Глава 8
Здесь: Тринадцать
— Подобная ситуация совершенно недопустима, — выговаривал медсестре Тере элегантный мужчина, владелец фирменного галстука и золотых часов, которого Ана раньше не видела.
Кроме него, Тере и Хайме, в палате находились еще двое неизвестных: мужчина, тоже в костюме, в очках без оправы, с чемоданчиком, и женщина с безупречной прической и изысканным макияжем, в белом демисезонном пальто; она сидела в кресле рядом с кроватью Пабло.
Все повернулись к Ане, и Хайме представил их друг другу.
— Это Ана, мама Тальи, — просто сказал он. — А это родители Пабло, Элена и Фернандо. Доктор Галтьери, врач из Америки, приехал вместе с ними.
Присутствующие молча пожали друг другу руки, и Элена, не вставая с кресла, обратилась к медсестре:
— Вот видите? В этой палате даже поговорить нельзя без посторонних. — В ее речи слышался легкий аргентинский акцент.
— До настоящего момента, — сказала Тере, стараясь отвечать на претензии со стороны родителей Пабло максимально сдержанно, — ваш сын постоянно слышал живую речь именно благодаря тому, что в палате находились посторонние. Если бы он лежал отдельно, его навещал бы только Хайме, а тут всегда есть кто-то еще, поскольку родственники Тальи приходят каждый день.
— А вы что скажете, доктор? — обратилась Элена к американцу.
— Я бы предложил перевезти молодого человека в Нью-Йорк, где я лично мог бы за ним наблюдать, — ответил врач по-испански с мексиканским акцентом.
— И кто там будет к нему приходить? — вмешался Хайме. — Не обижайтесь, Фернандо, но у вас вряд ли найдется для этого время, а Пабло нуждается в постоянной заботе.
Доктор Галтьери снисходительно ему улыбнулся, как несмышленышу.
— И зачем, по твоему мнению, ты ему нужен? Он ведь не знает, что ты здесь, и вообще не замечает ничего, что происходит вокруг. Он в глубокой коме, если ты до сих пор не понял.
— Однако он может из нее выйти, разве нет? — спросила Элена, дотрагиваясь до украшенной ниткой жемчуга шеи.
Доктор Галтьери взглянул на Фернандо, затем повернулся к его жене и тихо ответил:
— Такая вероятность существует, но мой долг предупредить вас, что шансы минимальны.
Ана резко повернулась к дочери и рывком задернула занавеску у ее постели.
— Если вы собираетесь продолжать в том же духе, — сухо сказала она, — будьте добры выйти в коридор и беседовать там.
— Дорогая сеньора, отмахиваясь от реальности, вы ничего не добьетесь, — вежливо, но настойчиво продолжал свою мысль Галтьери. — Пациенты, находящиеся в коме, ни слова не понимают из того, что говорится вокруг. Я не хочу подвергать вас лишним страданиям, однако, скорее всего, ни ваша дочь, ни Пабло...
— Вон из палаты! — Ана не кричала, но глаза ее метали искры.
Врач пожал плечами и жестом пригласил остальных следовать за ним. Тере подмигнула Ане, бегло улыбнулась и сказала:
— Пойду поищу доктора Герреро.
Мужчины вышли, а матери остались рядом со своими детьми.
— Вы верите? — спустя несколько минут спросила Элена.
— Я — да. А вы нет?
Элена мягко провела рукой по лацкану пальто.
— Доктор Галтьери считает...
— Плевать мне на доктора Галтьери, — прервала ее Ана.
— Но он знаменитость.
— Мне все равно. Я уверена, Талья очнется, только нужно быть с ней рядом. Если потребуется, я готова приходить сюда каждый день в течение месяцев, даже лет, пока не верну ее.
— Я не могу остаться, — сказала Элена, глядя на Пабло. — У меня в Аргентине еще двое детей и муж, я им нужна, а для Пабло я ничего не могу сделать, разве не так?
Ана чуть было не высказала все, что думает, но вовремя сдержалась. Кто она такая, чтобы судить эту женщину? Возможно, мужу и детям она действительно нужнее, чем Пабло. К тому же есть Хайме, который приходит каждый день и искренне его любит.
— Вы считаете, я поступаю неправильно? — не отставала Элена, пристально глядя на собеседницу.
— Вы поступили бы неправильно, отвезя сына туда, где из-за нехватки времени его никто не стал бы навещать. Если ни вы, ни ваш муж не в состоянии о нем заботиться, лучше оставить его с нами. Хайме ему как брат, и мы тоже к нему привязались.
— Я поговорю с Фернандо, — Элена встала, подошла к сыну, положила руку ему на лоб, потом нежно погладила по щекам. — Знаете, Ана, я уже десять лет к нему не прикасалась и, получается, только в таком состоянии, — у нее перехватило дыхание, и она на мгновение замолчала, — могу его приласкать.
— Почему?
— Пабло так и не простил нас за то, что мы развелись, что отдали его в интернат, что я снова вышла замуж и родила детей. Естественно, за эти годы мы несколько раз виделись, но он всегда давал понять, что разлюбил меня и больше ни во мне, ни в отце не нуждается.
— А вы?
— Я... не знаю, как объяснить. Я начала новую жизнь, в другой стране, с другой семьей. Конечно, Пабло остается моим сыном, я продолжаю его любить, но... говорила ему об этом в последний раз, наверное, когда он был совсем маленьким, и вообще мы уже так давно не разговаривали. А теперь что уж... — Она вынула из кармана платок и прикрыла рот, пытаясь сдержать рыдания.
— Скажите ему об этом сейчас, Элена, — подбодрила Ана, — пусть даже вы считаете, что он вас не слышит. Я каждый день говорю Талье, что люблю ее, и это помогает, правда. Они ведь живы, только кажутся мертвыми, и мы должны помочь им вернуться.
Элена взглянула на нее полными слез глазами, наклонилась и поцеловала Пабло, потом начала что-то шептать ему на ухо. Ана вышла, чтобы они хоть минутку могли побыть наедине.
Тем временем в коридоре Хайме убеждал Фернандо оставить сына тут, обещая каждый день его навещать. Американскому врачу, видимо, это надоело, и он, слегка кивнув Ане и покачивая чемоданчиком, направился к лифтам.
— Ана, подойди, пожалуйста, — попросил Хайме. — Скажи Фернандо, что мы все рядом с Пабло и он может на нас рассчитывать.
— Конечно.
— Видите ли, Ана... я очень занятой человек и если бы мог что-то сделать для сына, то непременно сделал бы, — я всегда делал, он никогда ни в чем не нуждался, — но... просто так, без толку сидеть у его кровати... я не в состоянии себе это позволить, понимаете?
— Но если вы заберете его в Нью-Йорк, ничего не изменится, только Хайме рядом не будет.
— А если ты поедешь в Нью-Йорк с нами? — спросил Фернандо, глядя прямо в глаза молодому человеку.
Хайме покачал головой.
— Я тут учусь, Фернандо, у меня тут невеста, Пабло. Оставьте все как есть и уезжайте. Если будут новости, я позвоню, и вы можете звонить хоть каждый день, было бы желание. Положитесь на меня.
— Я всегда на тебя полагался, — сказал Фернандо и обнял его.
Глава V
Здесь: Четырнадцать
Хайме прибежал в больницу весь потный, и после августовской жары в прохладном вестибюле, где работали кондиционеры, его пробрала дрожь. Слава богу, в последний момент он бросил в рюкзак свитер, так как за два-три часа, которые он практически неподвижно проводил возле Пабло, можно было продрогнуть до костей — хуже, чем в поезде дальнего следования, где всегда довольно холодно.
У него только что состоялся очередной неприятный разговор с Йоландой, не понимавшей, зачем навещать Пабло каждый день, если за три месяца так ничего и не изменилось.
— Пабло безразлично, сидишь ты около него или нет, это же ясно как день, — говорила она сначала спокойно, а потом все более и более раздражаясь. — В любом случае он ничего не понимает. Что случится, если ты на каникулы на пару недель съездишь со мной в Уэльву? Вот увидишь, когда мы вернемся, он будет по-прежнему лежать как мертвый. Но мы-то живы и имеем право загорать, танцевать, развлекаться. Если бы он был в сознании, тогда другое дело. Конечно, я бы без тебя скучала, но по крайней мере это было бы понятно, а когда ты каждый божий день ходишь беседовать с трупом, это совсем непонятно. Все равно что со стеной разговаривать.
Возможно, Йоланда была права, но веселиться в барах и на дискотеках, зная, что рядом с другом никого нет, было выше его сил. Ведь именно он убедил родителей Пабло не забирать сына в Нью-Йорк, а значит, должен его навещать, рассказывать о том, что творится вокруг, и пытаться вернуть к жизни, как делают мама и папа Тальи.
В палате он застал Ану, которая влажной салфеткой протирала бледное и исхудавшее лицо дочери. Встречаясь каждый день в течение трех месяцев, они успели рассказать друг другу всю свою жизнь и подружиться.
— Привет, Хайме. Ты пришел один?
Хайме кивнул и плюхнулся на уже ставший привычным стул.
— Йоланда не очень-то терпелива, она не в состоянии это вынести, — понуро сказал он.
— По большому счету, Пабло ей действительно никто. Вот если бы на его месте оказался ты, она вела бы себя иначе.
Хайме покачал головой и тоже принялся протирать лицо Пабло салфеткой.
— Не уверен. Я не обольщаюсь на ее счет. Ей нужен жених, чтобы танцевать и вообще весело проводить время, а не сидеть привязанной к больничной койке. Думаю, все кончено.
Ана подошла к юноше и мягко положила руку ему на плечо:
— Мне жаль.
— Да ладно, что есть, то есть. Человека не переделаешь. А у вас что новенького?
— Я как раз рассказываю Талье, что Диего и Педро поступили на факультет экономики и бизнеса в Барселонском университете, поэтому с сентября мы будем редко с ними видеться. Но я понимаю, им хочется сменить обстановку, пожить на новом месте. Мигель на неделю уехал к родителям в деревню.
— Когда он вернется, не хотите тоже отдохнуть несколько дней?
— Нет, да и незачем. Мои родители давно умерли, правда, сестра с мужем предлагали поехать с ними в Галисию, но я не хочу бросать Талью. Мне тут лучше.
— А вы с Мигелем все-таки вместе?
Ана подошла к окну и остановилась, глядя на улицу.
— Да, более или менее. Мигель отказался от повышения, поскольку тогда нам пришлось бы переехать; я не стала подавать на конкурс в университете. После того, что случилось с Тальей, все остальное выглядит таким мелким, ненужным... Понимаешь? У нас была стабильная работа, которая нам нравилась, двое здоровых детей, нормальный брак, чего еще желать? Но нет, нам показалось, этого недостаточно, можно добиться большего, а когда отношения окончательно запутались, решили, что поодиночке будет проще. Пока мы не достигли никакого соглашения, но хотя бы не ссоримся, как раньше. Наверное, должно пройти время. Сейчас каждый живет своей жизнью, вечерами мы встречаемся, беседуем, поддерживаем друг друга, а дальше посмотрим.
— Но ты ведь любишь Мигеля, а он — тебя?
— Конечно, и всегда любили, иначе не ссорились бы так отчаянно. Просто, наверное, недостаточно разговаривали, отсюда и непонимание. Люди со временем меняются, однако или сами скрывают произошедшие с ними перемены, или близкие их не замечают. В результате человек начинает говорить сам с собой, и ему все представляется ясным, а когда пытается объяснить другому... запутывается. С тех пор как Талья здесь, мы с Мигелем много говорили, но очень трудно забыть сказанное раньше, оно по-прежнему причиняет боль.
Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, Хайме, но если бы Йоланда действительно тебя любила, она, пусть даже фыркая и возмущаясь, все равно приходила бы сюда, а не шла загорать, бросая тебя одного у постели Пабло. Можно сколько угодно ссориться и оставаться привязанными друг к другу, но если кто-то вот так уходит, тут уже ничего не поправишь.
Хайме промолчал. Ана отошла от окна и села рядом с ним, глядя на Пабло — недвижимого, с закрытыми глазами, блуждающего где-то в ином мире.
— Мы с Мигелем существуем каждый сам по себе и все-таки вместе, помогаем друг другу, утешаем, но не представляем, как сложится жизнь, когда Талья очнется, и сможем ли мы вчетвером начать все сначала.
Хайме сжал руку Аны:
— Сможете, вот увидите. Нужно только очень верить.