Метка Мародёров

К хорошему привыкаешь быстро.

Первые дни новой, можно сказать, роскошной жизни (что в сравнении с прежними временами действительно было так) Ванга всё чего-то опасалась, боязливо косилась по сторонам и осторожничала. Ей всё не верилось, что выход из затруднения был найден и обретён малой кровью. Но, впрочем, все эти платья, вечера, блеск, все эти изыски, наконец, усыпили её беспокойство, и девушка всё более и более вживалась в новую роль. Единственным, что не давало ей полностью погрузиться в атмосферу комфорта и обеспеченности, было не покидавшее её со времени первого вечера в компании Варфоломея чувство, чувство какой-то гадливости, как если бы её облили помоями. Ванга старалась отгородиться от него мыслями самыми беспорядочными и бестолковым и, должно быть, поэтому всё время возилась в доме своего «жениха», болтала с его совершенно пустой матерью, всегда как-то ярко накрашенной и беспрестанно улыбающейся. Девушке казалось, что у неё на этот счёт был какой-то пунктик: женщина улыбалась всем, кто, как она считала, мог быть отнесён к подходящему кругу; с остальными она много и некрасиво смеялась и хлопала глазами как выброшенная на берег рыба. Впрочем, стоит отдать ей должное: в своём кругу она едва ли была более многословна. Ванге казалось, что в её общество и все остальные начинали так же глупо моргать и хихикать, но это, в конце концов, тоже было не так плохо и, главное, вполне понятно.

А вот это странное гадкое чувство понятным не было. От него Ванга невольно сжималась, и она сама себе становилась противна. Конечно, она понимала, что все её «танцы с бубнами» в доме начальника тюрьмы, вернейший способ обеспечить своё существование и подлатать с некоторых пор возникшие в репутации дыры, никак нельзя было оправдать с точки зрения вездесущей нравственности; но этот вопрос её не заботил, потому что личное благополучие всё же стоило мифических мук совести. Конечно, Варфоломей сам по себе нравился девушке не особо, и, не будь в этом деле её личного интереса, она бы не только на шаг к нему не подошла, но, пожалуй, с удовольствием бы избавила его от пары явно мешающих ему зубов. В общем, чувство гадливости, по всей видимости, имело под собой вполне твёрдую почву – но Ванге почему-то казалось, что связано оно с чем-то другим и, прежде всего, не с её поступками, а именно с ней самой, и от этого по коже пробегали неприятные мурашки.

Она спокойно спала и ела с аппетитом, и её беспокойство не находила никакого физического проявления; и всё же Ванга содрогалась временами от всё не проходившего мерзкого ощущения и всё ждала, когда произойдёт что-то плохое. А в том, что оно произойдёт, девушка не сомневалась: она кожей чувствовала, что что-то уже делалось – не то ею, не то другими – не так, и что скоро должна была прорваться плотина спокойной жизни, державшаяся на одном честном слове.

Очень часто подобные предчувствия оказываются ложными, и мы потом можем только посмеяться над глупыми беспочвенными опасениями, напрасно терзавшими душу нам и нервы – нашим друзьям. Но ещё чаще эти предчувствия сбываются, и тогда мы хмуро оглядываемся по сторонам и выдаём что-то вроде: А я говорил!.. Волнение, глодавшее Вангу, нашло отражение в том, что действительно вскоре произошло. К счастью или к несчастью, а только утвердившаяся почва вновь начала уходить из-под ног.

***

Это случилось вечером, где-то в середине лета. Было тепло и немного душно, как перед грозой. По небу плыли рваные облака, из-за которых расслабленные от жары жители пребывали в некотором раздражении. Сами жители кочевали между своими домами и переполненными пивными. В воздухе вились и, кажется, тоже маялись стайки мошкары. Словом, всё было именно так, как и должно было быть в вечер, выпавший на самые тёплые летние дни.

Ванга сидела в гостиной дома, где уже давно стала своей, и листала книжку, то и дело зевая от жара и скуки. Книга была иностранная, и девушка не могла понять в ней ни слова: очевидно, она предназначалась для более интеллектуально развитых особ. И, между тем, Ванга почему-то не сомневалась, что ни начальник тюрьмы, ни его благочестивая жена, ни горделивый сынок, на которого оба родителя всё ещё возлагали большие надежды, не могли продвинуться в чтении таинственного томика с теснёнными золотыми буквами на обложке дальше титульного листа, на котором значилась прописанная цифрами дата издания.

В доме никого не было. Мать Варфоломея отправилась щебетать и хихикать на очередной почётный приём, сам юноша, очевидно, пропадал, несмотря на мнимый статус, там же, где и большая часть разморенных жителей, а сам глава семейства, начальник тюрьмы, занимался, как это ни удивительно, своими прямыми обязанностями. Его не было дома уже пару дней, и Ванга была уверена, что причиной тому послужил столичный следователь, всё ещё не покинувший по какой-то таинственной причине их провинциальный, не особо блещущий достоинствами городок.

Ванга не сомневалась, что дружное семейство и сейчас послушается голоса солидарности и что раньше будущего утра ждать ни мать, ни отца, ни «блудного сына» не стоит. Она была этому рада, и всё же её было неуютно.

Массивный дом и роскошные апартаменты давили на неё, и казалось, будто откуда-то всё время кто-то следил за ней. Одиночество грызло её, как червь грызёт недавно зарытое в землю тело, и от одиночества хотелось выть вместе с голодными уличными псинами. Ванга, как и назойливые мухи, как и все в городе в этот вечер, маялась. Её снова глодала старая беспричинная тревога, и почему-то очень хотелось, чтобы пришли гости. Как и говорилось ранее, предчувствия и желания часто ничего за собой не влекут, но ещё чаще они сбываются. В этот раз они сбылись. В дверь постучали.

Ванга дёрнулась, словно с неё раз спало наваждение и метнулась по привычке к двери, но у самого порога застыла в нерешительности. Как бы ей ни хотелось, чтобы вдруг объявились гости, никто из знакомых к начальнику тюрьмы зайти не собирался, и, значит, даже предположить было нельзя, кто мог ожидать её за дверью. Да и стук был какой-то непривычный. Если бы Вангу кто спросил, она бы, наверное, не смогла бы объяснить, что же в нём было такое выдающееся, но это был определённо не приторно-вежливый стук дам и не вальяжно-дружелюбный стук господ – и это вновь рождало чудесный повод для догадок или даже опасений.

И всё же Ванге было очень любопытно, кто стоял за дверью, и ей очень хотелось провести вечер в компании хоть плохонького, но всё же собеседника.

Девушка шмыгнула носом, сделала последний шаг к двери и откинула засов. И толкнула дверь навстречу неизвестности.

Она уже так настроилась действительно встретить какое-то неожиданное и, пожалуй, незнакомое лицо, что увидев знакомого человека, на мгновение впала в ступор.

За дверью её ожидало открытое загорелое лицо, жизнь с которого не смогла согнать даже тюремная сырость и тоска. Лука улыбался странно, по-своему, одними глазами и разглядывал Вангу с таким видом, словно никак не мог понять, как в ней хоть один волос мог измениться с их последней встречи. Ей даже показалось, что он скажет сейчас что-нибудь про её, пожалуй, немного чересчур пышное платье, но он вдруг рассеянно моргнул и спросил:

– Есть еда?

Этот вопрос ещё больше выбил Вангу из колеи. Тревога заговорила в ней снова, и девушке пришло на ум, что всё будет хорошо, если сейчас просто закрыть перед носом Луки дверь и вернуться к иностранной книжке, на которую можно было смотреть, но не читать.

Она отошла от дверного проёма и приветственно махнула рукой:

– Я как раз собиралась взяться за ужин.

Лука ел много, словно у него хлебной крошки во рту не было несколько дней, и всё то время, что с его тарелки исчезали всё новые кушанья, он ничего не говорил и только сопел. Наконец, от угощения ничего не осталось, и юноша довольно облокотился на спинку стулу. Он испачкался в чём-то, и у самого рта желтела полоса, видимо, оставленная соусом, но он даже не думал приводить себя в порядок. Ванга, глядя на него, подумала, что ему стоило бы всё же умыться и причесаться.

Тёмные кудри спутались и, кажется, ещё больше отросли. Если его причесать и смастерить причёску, – вдруг пришло на ум Ванге, – и одеть в то платье, которые мы видели у госпожи Морси, он бы сошёл за барышню и, между прочим, вполне симпатичную. А Варф бы, должно быть даже не заметил подвоха.

Эта мысль показалась Ванге забавной, и она даже невольно фыркнула. Лука вздрогнул и упёрся в неё широко распахнутыми глазами, словно видел впервые в жизни.

– Индейка вышла совсем недурной, – задумчиво выдал он.

– Да, моё лучшее блюдо, – самолюбиво согласилась Ванга. Повисло короткое, но ощутимое молчание, которое возникает всякий раз, когда собеседники не знают, о чём можно друг с другом поговорить.

И всё же Ванге было, о чём спросить. И она не преминула это сделать:

– А как ты узнал, что я здесь живу?

Она ведь действительно не оставляло Луке своего адреса, да и, будь это так, она теперь всё равно обосновалась на новом месте. И всё же Лука как-то её нашёл, и это было слишком хорошо, чтобы оказаться случайностью.

Юноша ответил не сразу. Сперва он поискал на столе салфетку и всё же вытер оставленный соусом след, затем сделал слабую попытку расправить плечи и, отказавшись от этой затеи, опёрся локтями на стол.

– Я, собственно, и не знал этого. Я думал, здесь живёт начальник тюрьмы. Мне нужно к нему обратиться, а в тюрьму я соваться не хочу... Я там посидел, и, думаю, этого на всю жизнь хватит... Я туда не сунусь... А адрес начальника здесь, как я понимаю, на слуху. Вот я пришёл... – он снова изумлённо моргнул глазами. – А здесь вместо него – ты. И почему ты не сказала, что живёшь в его доме?

– Тогда всё было иначе, – уклончиво отозвалась Ванга, но Лука, видимо, решил взять инициативу на себя и продолжил допытываться.

– Так он тебе родственник, а? Родную кровинушку чуть до плахи не довёл? И что только на свете делается!

– Я ему не родня...

– Друг семьи, что ли? – фыркнул Лука и в дополнение к рукам положил на стол голову. Смотреть на собеседницу стало неудобно во всех смыслах этого слова, но ему не хотелось отказывать себе в удовольствии отдохнуть.

– Не совсем, – Ванга сама почувствовала в голосе оттенок омерзения, и, сделав усилие над собой, переменила тон и даже зарделась, как и полагается девушке, готовящейся вступить в брак, но пока сохраняющей это обстоятельство в тайне. – Сын того, к кому ты пришёл... Он – мой будущий жених.

– Же-е-ених? – блеющим голоском переспросил Лука и вновь странно, совсем по-детски, посмотрел на неё округлившимися глазами. – Я не думал, что у тебя есть жених.

Его удивлённый тон отчего-то неприятно поразил Вангу. Это её почему-то задело, и она, забыв о том, что и «жених», в общем-то, не настоящий, по крайней мере, не в полном смысле, вскинула голову и, стараясь не дать обиде прорезаться в голосе, со всем возможным превосходством заявила:

– Разве это так удивительно? Да, у меня есть жених. Мне уже минуло семнадцать. Девушке в таком возрасте стыдно не иметь жениха на примете.

– Ну, да, да... – пробормотал он. Затем снова повторил себе под нос: – Жених, – и замолчал. Но, подумав ещё немного, поинтересовался: – А что он, хорош собой? Умён?

Ванга вспомнила пятнистое, резкое лицо Варфоломея, его болезненного цвета глаза, неприятный смех...

– Да, вполне. Он... Интересный человек, – сказала она и даже прибавила: – Такого нечасто встретишь.

В общем-то, это было правдой. Возможно, не в том смысле, какой мог вложить в эти слова Лука, но всё-таки правдой.

– Да, да... – снова пробормотал Лука и немного отодвинулся от стола. – И свёкор, надо думать, тоже неплохой.

Ванга подумала о том, что в тюрьму он, наверное, заходит только для того, чтобы погреметь орденами и прогнать со столичным следователем стаканчик-другой. И сказал:

– Да, он очень ответственно подходит к своим обязанностям. И, кстати... Что тебе было нужно от него? Быть может, я смогу передать...

– Я хочу поговорить с ним лично, – откликнулся Лука и важно поднял палец. – Это очень серьёзное дело.

– Расскажи, – попросила Ванга, в которой вновь заговорило непонятное раздражение на посетителя. – Он занят пока. Не знаю, когда он сможет вернуться; но я смогу передать всё, что нужно.

Лука забарабанил пальцами по столу, очевидно, желая подчеркнуть мнимую торжественность минуты. Затем, закончив, вновь пригнулся к столу и приблизился к Ванге.

– Ну, ладно, скажу. Я узнал о человеке, который фальсифицирует показания. Он путает дела, они начинают плодиться, как кролики, и суду это не нравится, потому что начинается каша и неразбериха, а им отчитываться за неё. Да и мороки у них теперь много. И, что ещё хуже, иногда начинаются протесты из-за решений суда, а тут и до революции недалеко. В общем, настоящий кошмар.

– И с каких это пор ты помогаешь судам? – недоверчиво спросила Ванга. Это предположения казалось просто смешным, особенно если вспомнить, что этого новоявленного помощника правосудия ещё недавно хотели отправить на виселицу не то за поджог, не то за членство в группе заговорщиков. – Неужели в тюрьме было так хорошо, что тебе жалко с ней расставаться, а?

– Понимаешь ли, – Лука подпер щёку одной рукой, а пальцами другой принялся задумчиво водить по столешнице. – Если я как-то помогу в суде, я у них буду на хорошем счету. Тогда обвинения с меня окончательно снимут и, быть может, даже посодействуют моему переезду обратно, домой.

– Да разве тебя не освободили из-под стражи?

– Освободили. Но я знаю, что они всё ещё за мной следят. Значит, ещё подозревают.

– Не думаю, что из этой авантюры выйдет толк.

– А я думаю, выйдет. Кроме того, у меня есть неопровержимые доказательства того, что мои сведения верны. Поэтому мне надо поговорить с начальником тюрьмы. Он передаст эти сведения, кому надо.

Он всё больше раздражал Вангу, и её непреодолимо тянуло посмеяться над Лукой.

– И что же это за ужасный человек, выдвигающий ложные обвинения? Говорите, господин следователь, – она фыркнула и, не удержавшись, расхохоталась в голос. Это было так странно – говорить вновь о судах, о тюрьме, о следователях, в конце концов, когда всё пережитое должно было остаться позади, а она сама ходила в новых нарядных платьях, как у богатых дам, и почти уже готовилась идти под венец. И смех её был не весёлым, а скорее нервным, но она никак не могла его сдержать и всё смеялась, пока не сорвалась на кашляющий хрип.

– Это серьёзное дело, а не посмешище. И почему всем девицам везде чудится повод для смеха? – лицо Луки на мгновение перекосила гримаса, и Ванга с удивлением поняла, что она чем-то раздражала Луку так же, как он сам сегодня раздражал её. Это тоже было по-своему странно и, конечно, ужасно неприятно. Ванге казалось, что никто не имел права презирать её, а раз гость так легко ровнял её со всеми девицами, и отнюдь не подразумевая ничего лестного, очевидно, он, может, немного, может, неосознанно, но презирал её. И это было очень гадко осознавать и чувствовать.

– И почему все юноши – паяцы? – выплюнула она, быстро обогнула стол и с неожиданной для девушки силой дёрнула замешкавшегося Луку на себя. Он постарался удержаться на стуле, но было поздно; юноша грохнулся на пол, чуть не сорвав со стола скатерть, и чуть не повалил за собой свою обидчицу. Ванга теперь возвышалась над ним.

– Если на этом представление окончено или если ты по-прежнему считаешь, что можешь оскорблять того, кто стоит выше тебя – убирайся, – она широким жестом указала на дверь. – Не думаю, что начальник тюрьмы огорчиться, если я выпровожу из его дома невоспитанного шута!

– Порядочным дамам так себя вести не полагается! – заметил Лука. Последние признаки весёлости исчезли с его лица, и осталась только болезненная раздраженность. Говорил он и вовсе таким загробным голосом, словно пророчил конец света в день лунного затмения.

– О, так ты и не держишь меня за даму! – язвительно заявила Ванга, даже не думая подать юноше руки и помочь ему подняться. – Я же... как ты сказал?.. Девица! А у трактирных девиц нет строгих правил приличия! Выходит, ничего неприличного я сделать-то не могу. Раз уж всё едино.

Лука, продолжая упорно молчать, попытался подняться на ноги. Ванга отошла в сторону и презрительным взглядом окинула его помятую рубашку и растрепавшиеся волосы. Да, платье госпожи Морси определённо было бы ему к лицу, – отчего-то вновь подумала она, рисуя прекрасный образ в убранном бесчисленным множеством рюшек, подвесок и лент платье.

– Возможно, я выразился не совсем так, как следовало, – вдруг произнёс Лука, и Ванга удивлённо и почти раздосадовано посмотрела на него. – Нет, даже не так. Я выразился совсем не так, как следовало. Приношу свои извинения.

Ванга вновь нервно хихикнула. Такие метаморфозы вгоняли её в ступор.

– Все вы так говорите, – сказала она. И вдруг, словно опомнившись, добавила: – Ты ведь не ко мне пришёл, верно? Иди к самой тюрьме; начальник должен быть там. Сегодня там смотр. Он не вернётся раньше утра, и ждать его нет смысла.

Лука, кажется, немного опешил. Он в нерешительности замер у стола и от нечего делать поправил задетый при падении стул.

– И... ты даже ни о чём не спросишь?

– А что, нужно?

– Мне казалось, тебе было интересно узнать, на кого я хочу донести. Быть может, ты его даже знаешь, – он секунду помедлил. – Хотя я в этом сомневаюсь.

– Думаю, если ты доведешь это дело до конца, уже весь город будет знать того, на кого поступил донос.

– И всё же... Тебе ведь интересно?

Ванга снова фыркнула. Кажется, с ней торговались. Это могло бы бать забавно, если бы происходила не здесь и не сейчас, не вскоре после длительного судебного разбирательство, после которого она чудом вышла сухой из воды, и если бы торговался с ней не Лука. И всё же она медленно кивнула:

– Да... отчасти.

– Тогда я скажу прежде, чем уйду. Я ведь и так виноват... – Лука нервно усмехнулся, и Ванга вновь поразилась тому, что они могли испытывать столь схожие переживания в одно и то же время. – Я видел его после одного из судов и слышал, как он обсуждал подробности очередной клеветы с подельниками... Знаешь, это такой неприятный тип... Он и выглядит, как облезлая собака.

– Что, какой-то чудак-нищий, решивший разжиться на слухах на старости лет? – насмешливо отозвалась Ванга. Если это бы действительно оказалось так, она, кажется, зашлась бы очередным приступом нездорового смеха.

Но Лука отрицательно покачал головой:

– Нет, это молодой парень, но выглядит он, конечно... специфически. А послушать его, так вообще уши завянут... Но, главное, его приметы очень легко запомнить. Не думаю, что хоть ещё один такой чудак найдётся на весь город. У него кожа такая странная, пятнами идёт... Словно краской вымазали.

Улыбка на лице Ванга увяла, и краска мигом схлынула со щёк.

– Как ты сказал? Кожа... пятнами?

– Ну, да. Я поэтому про линьку и вспомнил... Точь-в-точь, как если бы старая шерсть местами сошла... Знаешь, он действительно неприятный тип. Похуже меня будет, – Лука, вновь развеселившись, хохотнул. – Ну, каково?

– Думаю, с начальником тюрьмы разговор выйдет короткий...

– Он знает этого типа, что ли? – восторженно спросил Варфоломей, и даже глаза его заблестели в предвкушении. – Его уже ищут?

– Знает, да, но из-за розыска, – Ванга передёрнула плечами и схватилась за подол юбки, словно никак не могла придумать, куда деть руки. – Я бы на твоём месте не стала связываться с этой историей. Он только тебе боком выйдет. Я больше не смеюсь; это серьёзно.

– Да кто же он такой? – теперь плечами недоумённо передёрнул Лука. Он, конечно, вовсе не был доволен, что его пытались осадить. – Что, какая-то важная шишка, друзья которой доберутся до меня? Не смеши. У него такой жалкий вид... Не думаю, что хоть одна живая душа заступиться за него. Я его не знаю; но, будь моя воля, сам бы накинул на него петлю.

– Это ерунда! – голос Ванги стал почти что злым. Она смотрел на Луку в упор тяжёлым взглядом, и брови её немного хмурились, что очень портило её лицо. – Не знаю, что ты слышал, но, уверена, это не стоит внимания начальника тюрьмы. Успокойся, забудь эту глупую идею. Если потребуется, я сама попрошу за тебя... Тебя, должно быть, отпустят домой... Откуда ты там родом? Из Ярина?

– Нет, всё же все девицы одинаковы! Должно быть, не стоило и говорить. Вы из всего делаете большую трагедию!

– И это твоя благодарность!

– А я пойду к начальнику тюрьмы и всё ему докажу! И этого пятнистого урода схватят и посадят на цепь!..

Лука разгорячился и, очевидно, много чего ещё имел сказать, но аккурат посередине его пылкую речь оборвали: дверь с шумом распахнулась внутрь и громыхнула о стену. Послышались шаги, и кто-то смачно выругался.

Лука бросил быстрый взгляд на Вангу, и они почти одновременно бросились к крыльцу, очевидно, не желая пропускать друг друга вперёд.

Лука затормозил первым, Ванга, с ужасом в глазах, пролетела вперёд и замерла между показательно-удивлённым юношей и вошедшим.

– О, а вот и тот урод!.. И откуда он здесь взялся? – кривя рот, поинтересовался Лука. Ванга готова была сквозь землю провалиться со стыда.

На пороге стоял Варфоломей, пятнистая кожа лица которого была ярко освещена горевшими в коридорчике свечами в высоких подсвечниках. Он недоуменно и ошалело разглядывал случайно и, видимо, совершенно неожиданно для него самого встретивших его дома людей и, судя по всему, находился в изрядно подвыпившем состоянии.

За первым стыдливо-неприязненным шоком с обеих сторон последовало не особо приятно разбирательство, если верить часам, уложившееся в очень короткое для такого дела время, но по ощущениям тянувшееся долго, муторно и совершенно бесполезно.

Началось всё с того, что Варф, как бывало почти всегда, когда он не понимал, что происходит, и желал показать, кто здесь главный (а главным он, конечно, считал себя; впрочем, ошибочно): начал грозиться кулаками, заглядывать в лицо гостя снизу вверх и подбираться к нему бочком, как рак или краб. Лука брюзгливо рассматривал его лицо и пытался улизнуть в сторону, но Варфоломей прилип к нему, как банный лист. Очевидно, тонкие и вполне миловидные черты Луки, действительно походившие на женские, вкупе с пьяным затмением головного мозга довели Вангу до того, о чём думала в шутку Ванга, и без всякого платья с рюшками от госпожи Мосье. А именно, в его помутившуюся голову сперва забрела мысль о том, что в его доме появилась ещё одна девица, и за этим пониманием последовало обычное представление: он стал говорить пошлые комплименты, всё ближе подбираться, чтобы заглянуть новому объекту обожания в глаза, и, в конце концов, даже полез обниматься и попробовал чмокнуть Луку в губы.

Луку его поведение на первых парах, мягко говоря, испугало, но он быстро пришёл в себя и теперь, кажется, откровенно забавлялся, выпутываясь из рук Варфоломея. И, что хуже всего, он часто бросал на Вангу недвусмысленные взгляды, и она знала, что он вспоминал, как она описала своего жениха, и от этого чувство гадливости и презрения ко всему происходящему, к Луке и даже к себе самой затопило её с ног до головы.

Пылая, как махов цвет, Ванга каким-то чудом влезла между незадачливыми кавалерами, попыталась привести в чувства Варфа и объяснить обоим юношам, кем каждый из них является и почему лобзанья и вилянья Варфоломея выглядят не только смешно, но даже унизительно.

В конце концов, все оказались недовольны в ещё большей степени, нежели в начале представления, но Варф всё же отвязался от Луки и теперь, обдавая Вангу спиртным духом при каждом слове, громко возмущался, что какой-то «баран кучерявый» пожаловал в его дом и «затевал подлости с его собственной невестой».

Ещё какое-то время ушло на то, чтобы унять начавшего буйствовать подвыпившего жениха, объяснить Луке, почему его дикий гогот действует всем на нервы, и расцепить завязавшуюся было драку. В конце концов, у Ванги разболелась голова, и она, оставив спорщиков в покое, тихо пристроилась у стены – наконец-то она вела себя именно так, как полагалось девушка из высшего света. Она решила посмотреть, что выйдет, если дело обойдётся без её вмешательства, однако ничего не вышло, и в покое её не оставили.

Пришлось разъяснять Луке, как человек, на которого он хотел донести, оказался в то же время её женихом, а перед Варфоломеем пришлось рассыпаться в любезностях и беспочвенных извинениях, вымаливая прощения за впущенного в дом постороннего и тщетно пытаясь объяснить, что за этим не крылось никакого превратного смысла.

Впрочем, как ни странно, инцидент вскоре улёгся и не повлёк за собой никаких значимых последствий. На следующее утро Варфоломей очнулся с разрывающейся от боли головой и диким желанием врезать кому-нибудь по носу, что с ним и случалось обычно после хорошей порции выпивки с друзьями, – и, конечно, он совсем ничего не помнил о случившемся прошлым вечером. Что касается Луки, он ушёл из дома начальника тюрьмы со слегка расстроенными нервами, но зато полным кошельком и вроде как отказался от своих изначальных намерений донести сведения о лжесвидетельствовании до слуха местного суда. Ванга первое время действительно думала попросить за него в местном отделении полиции, чтобы там ему, как ошибочно заключённому под стражу, выдали средства на обратную дорогу, но она то и дело забывала об этом намерении, почему-то откладывала претворение его в жизнь и, в конце концов, забыла об этом вовсе. Всё улеглось, и жуткий конфуз остался в прошлом. Всё было в порядке. По крайней мере, пока.

***

Хозяин дома вернулся домой только через два дня, мрачный, как туча, болтливый, что было крайне для него необычно, и слишком часто притрагивающийся к бутылке. Это был первый тревожный признак, признак беды. Пока ещё неубедительный, оставляющий возможность ошибки, но уже заставляющий волосы на затылке встать дыбом. Это было как... Как когда ласточки летают низко, и все уже знают, что скоро будет дождь и, быть может, даже гроза. Но на небе ещё остались просветы, в дождь до конца не верится, и прятаться не хочется, и все ходят по приятно пахнущей зелёный траве, гуляют, но совсем рядом с домами, чтобы в случае чего можно было быстро забежать под навес.

В Барре сейчас царило то же самое ощущение грядущего, обещающего когда-нибудь разразиться дождя, признаки которого пока слабы и неблагонадёжны. Все ждали чего-то, хоть не признавались в этом ни себе, ни друзьям и говорили только, что год выдался на редкость жарким и, значит, к осени непременно выйдет что-нибудь необычное. Например, погорят деревни или не взойдут поздние семена.

Но что-то разразилось грозой гораздо раньше, чем только могли предположить обыватели. Что-то случилось ещё через день после того, как начальник тюрьмы ударился в беспорядочное тарахтенье на любую подворачивавшуюся тему.

В Барре произошло убийство. Эту новость узнали как-то все и сразу, как это бывает в небольших городках, где полно сплетников и стен, имеющих уши, и было совершенно не понятно, кто озвучил слух первым, где он брал начало и где терялись его концы.

Убийства, конечно, случались и раньше, но после волны обысков и арестов в Барре ко всему стали относиться с особой подозрительностью и чересчур рьяным интересом. Да и, кроме того, это убийство имело одну совершенно неожиданную особенность: оно действительно произошло в городе. Не на кладбище, не на торговой дороге, даже не близ окраинной церквушки, где два года тому назад какой-то безумец приносил в жертву своему надуманному божку в жертву прирезанных свиней. Нет, в этот раз всё было совсем иначе. Того парня повесили на главной площади, где устраивали воскресные и праздничные ярмарки. Он не просто болтался на верёвке прямо над торговыми рядами; нет. Кто-то придал его окоченевшему телу странную позу: голова была откинута назад, из-за чего шея сильно и неестественно изогнулась, и немигающие, навсегда застывшие глаза упирались в ласковое голубое небо. Его руки были раскинуты в стороны, словно он хотел взлететь, как птица, и каким-то чудом всё время оставались в таком положении. Местные сторожили тут же сошлись во мнении, что это дело рук ведьмарей, и теперь шептались по углам и неприязненно глядели на простоволосых девушек, это ведьмино отродье. Версию о причастности этого самого отродья подтверждал тот факт, что на голове, руках и ногах юноши красовались яркие женские ленточки, какие обычно вплетают модницы в волосы на праздники, причём все имели различный цвет.

Про самого юношу мало кто что знал: он был не из местных. И Ванга, которую давно гложило предчувствие скорой беды, лишь на секунды замерла, и сердце её пропустила удар, когда она признала в висельнике своего товарища по тюрьме. Луку. Она предчувствовала, что найдёт здесь его ещё тогда, когда её отказались пускать на площадь. Хотя, нет. Предчувствовала было бы неподходящим словом. Она знала, что убитым окажется именно Лука. И от этого ей становилось страшно и мерзко.

Толпу любопытных вскоре разогнали с площади, и труп сняли и, должно быть, бросили в одну из кладбищенских могил. Но отвратительная картина запрокинутой к небу головы и стеклянных ярких глаз, которые почему-то не выклевали вороны и в которых отражалось небо, долго ещё маячили перед внутренним взором Ванги, и каждый раз её передёргивало от этого жуткого воспоминания. Она помнила, как посинела его когда-то загорелая кожа, как странно торчали в стороны окоченевшие руки, как над его лицом с чуть приоткрытым ртом кружили мухи. Она чувствовала отвратительный запах начавшей разлагаться плоти. И она видела ленточки... Эти отвратительный, слишком яркие женские ленточки, оставленные будто в насмешку. Почти во всё время их краткого знакомства Ванга говорила, что Лука был точь-в-точь девица, и немало потешалась над этой шуткой, но теперь ей было совсем не до смеха. Она боялась закрыть глаза ночью, потому что не хотела видеть призрачное запрокинутое лицо и широко распахнутые глаза, будто навечно врезавшиеся ей в память и глядевшие из каждой щёлки, каждого зеркала, каждого лица, не исключая её собственное.

Но как бы Ванга ни была напугана, она продолжала замечать те мелочи, который происходили время от времени которые могли иметь какое-то значение. Нет, даже не так. Именно из-за страха она стала так внимательно приглядываться и прислушиваться ко всему вокруг. И вскоре, пожалуй, ещё раньше, чем он сам, Ванга поняла, что с Варфоломеем творилось что-то неладное. Конечно, он никогда не производил впечатления человека галантного и, тем более, интеллигентного, но теперь он стал совсем... дёрганым. Да, именно дёрганным. Его нездорового цвета глаза болезненно поблёскивали, рот всё чаще кривился в непонятной усмешке и, главное, он время от времени становился чересчур болтливым, как его отец в тот, первый, вечер. Он сам, кажется, не замечал в себе особенных перемен, и от этого маленькие изменения, произошедшие в нём, казались ещё более резкими и странными.

А потом дело приняло совсем дурной оборот. Кто-то из этих чёртовых ищеек, обычно совершенно бесполезных и вылезающих, как чёртики из табакерки, в самое неподходящее время, сунул свой длинный нос в чужое грязное бельё, и странный вечер, когда пьяный Варфоломей по странной случайности чуть не полез взасос целовать пришедшего написать на него донос Луку, вновь вылез из тени на свет божий. Ищейки оказались неожиданно настырными и упёртыми, как тысяча ослов. Они разузнали и о доносе, и о деле, возбуждённом против самого Луки, и о заключении Ванги, и о конфузном происшествии, и даже о судебных делишках Варфа, сведения о которых всё же как-то просочились, хоть Лука в своё время и клятвенно обещал держать язык за зубами.

Выводы, увы, напрашивались сами собой. Мало того, что суд действительно давно точил зубы на того индивида, который спутал своими «играми» все их дела и завалил работой, что их не устраивало и устраивать не могло, и Варфоломею, несмотря на занимаемый его отцом пост, грозили некие карательный меры (возможно, правда, смягчённые; вроде каторги в более отдалённых краях вместо публичных истязаний). Нет, теперь история получила дальнейшее развитие. Полиция после долгих натужных рассуждений над тем странным столкновением в доме начальника тюрьмы, наконец, заключила, что повод к убийству у Варфоломея вполне мог быть, а, принимая во внимание отягчающие обстоятельства (то есть внесение путаницы в судопроизводство), оправдание для него было делом фактически невозможным. Да и сам Варф, судорожно копошась в той куче дерьма, куда его угораздило попасть, лишь больше пачкался и проваливался на дно, как того и стоило ожидать. Он действительно стал более нервным, и теперь это замечала не только Ванга. Он насмерть перессорился с отцом и однажды довёл до слёз мать, которую, кажется, просто невозможно было заставить расплакаться от души. Словом, на помощь домашних рассчитывать не приходилось. Да и его «шакалы», похоже, давно затаившие злобу на своего вожака, не преминули отвернуться от него и со злорадством ошиваться у полицейского участка, как только подвернулся случай, и Варфоломей остался один на один с бессильной и от того ещё более бешеной злобой.

Ванга первое время пыталась его как-то вразумить, почти искренне, возможно, ещё продолжая лелеять мысль о недавно казавшемся возможном и близком благополучии. Но тщетны были её попытки унять Варфоломея, научить его говорить то, что от него хотят слышать, не повышать голоса и вообще сидеть тише воды, ниже травы. Спасение утопающего, как говорится, – дело рук самого утопающего. Варф себя спасать не хотел. Он не привык сдерживать себя, он не умел давать нужных ответов и не хотел ничему учиться, не чувствовал себя виноватым и, в целом, был дрянным учеником. Ванга долго не хотела сдаваться, но, в конце концов, вынуждена была опустить руки и только со стороны наблюдать, как Варфоломея таскали на допросы, как он дёргался и кричал на следователя и как чуть ли не на глазах становилось запутаннее и хуже его положение.

Потом он и вовсе словно бы исчез... Ванга лишь раз видела свою несостоявшуюся партию: она заходила в тюрьму, к камерам временного заключения. Она сама не верила, что вернулась сюда по доброй воле. Вернулась, не как подозреваемая, а как свободная барышня, пришедшая в часы посещений. Её пропустил тюремный конвой, и она быстро нашла камеру, где коротал часы в ожидании своей участи Варфоломей.

Тогда Ванга впервые увидела, как он плакал. В этом было что-то унизительное и жалкое, как когда нищий плачет на публику, чтобы разжалобить чувствительных дам и получить пару-другую гнутых медяков. И, хоть у Ванги кольнуло сердце, она с каким-то разочарованием и даже омерзением поняла, что ей его ничуть не жаль и только противно от непритязательного зрелища и влажных вонючих камер.

Она поняла, что Варфа переполняла лютая бессильная злоба. На предавших «шакалов», на отца, на неё; быть может, даже на себя самого. А ещё она поняла, что он был в отчаянии.

Это слово отозвалось на губах знакомым горьким привкусом. Ванге показалось, что она помнила что-то связанное с этим словом, возможно, даже важное, но всё не могла припомнить, как ни старалась... А ещё у неё вновь начала болеть голова.

Она простояла у камеры всего несколько минут и ушла, так и не сказав Варфу ни слова и даже не посмотрев ему напоследок в глаза. На душе было промозгло и гадко, как осенью после затяжного дождя.

А ещё через пару дней она села от скуки перебирать старые гадательные карты, о которых почти забыла, – и вдруг вспомнила. Вспомнила, что когда-то давно предсказала по этим самым картам Варфу, что его повергнет в отчаянье смерть врага. Это была шутка, очевидная, смешная, и всё же она говорила тогда, что это было настоящее предсказание. И всё же, какая чушь!.. Да и был ли Лука Варфоломею врагом? Они и виделись-то только раз... Нет, пожалуй, всё-таки был. Для Варфа каждый второй – враг, а спьяну так и вовсе – каждый первый. Шутка, шутка, глупый розыгрыш... Почему она теперь никак не уходит из головы, почему кажется страшной, как смертельный приговор? Отчаянье... Отчаянье, быть может, само по себе – чья-то шутка...

***

Обвинительный приговор вынесли в самом конце лета, когда птицы уже сорвались с насиженных мест и начали улетать на юг.

Варфоломей был разбит, насмерть перепуган и совершенно ничего не соображал. Он, впрочем, каким-то чудом вырвался из тюрьмы. Быть может, остатки разума он употребил на сближение с отцом? Едва ли Варфоломею было под силу в одиночку сбежать из цепких лап незрячего правосудия (ведь у него есть повязка на глазах, правда? Она дарует беспристрастность, но отнимает зрение). Как бы то ни было, он, точно как его предшественник, которого он когда-то без особого энтузиазма, но с очевидной злобой желал сжить со свету, направил свои стопы по проторенной им дорожке на Север. Далёкий, дремучий Север, в земли, где никому не было дела ни до него самого, ни до его мелкого, не предвещавшего беды и вдруг таким кошмаром обернувшегося баловства.

Ванга же осталась в Барре. Она совсем замкнулась в себе, не хотела никого видеть и ни с кем говорить и только, прижав к груди какую-то книгу, бессвязно бормотала что-то о сбывшемся пророчестве, кровавой нити судьбы и слове, которого никто никогда не произносил и не держал в руках.