен.Только мне от нее тяжело - не самые приятные воспоминания навевает. Я пробую включить песню заново, но по ключицам словно льется кипяток. Я стискиваю зубы и включаю Земфиру. Сегодня почему-то болит сильнее, чем обычно. Песня только начинается, палочки быстро-быстро касаются крэш-тарелок, едва извлекая звук, и боль отступает. Мне бы хотелось рисовать твои руки, читать твои мысли, не думать о звуках, не помнить о числах. Есть ощущение, что язва переживает разрыв тяжелее, чем я.

На этой неделе она постоянно заставляет меня что-то делать. Рисовать, писать и стихи и пытаться играть на гитаре, которую я нашла под столом. Звучит здорово, да? Но не все так просто. Ко мне у язвы такие же высокие требования, как и к Роберту Смиту. Я вымучиваю четыре строчки с глупыми рифмами, перечитываю, и грудь начинает ныть, словно кто-то ударил меня туда изо всех сил. С чего ей вообще меня терзать? Будь она какой-нибудь нормальной раковой опухолью, то просто жрала бы меня изнутри, иногда замедляясь от химиотерапии. Но не эта. Эта - урод в семье опухолей. "Дорогая, твои сестры-нейробластомы уже давно не реагируют на лечение, а ты чем занимаешься?". А она хочет творить, затащив с собой человека без всяких способностей и талантов. Проблемная пубертатная опухоль.

Земфира замолкает, и грудь прожигает резкая боль, словно кто-то вылил на меня только что вскипевший чайник. Я снова стискиваю зубы и иду одеваться. Я подготовилась. Язву можно отвлечь, как младенца, и сейчас я собираюсь за новой игрушкой, которой точно хватит на пару дней. Я натягиваю мятые черные брюки, неизменно-мерзкий зеленый свитер и разглаживаю волосы рукой. Мельком смотрюсь в зеркало и тут же отворачиваюсь. Сальный ком голубоватых волос с черными корнями, серые тени под глазами и россыпь прыщей. Жизнь с язвой не прибавила мне красоты.

Я наваливаюсь на железную дверь подъезда, и перед глазами начинаются кружится черные пятна. Последние два дня я не спала. Я откидываюсь на стену и глубоко вдыхаю. Пятна становятся бледнее, но горло сводит навязчивой тошнотой. Я толкаю дверь еще раз и выбегаю на слепящий снег, то и дело жмурясь. Порошок мелкого снега покрывает ледяную дорогу, и ноги разъезжаются в разные стороны. Боль потихоньку отходит, но я стараюсь идти очень быстро - неизвестно, как долго язва будет такой спокойной. Лицо немеет от холода. Осталось совсем немножко. Эту игрушку я заметила ещё позавчера, но старалась не задерживаться рядом. Берегла для особого случая, когда ничего больше не будет помогать.

Картин было много, около тридцати. Те, что побольше, с кустами жирных пионов, тарелками персиков и арбузов, скучными видами речек, озер и морей стояли на фундаменте и прикрывались крошечным кусочком крыши. Картинам-малышкам, со скромными букетиками цветов и котятами, не переставая трущими сальные мордочки, повезло меньше - они стояли прямо на земле. На них летели хлопья городского снега, щедро сдобренного химикатами, а от сырости защищали только тонкие рамки. Среди этих несчастных стояла и та картина, которую я приберегла для язвы.

По груди пробегает волна тепла, и тело наконец расслабляется. Мимо пробегает дутая куртка, наглухо стянутая шарфом, так что видно только белые от снега недовольные брови. Я расстегиваю пуховик и подхожу ближе, но чьи-то глаза тут же втыкаются мне в затылок, как ржавая иголка. Я оборачиваюсь и вижу ком из складок грязноватых курток, свитеров и водолазок, чем-то похожий на распухший гриб. Гриб распластался на маленькой табуреточке, оперевшись на костыль, и не отводил взгляда. Я видела только зрачки - остальное скрылось за слоями ослабшей от старости кожи. Казалось, она даже не моргала. Удивительно. Вот она сидит, вытянув ногу, а на коленке виднеется эластичный бинт не первой свежести. Двумя руками опирается на свою палочку, кутается в куртки. Бедная несчастная бабушка, правда? Неправда. Пару дней назад это божье создание ставило все свои тридцать картин сюда же, прямо на фундамент продуктового магазина, так что по тротуару до него было не добраться; а потом кидалось на охранника этого самого магазина, отчаянно замахиваясь костылем. Я решила остаться на безопасном расстоянии.

Когда я шла здесь позавчера, то не была настроена воспринимать прекрасное: лицо корчилось от холода, будто хотело сползти вниз, под куртку, и остаться там до дома; а руку оттягивал пакет с дешевыми сосисками, шоколадкой и пятью пачками "Атаракса". Я уже пробежала мимо, как вдруг по пальцам на левой руке пробежала колкая дрожь, словно по сотне тоненьких иголочек пустили слабый электрический разряд. Я лишь дернула головой и увидела эту кунсткамеру в рамочках, с разжиревшими цветами, котами и младенцами. Ту самую картину я увидела мельком: черные линии, бледные пятна, зигзаги и спирали. В груди чуть потеплело, но я пошла домой - желудок ныл от голода, а ноги еле отрывались от снежной дороги. Сейчас я наконец рассмотрела картину. Это были мотыльки. Пыльновато-серые и голубые, будто поломанные, они метались по холсту, пробирались через завитки, разводы, шипы и иглы на холсте. Где-то их крылья наслаивались друг на друга, образовывали тени и перетекали из одного тело в другое; отведи взгляд на секунду, и они начнут трепетать остатками крыльев, врезаться друг в друга и вылетят прочь. Они боялись. Это паника. И мое тело на нее ответило: пульс быстро-быстро застучал прямо из горла, разводы с картины выплеснули на улицу, а голова вдруг стала такой тяжелой, что мне едва удалось взвалить ее на правое плечо. Я думала, что тут же потеряю сознание, но тут, от ключиц и ниже, по телу полилась волна теплого воздуха. Мышцы, одна за одной, расслаблялись.

– Посмотреть пришла? - проскрил гриб.

– Я хочу ее купить.

Крошечные поросячьи глазки удивленно метнулись ко мне. Я и сама не ожидала, что скажу это - деньги остались только на квартиру и еду. А смогу ли я работать с язвой?
– Две с половиной. - бросила продавщица.

Я отвела взгляд к картине. Серые, нежно-голубые, черные крылышки задрожали, а по телу пробежала приятная дрожь, как будто прямо сейчас случится что-то настолько важное и прекрасное, что изменит всю мою жизнь. Я достала пятитысячную купюру и протянула продавщице. Рот ее приоткрылся, а серебристые нитки бровей вздыбились и поползли в узелок, но я быстро протараторила:

- Не надо сдачи.

Рот захлопнулся, покачнулся и вжался в голые десны. Я схватила сыроватых мотыльков, прижала к пуховику, и сердце так застучало, что я не могла даже вдохнуть. Мотыльки будто залетали под свитер, заползали под кожу, щекотали и шуршали, садились на кости и кружились в ребрах, так что внутри меня метался теплый ветер. Но крылышки становились жестче и жестче, пока не стали царапать и оставлять синяки, а потом и вовсе стесывать кости. Перед глазами поплыл магазин, старушка, чьи-то ботинки, шарфы и шапки. А потом боль исчезла. Осталось копошение крошечных лапок на пальцах. Я должна нарисовать что-то. Крылышко, пятнышко, точку, завиток. Что-нибудь, пока язва не сожрала меня целиком.

Голова еще кружилась, так что я прижала картину крепче и стряхнула осевшие снежинки. И тут я заметила надпись. На обороте, в самом углу кто-то вывел тоненькими буквами: "Ink Snake, ул. Леверкунова, 15". Там должны быть другие картины. Мне может стать хуже, это понятно, но я сейчас не в том состоянии, чтобы беспокоиться о будущем.

Минут через двадцать я стояла перед маленьким серым домом, кривым и бесформенным, словно ребенок слепил его из остатков самого некрасивого пластилина. На втором этаже оранжевым дымкой горело единственное окошко. Силуэт с куцым хвостом на макушке склонился к столу и что-то выводил рукой. Я толкнула ржавую дверь, и она, недовольно скрипнув, поддалась.

У дверей стоял маленький стол со стеклянной перегородкой, как в зоопарке, - место охранника. Самого охранника не было. Возможно, стеклышко не спасло его от вора или серийного убийцы. Но ничего, главное, что он чувствовал себя защищенным до последнего.

Внутри дом выглядел еще тоскливее: песочно-грязные стены, низкие потолки и редкие лампочки, тусклые и до отвращения желтые, как больные зубы. Я тихонько пошла вперед, пока не уперлась в стену с букетом пестрых табличек: агенство по недвижимости "Крепость" (крупный шрифт и острые засечки - тут ерундой не занимаются), магазин колясок "Ангелочек"(розовые буквы, похожие на обожравшихся червяков), салон тайского массажа (такие пошлые закорючки, что я и вовсе не смогла разобрать название) и еще миллион забавных словечек, от которых в горле забурлила тошнота. Но тут я увидела знакомый черный завиток. "Тату-салон "Ink snake", второй этаж, третий кабинет. Где-то вдалеке прошаркали быстрые шаги. Если это охранник, ничего хорошего он мне не скажет. Я огляделась и заметила открытую дверь на лестницу в правом углу.

Тусклый свет коридора добежал до третьей ступеньки лестницы и остановился. Дальше я пошла наощупь. Живот сводило судорогой от каждого шага, так что я сжала зубы и стала подниматься быстрее. Я поднялась на второй этаж, но перед глазами снова потемнело. Желудок передернуло, будто в него воткнули жирную иглу. Боль прошла насквозь, осела в позвоночнике и покрутилась в кишках. Я села на ступеньки, вытерла набежавшие слезы и уставилась на картину. Глаза привыкли к темноте, но чтобы разглядеть белесых мотыльков, пришлось поднести их к самому лицу. В нос ударил запах сырой улицы. Здесь, в полумраке и остатках слез, они больше не казались напуганными и хаотично разбросанными по холсту. Они кружились. Взлетали. Танцевали. Танец был резким, ярким и таким быстрым, что зрачки не успевали ловить пятнышки на крыльях. Он был живым. И оттого пугающим. Таким танцем шумит ливень, обрушиваются потоки водопада, роятся пчелы и несется торнадо. Тебя парализует страх, но так же сильно тебя парализует красота этой опасности, этого идеально выверенного хаоса. Это не паника, это поток. Доверься, вдохни глубже и станешь частью гармонии. Я встала на ноги и вышла в коридор.

Двери-близнецы были щедро политы бежевой краской, так что она засохла крупными каплями, выступами и струйками. что она засохла крупными каплями. Может, замуровав внутри хозяев. За письменными столами, компьютерами и стопками документов. Я шла, щурила глаза над крошечными логотипами, и в голове стучало: "вдруг, не найду?". И тогда я увидела знакомого мотылька. Помявшись минутку, я толкнула толстую дверь от себя.

Спина в тоскливо-голубом свитере вздрогнула и обернулась. Бледные щеки, чуть припухшие ото сна или слез; светлые глаза, куцые брови. Последняя страница раскраски - кто-то забыл, а потом безнадежно вырос. Лицо из линий, штрихов, очертаний не поражало, но мучительно тянуло к себе своей простотой, как художника тянет к себе чистый белый лист. И сейчас я нарисовала на нем полное замешательство.

Она развернулась боком, и я заметила синие пряди под русовато-мышиным хвостиком. Голубые глаза, чересчур разбавленные водой, блеснули интересом, а тихий голос сказал:

– А это мои ребятки. - она кивнула на картину и, увидев, как я впустую приоткрыла рот, продолжила, - Меня зовут Аделина.

Ее губы стянулись в милейшую улыбку, будто кто-то потянул за ниточку в уголке рта. Пробурчав что-то вежливое, я побежала огромными глазами по стенам, потолку, кожаным кушеткам, столику и по лицу Аделины. В ребрах летал теплый ветер, а улыбка расползлась так широко, что лицо начало поднывать. Студия была чудесной. Темно-фиолетовые стены заросли рамками, а в них - акварельные бабочки, угольно-черные медузы, изящные синие силуэты и бесконечное число сердец. Сердца горели тоненькими язычками, плавились, стекали куда-то вниз, разбивались и взлетали до белоснежного потолка. А у столика самое интересное - то, чему не дашь определение. Стену покрывали белые листочки со спиралями, черными дырами, круговоротами и еще много чем, где каждый видит только свое. Все они были похожи, но присмотришься - ни одной одинаковой линии, ни одного развода или точки, будто они сорняками выросли здесь сами.
Я опустила глаза со стен. Аделина внимательно рассматривала меня - каждый взгляд, каждое движение и намек на улыбку. Так всегда делают художники. Или извращенцы. В глазах ее светилось понимание и такая теплота, что к моим щекам прилила кровь. Она улыбнулась и сказала:

– Если хочешь, покажу как рисовать что-то похожее. Какие-нибудь интересные штучки.

Я улыбнулась и кивнула. Это было так просто и странно, что в груди заплясали теплые искорки. Не от язвы, нет. Это были мои. Кто предлагает порисовать вместе? Дети, дамы восемнадцатого века, сумасшедшие просветленные женщины, которые еще любят вызывать привидений и составлять натальные карты. Мы пропустили глупые слова о фильмах, работе, погоде и сразу начали понимать друг друга. Счастье затеплилось крошечным комочком где-то в груди и нежным облаком поднялось в голову. Я почувствовала себя почти живой.

Я сделала шаг к Аделине, и желудок свело от жуткой рези. Язва явно не хотела видеть меня такой довольной. Я поморщилась и схватилась за живот. Аделина подбежала ко мне и испуганно спросила:

- Что случилось? С тобой все хорошо?

Я медленно выдохнула через трубочку губ и убрала руку с живота. Попыталась улыбнуться, но мой тоскливо-болезненный голос меня выдал:

- Это не страшно. Просто проблемы со здоровьем, не обращай внимания.

Аделина все еще выглядела обеспокоенной, но ничего не спросила. Прошуршав леопардовыми тапочками, она вернулась к столику и начала копаться в ящиках под ним. Она вытаскивала разноцветные бутылочки, открывала, рассматривала, трясла, так что пару фиолетовых капелек попали на ее светло-серое трикотажное платье. Я села на кушетку. Почти на всех из них лежали маленькие подушечки с принтами зебры, леопарда и змеи; по углам прятались маленькие светильнички на тонких черных ножках; а на полке у выхода выстроился ряд разноцветных чашек. Здесь было так уютно и тепло, что меня начало клонить в сон. Так,наверное, чувствуешь себя дома.

Аделина вернулась с двумя бутылочками, в одной из которых было что-то очень черное, а в другой - прозрачное. Она подошла к одной из кушеток, обтянула ее пленкой и положила сверху пару листов бумаги. Я подошла и присела на корточки. Аделина с трудом открыла черный пузырек и капнула густыми чернилами на бумагу. Она наклонила пузырек еще несколько раз и сразу же побрызгала прозрачной жидкостью из пульвелизатора. В нос ударил резкий запах спирта. Аделина выпрямилась, взяла мокрый лист обеими руками и начала аккуратно наклонять его в разные стороны. Капли бежали ровными струйками, обегали круги, раползались в пятна, соприкасались и смешивались. Немного подержав лист в руках, Аделина медленно опустила его на кушетку и нахмурилась. Она подперла щеку рукой с длинными разноцветными ногтями и пару раз проскользила взглядом по листу. Не отрываясь, она сказала:

- Мне кажется, это бабочка. Ты что думаешь?

Я закусила губу и присмотрелась. Два завитка продолговатых крыльев отклонялись назад; внутри них - рваные дыры белого листа, словно выжженные сигаретой; черточки усиков, капельки окраски и небольшой овал тела. Я осторожно ответила:

- Да, похоже. Только она... будто неживая.

- Почему? - Аделина повернулась ко мне.

- Дырочки на крыльях. Похоже на ожоги.

- Хм.- она снова посмотрела на бабочку. - Я вижу... рисунки, вроде защитной окраски. Но это же абстракция, каждый видит разное. Теперь твоя очередь.

Я взяла черный тюбик из рук Аделины, осторожно наклонила и оставила на листе три больших капли. Пару раз брызнув на них спиртом, я остановилась чуть наклонила лист. Капли не двигались. Я брызнула еще три раза и быстро подняла лист с кушетки, пока чернила не высохли. Осмотрев маленькие лужицы, я придумала примерный рисунок и начала наклонять лист вправо. Ничего не получалось - черные подтеки убегали в разные стороны и не хотели следовать схеме. Тогда я начала всматриваться. Лужицы образовали кривоватую трапецию, а потом побежали так быстро, что я не успевала за ними смотреть. Интуитивно наклоняя листок, я любовалась зигзагами, резкими штрихами и мягкими линиями. Наконец, я положила лист на стол. Аделина с любопытством осмотрела рисунок и спросила:

- Видишь что-нибудь?

Толстые линии прямоугольников наслоились друг на друга, разбросали острые края, еле держась друг за друга; поросли завитками и светло-серыми лентами. Немного помявшись, я ответила:

- Мне кажется, похоже на книгу. На растрепанные страницы.

Аделина вскинула брови, утвердительно покачала головой и улыбнулась:

- И правда! Может... ты скоро прочитаешь что-то важное. Или напишешь.

Я усмехнулась. Только этого мне не хватало. Целыми днями я пытаюсь хоть чем-то усмирить язву, отвлечь ее Земфирой и тратой денег на непонятные картины, а сейчас брошу все, чтобы сильнее пострадать. У меня от пары аккордов на гитаре будто кости ломались, хотя это даже творчеством назвать сложно, а это книга! Я бы умерла от боли, вот и всё.

Аделина поддела листочки фиолетовым ногтем и переложила на стол. С ее лица не сходила едва заметная улыбка, а все движения были такими размеренными и плавными, что я немного позавидовала. Мне бы тоже хотелось получать удовольствие от рисования или музыки, но я чувствую только боль. Язва больно кольнула меня, подобравшись к самому позвоночнику. Я поморщилась и схватилась за грудь. Аделина стояла спиной ко мне и убирала бутылочки в ящик - можно не притворяться.

- А чем ты занимаешься? - не оборачиваясь спросила Аделина.

- Ну... Сейчас особо ничем. Работала в магазине с нитками и всем таким, а сейчас... Отдыхаю.

- Да нет, я не про это. Ты не рисуешь?

- А, да нет. Никаких увлечений у меня нет.

- Непохоже.

- Ну, я пробовала всякое, но мне не понравилось.

- Ладно... - в ее голосе послышалось непонимание. - можно спрошу кое-что?

- Да... давай.

Она подошла ко мне, пробежалась взглядом и коснулась воротника на свитере, чуть сдвинув его вниз. Голос ее был очень тихим и будто напуганным:

 - Что это?

На тело посыпались колкие мурашки, похожие на занозы. Это язва. Она увидела язву. Я пыталась придумать хоть что-то, но дыхание застряло где-то горле и не давало говорить. Руки задрожали, медленно взялись за свитер и сняли его через голову. Из-под тонких лямок топа выползли черные разводы. Аделина молчала. Ее глаза внимательно вглядывались в каждый миллиметр язвы.

- И так по всему телу?

- Утром было от ключиц до груди.

- Ну сейчас... намного больше.

Она потянулась к моей шее, но тут же одернула руку и спросила:

- И болит?

 - Иногда... - я выдохнула. - Почти всегда.

- Это...

- Я не знаю. Оно просто появилось и болит. И обычно я никому этого не показываю.

Обычно? Я никому ее не показывала. Как потом объяснить то, что сама не понимаешь?

- Давно она появилась?

- Ну... у меня была родинка, а потом она начала расти и болеть. Я переименовала ее в язву.

- Не думаю, что она была родинкой. - в глазах Аделины появилось понимание, - а что случилось месяц назад? У тебя в жизни что-то важное произошло? Или плохое?

Я усмехнулась и сильнее натянула воротник. В груди закипало раздражение, но я удержалась от грубостей. Резко вздохнув, я сказала:

- Я понимаю, что нервы как-то влияют на здоровье, но то, что со мной происходит - вообще другое...

Тут я заметила, что Аделина приподнимает длинное платье. На бедре блестело черное пятно, чем-то похожее на ее абстрактные рисунки: небольшой овал, весь из точек, штрихов, зигзагов и спиралей. Они наслоились друг на друга так сильно, что издалека пятно казалось полностью черным. Аделина провела по нему красным ногтем и слегка поморщилась. Не отрывая взгляд от язвы, она тихо проговорила:

- Это правда необычно. Я раньше не встречала никого с такими... Я говорю кляксы. - она посмотрела мне в глаза и снова спросила, - Так что с тобой случилось?

- Ну... - я медленно подошла к Аделине и присела на корточки, рассматривая пятно, - У меня были отношения. И дом.

Это мне совсем не хотелось обсуждать. Одно дело - шизофренический бред про язвы, которые питаются песнями The White Stripes, а совсем другое - неудачная любовь. К глазам подбежали слезы, и я отвернулась к окну. Снег метался так бешено, что я не могла разглядеть даже дорогу.

- Понятно. -Аделина опустила юбку обратно, положила руки на колени и наклонилась ко мне. - Это много от чего бывает, вроде как триггер. Например, чья-то смерть. - она так посмотрела на меня, что я промолчала, - Моя появилась год назад.

- Год?! - я вскочила на ноги, - Она же крошечная!

- Мы же разные. - она снисходительно улыбнулась, как будто я не понимаю очевидных вещей, - Моей хватает этого. - она обвела рукой студию. - а твоей нужно что-то еще.

- И как ее остановить?

- Никак. Ее нужно подпитывать, а она будет отдавать. Так во всем, особенно в творчестве. Она иногда поднывает, но это терпимо.

Аделина была спокойной, как сбитая машиной черепаха, и я вскипела. Сжав покрепче зубы, чтобы не накричать проклятий, я схватила свитер, пуховик и полетела к двери. В последнюю секунду я не выдержала и процедила:

- Очень рада, что у тебя все так спокойно и весело, только у меня совсем не так. И не надо рассказывать мне, что делаешь. У меня ни черта не поднывает. Вообще! - я говорила громче и громче, но не могла остановиться,- у меня все болит, просто адски болит. Я лежу целыми днями и рыдаю, а потом слушаю эту идиотскую музыку, чтобы не подохнуть!

Я рванула дверь на себя и чуть не свалилась. Аделина была уже рядом. Она подхватила меня, взяла за плечи и медленно проговорила:

- Послушай. Ты что-то делаешь не так. - я резко дернула плечом, готовясь показать ей настоящий гнев, но она быстро продолжила, - Она... язва должна питаться, но ей не все подходит. И отдавать ей нужно что-то определенное. Нужно искать. Мне просто повезло, я нашла сразу. Это вроде как твоя обязанность - делать что-то, что она хочет. Я думаю... это не мое дело, но мне кажется, дело в книгах. Обрати внимание на это. Это страшно и сложно, но она у тебя большая... Она должна и просить больше, и отдавать.

- А если я не могу? - я еле выдавливала из себя слова, - если мне нечего дать? То ей нужно одно, то другое, а остается только боль!

- Послушай. - она смотрела мне прямо в глаза и крепче сжала плечи, так что я почувствовала острые ногти. - тебе нужно написать что-нибудь. У тебя нет выбора. Страшно тебе или нет, ты должна это сделать. Если она так расползлась, то может... Все может плохо закончиться, если ты будешь игнорировать. Может, это твое призвание.

- Или проклятие.

Я вернулась на кушетку и потерла виски - голова раскалывалась. Все это похоже на какой-то второсортный готический роман: страдающий герой, высокое искусство и магия. Грудь жутко ныла, но в голове не было ни единой строчки или рифмы. Только эхом отдавалось от черепной коробки: "тебе нужно написать что-нибудь - у тебя нет выбора". Аделина села ко мне и тихо спросила:

- Прости. Могу я... нарисовать ее? Эту часть? - она указала желтым ногтем мне на шею. - здесь еще не все стало черным, сохранился рисунок.

- Если хочешь. - выдавила я из себя, не оборачиваясь.

Я снова сняла свитер и убрала блекло-голубые волосы на одну сторону. Аделина снова порылась в ящиках и села рядом со мной, подложив под листок толстую книгу с картиной Моне на обороте. Контуры она переносила резкими штрихами, иногда хмурясь, а иногда останавливаясь, чтобы сравнить эскиз и очертания язвы. Она чувствует? Ноет ли ее язва от неточных линий? Я не решилась спросить. Да и вряд ли я хотела это знать.

Аделина отложила карандаш и пошла к столу, крепко прижимая к себе листок. Я пошла за ней. Немного подумав, Аделина вырезала из эскиза ровный кружок, положила на стол и сказала:

- Мне кажется, это похоже на огонечки. Маленький костер.

Это и правда было похоже на костер. Языки пламени так и летели вверх острыми кончиками, а внизу что-то будто плавилось, засыхало и разлеталось тонкими слоями, как резина. Или человеческая плоть. Я грустно улыбнулась.

- Вижу, тебе понравилось. - Аделина посмотрела на меня с надеждой.

- Да, мне правда нравится. И мне не больно.

Об этом я не врала. Аделина аккуратно взяла кружочек и повесила на стену, к завиткам и спиралям.

На улице метался такой ветер, что я перестала чувствовать пальцы. Что-то давило изнутри и назревало тревогой, как огромный гнойный прыщ. Я должна писать, пока боль не вернулась. Но о чем? И как? Художники видят картину в своей голове, а потом переносят на холст; музыканты слышат мелодию, прежде чем нащупают ее на гитаре кончиками пальцев. Но как увидеть текст? Как из миллиарда возможных нитей, дорожек, слов и идей мне выбрать одну? Куда персонажу повернуть голову? И почему? Либо писатели - самовлюбленные уроды, которые наугад пишут сюжеты, либо им ангелы диктуют это в ушко. Я знаю, что язва не отпустит меня, но здесь я точно ничего не смогу. Я приоткрыла дверь подъезда, и то, что так долго зрело, вырвалось наружу. Я ухватилась за ручку подъездной двери и аккуратно опустилась на колени. Мне так хотелось кричать, что сводило горло, так что я зажала рот рукой и уткнулась лбом в снег. Все мои органы будто залили кислотой. Слезы текли из глаз, а улица плясала черными пятнами. Боль не унималась пару минут, но я будто просидела там всю ночь. Я смахнула с лица слезы, перемешанные с грязным снегом. Мышцы так ослабли, что я больше не могла поднять руки. На спине высыхал ледяной пот. Я попыталась поднять руку, но из нее будто вырвали все мышцы. В глазах снова собрались слезы, через которые я с трудом разглядела темный силуэт. Подойдя вплотную ко мне, он спросил:

- У тебя все хорошо?

Я смахнула слезы полуобмякшей рукой и схватилась за протянутую руку и взглянула на силуэт. В ту же секунду язва начала теплеть, а сердце - наполнять кровью ссохшиеся сосуды. Тусклый фонарь на другой стороне улицы достал только до его глаз. Прозрачные, как горный хрусталь, с капелькой травянистой краски. Глаза переливались, отражая все искры лежащего вокруг снега. Я не могла пошевелиться. Доброта и чистота в них были настолько бесконечными, что им невозможно было поверить до конца. И правда, через секунду я увидела в этих глазах насмешку. Не надо мной, нет, над всем, что эти глаза видели. Как у романтиков Гофмана. Будто самое чистое, что было во всем этом мире, вдруг оказалось в этих глазах и увидело все - абсолютно все! Лживое, гадкое, больное, жестокое и оно стало смеяться. Язвить, чтобы не умереть от боли. Трикстер. Это был он.

- Тебе не нужна помощь?

Его голос был таким спокойным и обволакивающим, что все остальные звуки просто исчезали. Казалось, я услышала бы его шепот на другом конце улицы.

- Нет... Я в порядке.

Он пригладил торчащие в стороны волосы, улыбнулся по-кошачьи очаровательной улыбкой и ушел. Я не успела опомниться и сказать ему хоть слово.

У меня закончились листы. Я сидела на полу, обхватив руками колени. Желтая лампа все тускнела, пока не растаяла в серой полоске зимнего солнца. Кожа покрылась мурашками, и я заползла под одеяло. Я сжалась в комок и тряслась от холода, тошноты и невыносимой головной боли. Впервые за месяц язва дала мне передышку. Я не чувствовала ничего.

Вчера, когда я вошла в квартиру, язва начала вести странно. Даже по меркам магического пятна. Она начала гореть. Но не как обычно, на адской сковородке, а как на горячем летнем солнце. На таком солнце, с которого нужно немедленно бежать, чтобы не упасть в обморок. И я не успела. Я кинула пуховик прямо на пол и взяла лист. Я чувствовала, что должна написать что-то сейчас, но что? Я видела только его лицо, до сих пор. Я влюбилась. Даже говорить стыдно, это глупость. Я совсем его не знала, но все мое существо хотело сказать об этой влюбленности. И я начала писать.

Я не знала, как правильно. Иногда, когда слова совсем не клеились, когда я сдавалась и уходила спать, когда я начинала гнобить себя за отсутствие хоть каких-то способностей, то в горло, живот и плечи будто плотно входили иглы. И я шла обратно. Он был героем, полным мерзавцем, обычным прохожим, чудовищем и бредовым сном. Он был везде. Блеск его глаз, растрепанные волосы и теплые руки. А я была рядом. В тексте, который рождал его, обнимал и уберегал от всего того, на что я сама его обрекала. Это были просто наброски, очень корявые и глупые. Как только я пыталась перечитать хоть страничку, язва начинала колоться - видела, что писательница из меня не очень. Но я не смогла бы остановиться, если бы даже очень захотела. И в конце концов она перестала болеть. Мое тело было просто моим телом. Может, на час, а может - на неделю. Я не хотела зря надеяться. Я хотела исчезнуть. Покончить с язвой, с бесконечными попытками оправдать свое существование движениями и буквами. И оправдать даже не для себя - для нее. Для черной дыры, которая только ест и ест, а отдает уродливые фразы. Может, она просто должна была появиться не у меня? Есть же куча людей с кучей нот и сюжетов в головах, которые засовывают это позвоночник и садяться за отчеты, идут забирать детей из школы или заниматься йогой. Может, такой отметины не хватает им? Наши жизни одинаково ужасны и бессмысленны. Но я не умру, пока не увижу его еще хотя бы раз.

И тут я услышала голос за окном. Боль в голове и слабость тут же испарились. Я подбежала к окну. Это был он. Всклоченные волосы отливали золотом на сероватом солнце, метались в стороны, иногда застывая в воздухе. Он быстро шел к подъезду, сжимая бледной рукой телефон, и смеялся. Он прошел мимо моего окна, и морозный воздух рассекла ехидная улыбка. Язва начала гореть, и я рванула ручку окна на себя, окунувшись в ледяной ветер. Он обернулся, и взгляд его на поймал мой. Сердце на секунду остановилось. Одни глаза его хитро улыбнулись, прицениваясь, и устремились куда-то дальше, в чужую жизнь, где мне никогда не будет места. Я выдохнула. Легкие горели. Я села на кровать и тихо включила музыку. Мне очень хотелось танцевать.

Я не знаю, сколько прошло часов. Казалось, вся моя жизнь происходит сейчас, только сейчас, только в эту минуту, пока не кончится песня. А потом начинается новая жизнь. Я выбрасываю руку в сторону, и все мое тело, все мои мысли - там. Все, что я хочу сказать - там. I will drive past your house. Бедра описывают полукруг, и я чувствую его каждой мышцей, каждым миллиметром кожи. And if the lights are all down. Руки медленно поднимаются вверх и вырисовывают несколько спиралей. I'll see who's aro-o-o-ound - вытягивает Мадонна, а я плавно поворачиваюсь вокруг себя и прогибаю спину, кажется, до самого пола. Все мои мышцы растягиваются, наполняя тело сладковатой болью. Я резко выпрямляюсь. Снова начинается припев.

Когда я вышла из душа, улицу уже проглотила темнота. Тело до сих пор саднило от кипятка - я все прибавляла и прибавляла температуру, пока язва не перестала чувствоваться. Впервые за месяц мне захотелось погулять. Я натянула неизменно тошнотворный свитер, чуть подсушила волосы и вышла на улицу. Язва все ныла, как гниющий зуб, но мне было не до этого. Я вглядывалась в блестящие от снега дорожки и темные окна, пока передо мной не появился островок ярко-желтого цвета. Кофейня. Она была такой странной и неуютной, что это даже привлекало: стеклянные стены, через которые глазели серые пятиэтажки, грустные старухи и голодные голуби; ледяные железные стулья, пять огромных картин с лицами шимпанзе и стайка кружек с жизнеутверждающими цитатами. Но справедливости ради - кофе здесь был неплохой. Пытаясь согреть руки о бумажный стаканчик, я смотрела по сторонам. Рядом со мной сидела невероятно успешная парочка: блестящие локоны, тяжелый парфюм, небольшой флакончик помады от Chanel, а напротив - дорогой костюм и огромные часы на руке. С другой стороны - две подружки в разноцветных кардиганах. "В Дубае сейчас холодно, лучше через лететь хотя бы через месяц". "Я в жизни не останусь в этой дыре". "Мне нужно перенести косметолога". "Я не хочу поступать в СпбГУ, это помойка". Меня затошнило. Язва начала подтачивать кости острым языком. Я достала блокнот и выдохнула. Интересно, где он сейчас? Наверное, я не хочу знать. Вымучив пару строчек, я кинула блокнот обратно в сумку. Мне ничего не хотелось писать. Мне хотелось его увидеть. Каждая моя мысль, каждая идея - все сводилось к нему. Может, подойти к нему? Терять нечего. Но зачем? Я выгляжу ужасно, мое тело жрет само себя, а сил хватает только на то, чтобы плакать.

Я уже открывала дверь подъезда, как вдруг услышала его голос. И чей-то еще. Там была девушка. Дыхание застряло и больно ударило по легким. Они прошли прямо мимо меня, держась за руки и присасываясь друг к другу. Не язва, но что-то глубже нее разваривалось в кипятке, распадалось на части и пульсировало тупой болью. Я не могла отвернуться. Они зашли в подъезд. Слезы легли на глаза матовым стеклом, и я даже не пыталась их убрать. Мышцы в моем теле резко ослабели. Держась за стены, я медленно поднималась по лестнице, которая становилась все длиннее и длиннее с каждым шагом. Кинув пуховик на пол, я легла на кровать. В окно светил блеклый фонарь, и я увидела, как язва продвигается к предплечью. Словно я медленно опускалась в воду. У меня больше не было сил рыдать. Мое тело исходило судорогами, и язва расползалась по нему, то ли обнимая, то убивая. Медленно и тихо, как змея.

Пока серость за окном медленно вытесняла темноту, я пересела на подоконнник. Я хотела его увидеть. Увидеть и снова начать писать. Я кое-что поняла: он нужен был мне не как человек. Я писала не оды, не любовные признания. Я писала не для него. Он был моим топливом. Какой бы глупой не была эта влюбленность, она помогает почувствовать что-то, кроме болезни, кроме отвращения, кроме боли. Или хотя бя делает эту боль осмысленной.

Я поставила телефон на зарядку и начала писать в заметках. Он пылился в ящике уже месяц - мне нечем заплатить за интернет и связь. Осталось только на еду. Может, на пару недель. Белесые экран резал уставшие глаза, слова путались и теряли буквы, но я не могла остановиться. Пока не услышала топот каблуков. Бросив телефон на стол, я подскочила к окну. Это была она. Волосы спутаны, под глазами следы песочных теней. Я долго смотрела ей вслед, пока резь в груди не заставила меня потерять сознание.

Я разложила на столе тюбики, флакончики, бесконечные баночки и коробочки. Сияющий тональный крем - на воспаленную кожу, удлиняющую тушь - на слипшиеся ресницы, перламутрово-розовые тени - на опухшие глаза, ярко-красная помада - на ссохшиеся губы. Я замазала все, что пережила за этот месяц, и вышла на улицу. Он скоро придет.

Новая девушка. Еще красивее той, что была вчера. Длинные локоны темных волос, пухлые блестящие губы, бархатная белая кожа, изящная спинка. Ее длинные ноги подкашивались, каблуки тонули в тающем снеге, а тонкие руки разлетались в стороны. Он держал ее за талию. Я впитывала каждую секунду, когда блик фонаря скользил по его спине, рукам, волосам, и дергалась, как от удара током. Они ушли, а последний электрический разряд пробежался по коже, легким ожогом пригладил язву. Она уже подбиралась к лицу. Я улыбнулась. Этого мне хватит на ночь. Я пошла писать.

Это длилось одиннадцать дней. Обычно я стояла у двери подъезда, вглядывалась в лица, вслушивалась в разговоры, жадно следила за каждым объятием и поцелуем. В глазах будто застревали иголки и вкручивались все глубже и глубже, но я не могла жить без него. Я начинала готовиться в середине дня, как только просыпалась. Два часа на макияж. Я пряталась за ним, я вымученно улыбалась, отражалась в свете фонарей, но оставалась невидимой. И я чувствовала что-то мучительно-искреннее, похожее на счастье. Похожее на целую жизнь, сжатую в пару секунд. Но сегодня они снова скрылись за дверью подъезда, а я не почувствовала ничего, кроме жуткой боли.

Язва не росла, но мне становилось хуже. Боль была постоянной. Я больше не писала, только слушала музыку целыми днями. От нее не становилось хуже. Я перестала есть, спать и думать о чем-то, кроме него. О том, как это - оказаться в его руках. Вдохнуть запах его кожи. Дотронуться до шеи, волос, рук. Я знала - мне надо стать ближе. Язве было нечего есть, и она начала питаться мной.

Когда он вышел, я стояла на улице уже час. Он отошел от дома, и через минуту я последовала за ним, стараясь не издавать ни звука. Я подождала, пока он отойдет метров на пятьдесят, и медленно пошла следом. Как я и думала - этот клуб. Ни вывески, ни рекламы - днем его особо и не заметишь, а вечером туда слетаются все наркоманы, туповатые подростки и прочий мусор. Он зашел внутрь.

Я умела выглядеть хорошо, если захочу. Черный замшевый топ с огромным вырезом, черные джинсы в огромных дырах, колготки в крупную сетку, темно-красная помада. Ах да, еще огромная черная язва. Я скинула пуховик, и раздраженно отвернулась от сальных улыбочек. В последнее время я перестала есть - чзва тут же выталкивала еду обратно, так фигура выглядела вполне сносно. Люди расступались передо мной, шарясь круглыми глазами по черному пятну. Я шла, стараясь не смотреть по сторонам, пока не увидела его. Чеширская улыбка, блестящие глаза и россыпь пустых рюмок. Каждый, кто хоть немного приближался к нему, казался уродом, лишь отдаленно похожим на настоящего человека. В нем сидело что-то настолько живое, что сквозило в каждом движении, горело в зрачках, било током. Он увидел меня, и в его чистых глазах вспыхнула тень интереса, как маленькая щепка, залетевшая в костер. Язва начала оживать: легкие теплые волны превращались в кипящее масло, снова утихали и бегали по телу спазмами, пульсировали и щекотали. Каждая мышца наполнялась силой, сердце стучало все быстрее, а язва успокоилась, оставив лишь приятное тепло и легкость. Я улыбнулась ему и отвернулась. Мне хотелось танцевать.

Мне совсем не нравилась музыка, но я растворялась в ней. Фиолетовые огни летели прямо из темноты, на секунду ослепляли и улетали прочь; чьи-то влажные руки пытались коснуться, а вокруг бешено крутились тела. Я закрыла глаза и танцевала. Танцевала так, словно жила для этой минуты всю жизнь. Я забыла о нем, о язве, о боли в желудке. Была только музыка и я. Чьи-то тела таращили глаза и рты, пытались подойти и дотронуться, но не могли - воздух вокруг меня словно был заряжен, одно движение - и ты мертв. Я танцевала, пока не почувствовала рядом с собой приятное тепло. Это был он. Смотрел на меня, почти не двигаясь. Только глаза его горели так сильно, что по всему телу пробежали мурашки. Я не могла пошевелиться. Он подошел ближе, приобнял меня за талию и прошептал:

- Мы не знакомы?

Я слышала его мягкий голос, чувствовала его нежные руки на своем теле и вдыхала сладкий запах его кожи. Я была очарована им.

- Не думаю. Я бы запомнила.

Я могла только чувствовать. Мысли растаяли, боль исчезла, я жила только кожей. Кожей, которой он касался. Я чувствовала его, как чувствуют музыку, Бога, искусство. Мне хотелось плакать от того, насколько я живая. А язва впитывала. Еще больше и отчаяннее меня она собирала взгляды, касания и поцелуи, чтобы хранить и тратить тихонько на слова и фразы, мазки и линии днями, неделями, годами, как тратят лучшее вино. Мы были едины с ней в тот момент. Лечи душу ощущениями? Вряд ли ее можно назвать душой. Но сечас язва заставляла меня чувствовать жизнь, как никогда прежде.

Он держал меня за руку, и обжигающее тепло текло по ней к лицу, плечам, груди, оседая в окоченевших коленях. И тут я увидела свое окно. По телу пробежала судорога. Я увидела себя там, внутри. Бледную, держащуюся за живот, разбрасывающую листы во все стороны. Грудь начала ныть. Он обнял меня и обеспокоенно спросил:

 - Все хорошо?

- Да... Все чудесно.

Все чудесно. Все будет чудесно, пока не настанет утро. Я притянула его к себе и поцеловала в ехидную улыбку. Он сжал меня в своих руках и не отпускал так долго, что ноги начали дрожать. Я будто стояла у открытого огня, в миллиметре от того, чтобы погибнуть. Он горел. Горел так, как никто не может.

Я сидела у него на коленях, касаясь каждого миллиметра бледной кожи с россыпью черных татуировок. Язва растекалась теплым светом по всему телу, плавилась и тонула в нем. Он на секунду отдалился и пробежался глазами по язве. Его рука сжала мое плечо, и я дернулась, чуть не вскрикнув. Улыбнувшись и надеясь, что с меня не упала ни одна слезинка, я прошептала:

- Тише, она еще свежая.

Он поцеловал меня, и язва успокоилась на целую ночь.

Тело сохранило тепло до самого утра. В голове крутились обрывки сна. Розовые, мятные, серые пятна, вроде тех, что рисовала Аделина. Но они были живыми: извивались, позли по стенам, на минуту застывали и вихрем проносились мимо. А потом зазвучала музыка. Я видела ее. Я видела звуки, я чувствовала их и осязала. Язва начала теплеть, но совсем немного, где-то у ключицы. Еще секунда, и я услышу слова. Я открыла глаза и тут же вскочила с кровати. Мои руки, живот, шея были чистыми, лишь под ключицей чернела крошечная родинка. И в ту же секунду она начала расти. Совсем немного, на пару миллиметров, но я тут же начала одеваться. Я должна написать эту песню. Я буду петь, писать и танцевать. Я буду делать все, что она хочет, чтобы еще хоть раз почувствовать себя такой живой.

Я вышла в коридор. Он стоял на кухне, спиной ко мне, и курил, стряхивая пепел в форточку. Я остановилась. Нужно идти, пока язва не расползлась дальше - в желудок, кости, мышцы и мозг. Я больше не могу такого допустить. От вида его нежной кожи со следами моей красной помады, от спутанных волос, пахнущих мятой, у меня бешено застучало сердце. Я бы хотела восхищаться им, я бы хотела вдохновляться им. Питаться им. Но он не будет никому принадлежать. Он будет разгораться сильнее и сильнее, будет греть и сжигать, будет живее, горячее и прекраснее с каждым днем. Я чуть опустила ворот свитера. Язва выросла вдвое. И единственное, что может усмирить ее боль - он. И подобные ему. По животу пробежала резь, и я поморщилась. Нужно идти, пока не стало слишком поздно. Я сделала пару шагов к входной двери и остановилась. Ничто не может усмирить боль лучше другой боли. Я вернулась и подошла к нему, схватив нож со стола. Он обернулся, и его по-кошачьи хитрая улыбка тут же погасла.

Аделина увидела ее из окна. Тощая девчонка с короткой стрижкой и россыпью розовых прыщей на подбородке. Уже через минуту она влетела в студию, как вихрь, кинула на стул сумки, книжки и еще кучу всего, что только можно было принести с собой. Аделина надеялась, что девочка передумает, но она с восхищением разглядывала кружочек с эскизом, похожий то ли на пламя, то ли на стекающие густые капли. Иголка вошла под кожу, но девочка не почувствовала боли. Кожа словно начала теплеть.