Space Whale

«Страшит лишь то, чего ещё не знаешь,

Пугает то, чего не осязал.»

Данте Алигьери

«Мы истину, похожую на ложь,

Должны хранить сомкнутыми устами,

Иначе срам безвинно наживёшь...»

Данте Алигьери

Пролог

Три миллиона людей, время от времени мечтавших умереть, перестали существовать в очень короткий срок. Может, четыре миллиона.

Директор Остин во время этого досадного происшествия сидела в своём кабинете, который представлял собой круглую комнату внушительных размеров, но весьма аскетичного вида. В его стенах расположились длинные узкие окна, выводящие наружу. Ни доводчиков, ни ручек, ни петель. Вместо шикарной мебели, соответствующей званию помещения и его хозяйки, убранство включало в себя простой рабочий стол, несколько стульев, два наиболее удобных кресла – для совсем уж важных переговоров – и одноместный диван, всегда идеально заправленный. На просторном пластиковом столе всё также находилось в идеальном положении относительно друг друга: папки со всевозможными бумагами ровной стопкой лежали в дальнем левом углу, в дальнем правом – органайзер с канцелярскими принадлежностями, а в центре – моноблок. Через последний протекала основная работа: ведение переговоров с внутренними сотрудниками и внешним миром, составление расписания встреч, поставок, контроль припасов, наблюдение за территорией, и тому подобная рутина. Всё в кабинете, включая стены, находилось во власти идеального белого цвета, поэтому нередко, войдя в него после длинных и тёмных коридоров, посетители жмурились или вовсе на мгновение лишались возможности видеть. Белым было всё, кроме чёрных нитей на мраморе пола и последнего предмета интерьера: красной лампы, которая неуклюже вываливалась из центра куполообразного потолка.

Директор Остин знала, что ещё ни одному из предыдущих Директоров не доводилось видеть света красной лампы. Ни Директор Драгенг, ни Директор Хоровикц, ни Директор Суинсон – покойный предшественник Директора Остин – никто из них не представлял себе её включения. В какой-то мере Александра Остин вновь почувствовала себя избранной.

Александра Остин с самого рождения поддавалась давлению и внушению того, что однажды настанет день, когда Бог накажет человечество. Когда повторится Великий потоп, пусть и в другом виде. И совсем неважно, насколько верным и безгрешным ты проживёшь свою жизнь, ведь абсолютно невиновных не бывает. Единственный способ избежать наказания – стать тем, кто следит за его исполнением. Именно с такой установкой на жизнь Директор Остин добилась высокого поста в единственной действующей тюрьме мира. И впервые в жизни она сомневалась.

Директор Остин твёрдо знала лишь одно: слова её матери о происходящем здесь – полностью правдивы.

Директор Остин не сводила глаз с бешено вращающегося диска света внутри красной лампы. Приглушённые звуки сирены распространялись не снаружи стен, а будто внутри них. Людских криков не было слышно, но она знала: они есть. Там, внизу, во всех корпусах тюрьмы, а может уже и здесь – в Административной башне, – от воплей спрятаться невозможно. Кричали охранники, медики и обслуживающий персонал, раздираемые воспылавшими заключёнными буквально на части. Наверняка, участь жертв выпала и немалой части других узников, особенно из корпусов C и D. На всей территории крепости, содержавшей в неволе миллионы преступников, валялись мёртвые тела. Где-то с большим, где-то с меньшим числом уцелевших конечностей. Повсюду разлит тошнотворный металлический запах крови, пота и экскрементов. И ржавчины. Так должна звучать симфония, олицетворяющая само понятие ужаса. Но всё это там, за пределами стерильного кабинета, внутри которого не найти даже намёка на мусор.

Директор Остин не видела ничего из того, что творилось снаружи, но живо представляла себе всё, что там происходит. И в то же время её не покидало чувство нереальности. Казалось, что это всё дурной сон. Что стоит лишь проявить малое усилие воли, как она проснётся здесь же, буквально в двух метрах, на диване, и примется за работу, которую выполняла уже долгих семь лет. Но воображая лишь на долю секунды то, что творится вокруг, мозг будто специально выкидывал Директора Остин за пределы её собственного тела, позволяя взглянуть на всё со стороны. Как раз это трудно передаваемое ощущение и заставляло женщину вот уже сорок минут не выпускать из рук карманную Библию – единственную книгу, имевшуюся у хозяйки кабинета, – и вместе с тем не дозволяло открыть её и отвлечься от страшного происшествия в тюремных владениях. Конечно, никто из её подопечных не знал ни о наличии священной книги у Директора, ни о её религиозности в целом. Иначе это вызвало бы вопросы не только у них, но и у Государства, доверяющего исключительно прагматикам.

Директор Остин считала, что здесь, на самом верху Административной башни, ей ничто не грозит. Уже скоро за ней пришлют отряд спецназа для эвакуации. Когда она отправляла сигнал о начавшемся бунте, она вновь подумала, что сделала это первой в мире. С открытия тюрьмы в 2000-м году ни Директор Драгенг, ни Директор Хоровикц, ни скоропостижно скончавшийся Директор Суинсон за свои десятилетние сроки правления (в случае Суинсона – четыре года) ни разу и подумать не могли, что бунт действительно возможен. Ведь эти стены – последняя функционирующая тюрьма, в которой содержатся преступники со всей планеты. Для надзора над ними привлечены лучшие кадровые представители правоохранительной структуры, а также самые передовые технологии, беспрецедентная система безопасности и условия жизни и труда. Кроме того, в восстании не было никакого смысла хотя бы потому, что в случае освобождения узникам просто некуда бежать.

Директор Остин встала из-за стола и направилась к своему любимому окну. Она не сомневалась, что оно было любимым не только у неё, но и у каждого из её предшественников. По пути Александра шаркнула левой ногой. Немного посомневавшись, она точно также повторила движение и правой, задев подошвой сапога покрытие пола. Звук вышел не совсем таким, как от левой ноги, поэтому Директор повторила своё усилие, на этот раз ближе подойдя к оригиналу, а затем шаркнула левой ногой так, чтобы получившийся звук уравновесил первую неудачную попытку правой ноги. Удовлетворившись, Директор Остин уже без приключений добралась до всеми любимого окна её кабинета. Аккурат за ним открывался самый великолепный вид из всех, что кому-либо доводилось видеть. Вид на Землю.

Внезапно, из включенного компьютера донёсся сигнал внутренней связи. Директор Остин подошла к монитору и не успела понять, что же она испытала: простое удивление тому, что кто-то в принципе выжил в той чертовщине, что творилась внизу, или ужас от того факта, что выходившие на связь люди звонили из коридора, который начинался сразу за дверями её кабинета. На изображении с камеры, выходящей на прибывших гостей, женщина увидела несколько охранников, пару разнорабочих и десяток людей в оранжевых комбинезонах. Однако было совершенно не ясно, кто у кого в заложниках. И те, и другие судорожно сжимали в руках взведённое оружие, представленное стандартными дробовиками и пистолетами – нужды в дальнобойных винтовках на Луне не было. Прежде чем Остин что-либо предприняла, из толпы выдвинулся человек, в котором она признала начальника службы безопасности. В горле у Директора пересохло: мужчина знал пароль от её кабинета.

Эпизод 1

Бар «Пропущенный» расположен во дворах жилых домов и представляет собой внешне неприятное здание, разваливающееся то тут, то там. Кирпичи крошатся, от стен отламываются целые слои штукатурки, а углы обмочены особо засидевшимися завсегдатаями давно и, по всей видимости, уже навсегда.

Тем не менее, отбоя в посетителях заведение не испытывает.

Воздух внутри помещения пахнет алкоголем и развратом, а атмосфера подчеркивается намеренно созданной темнотой. Единственные источники света – небольшие светильники по периметру и сводящие с ума всплески стробоскопа. Последние на самом деле лишь ухудшают видимость. Как и подобает подобному заведению, чем дальше ты заходишь в глубины танцпола, тем менее вероятно, что ты увидишь с кем целуешься или кто елозит по твоему чинному месту. Тем логичнее, что ближе к центру под сводящую с ума своей громкостью музыку тусуются исключительно индивидуумы, не прожившие и четверти века.

И пусть посетителей более старшего возраста в «Пропущенном» бывает совсем немного, своё законное место у самого края барной стойки занимает мужчина лет пятидесяти. С заплывшими глазами, неопрятной щетиной и волосами, он выпивает здесь почти каждый день от четырёх до десяти бокалов самого жалкого и дешёвого пива, которым брезгуют даже прыщавые подростки, выпросившие у матерей мелочь на тетради. Помимо стакана со спиртным, перед ним стоит чашка с холодным американо. Мужчина заказал его в начале вечера, но так и не притронулся к напитку. Это не смущает барменов. Как и заказ в целом. Во-первых, желание клиента – закон. Во-вторых, работники давно привыкли к странному завсегдатаю с неизменным заказом.

Барная стойка представляет собой самое светлое пятно в заведении и собирает вокруг себя невероятное количество посетителей. Услужливые бармены снуют туда-сюда, обслуживая гостей, которые ходят друг у друга по головам. Впрочем, такая ситуация не только у стойки: во всём баре невозможно испортить чистый воздух – обязательно в кого-нибудь попадёшь.

Где-то у противоположной стены на небольшой возвышенности стоит диджейский пульт, за которым удобно располагаются два объекта всеобщей любви: сам ди-джей и местный MC. Два молодых парня, которых обласкала взглядом каждая несовершеннолетняя посетительница, кричат что-то в микрофоны, не особо утруждая себя грамотностью, богатым лексиконом, да и внятными, осмысленными словами вообще. И хотя нечленораздельные звуки, подкрикиваемые ими в такт музыке, мало кого заботят отсутствием интеллектуальности, для мужчины у стойки они уже и вовсе превратились в белый шум. Он не обращает внимания ни на музыку, ни на крики, ни на толпу. Даже если кто-то задевает его в спину или плечо, этот кто-то не удостаивается и презрительного взгляда.

Следует знать, что этот посетитель – абсолютно адекватный взрослый мужчина, который никогда не создавал проблем ни в этом баре, ни в одном другом. Как и всякий, он иногда мечтает, что в одну прекрасную ночь он допьёт своё пиво, встанет со своего места, достанет свой револьвер и расстреляет всех в этом гадюшнике. В одну прекрасную ночь, которая никак не настаёт.

Сейчас же мужчина сосредоточен только на одном: небольшом телевизоре напротив него, где без звука идёт познавательное шоу о морских обитателях. Завсегдатай бара, который ему приходится посещать за неимением в округе конкурентов, поднимает пиво так, чтобы оно оказалось между его глазами и экраном ТВ. Глядя на изображение через призму своей посуды, мужчина видит, как в его бокале с пенным плавает гигантский синий кит. Эта простая радость забавляет старика и он, ухмыльнувшись, опрокидывает в себя остатки спиртного, возвращая кита в места его обитания.

– Тебе не место в моём бокале, дружище, – говорит он. Его хриплый, пропитый, уставший голос никто не слышит. – Тебе вообще нигде не место, кроме чёртовых глубин.

На секунду с глаз пропитанного алкоголем посетителя спадает мутная пелена. Он трезво оглядывается вокруг. А затем заказывает ещё один бокал.

Примерно в два часа ночи мужчина достигает того уровня безразличия, которым он мог бы гордиться, если бы ещё осознавал себя. Его взгляд сосредоточен на холодном кофе. В этот момент тибетские монахи по сравнению с ним лишь озорные, неугомонные дети с шилом в заднице.

Вдруг в его плечо врезается какая-то из малолеток.

Растерявший бдительность мужчина задевает рукой чашку с так и не тронутым американо, которая летит на пол. Проводив взглядом свой заказ, посетитель разворачивается к обидчику, но видит девушку в приспущенном с плеч летнем платье, которая пятится от наступающего на неё пьяного парня в розовой футболке с абстрактным рисунком лабиринта мыслей. Мальчишеские потные длинные волосы спутаны на лице едва ли не сильнее, чем принт на его узкой груди.

– Макс, не надо...

– Да ладно тебе, малыш, никто и не заметит, – кричит сквозь музыку патлатый.

– Я уже говорила, мне не нравится, когда ты такой, – язык девушки заплетается не меньше, чем у её собеседника, но лёгкая паника в её голосе читается ясно.

– Да что ты? А так тебе нравится?

Макс хватает девушку за волосы и вгрызается своим ртом в её губы, которые та не успевает раскрыть. Она издаёт короткий стон боли и отталкивает парня. Мужчина у стойки периферическим зрением замечает кровь на её подбородке. Не успевая дать себе отчёт, он разворачивается и вкладывает дополнительную силу от поворота в удар по челюсти волосатого извращенца. В царящем полумраке заведения практически видны искры, посыпавшиеся из глаз подростка. Удар, не пришедшийся в цель, попал парню в нос, и теперь тот поливает кровью всех вокруг, точно прорвавший гидрант. Ударивший посетитель смотрит в глаза обидчику девушки. Побитый малолетка вопит что-то нечленораздельное, не уступая в бессвязности выражений до сих пор орущему ведущему местной дискотеки.

– Пошёл на хрен отсюда, – мужчина не хочет дожидаться, пока пацан затопит всё вокруг в крови. Кроме того, рубашка на старике, независимо от его образа и времяпрепровождения, остаётся идеально чистой. Не считая того, что она прилично состарилась, именно такой он получил её в подарок, и такой она напоминает ему о том счастливом дне.

Прежде чем из парня доносятся первые правильно сформулированные угрозы, мужчина ещё раз бьёт тому в лицо. Без размаха, на этот раз чётко в челюсть. Пошатнувшись, парень замолкает и падает на спину, оседая в толпе, среди сотен ног, не обращающих внимания на подобные события, которые считаются нормой в заведении «Пропущенный».

Старик садится обратно на место и берётся за последний бокал. Внезапно ему на внутреннюю часть бедра мягко ложится чья-то рука. Опустив голову и проследовав взглядом по руке до её корней, мужчина обнаруживает её хозяйку – ту самую девчонку, которую неудачливому Максу соблазнить не удалось. На её подбородке неловко стёртая – на деле просто размазанная – кровь из разбитой губы.

– Спасибо, красавчик. Я могу тебя отблагодарить, – пьяная жертва улыбается окровавленными зубами. В глазах принцессы-недотроги гуляет невесть откуда взявшаяся похоть.

Мужчина хмыкает.

– Ты тоже пошла на хрен.

– Что?

– Пошла на хрен.

Возмущённая девушка резко хватает его за член и сжимает, как можно сильнее. Недолго думая, мужчина с размаху даёт пощечину юной шлюхе. Издав зычный, но короткий писк, девушка, шатаясь и со слезами на глазах, убегает на танцпол, где благополучно скрывается через несколько секунд.

– Сраные дети, – говорит старик, поправляя своё имущество и с грустью разглядывая разбитую посуду в разлитом по полу кофе. Затем он допивает пиво, кидает на стойку стопку купюр, которой хватит на пару бутылок лучшего напитка в этом баре, и направляется к выходу.

На выходе его уже ждут. Он подозревал, что обиженные друзья несостоявшегося ловеласа попробуют оказать ему тёплый приём на улице, но его глазам предстаёт другая картина.

Как только он выходит из дверей ночного заведения, к нему из чёрного джипа премиум-класса выходят три высоких, крепких мужчины в дорогих костюмах. Один из них останавливается у внедорожника, разглядеть марку которого пьяному посетителю оказывается не под силу, поскольку эмблема растекается на несколько таких же, но поменьше. Тот, что задержался у машины, наводит на неё брелок и несколько раз отчаянно нажимает одну из кнопок, однако сигнализация никак не желает реагировать. После нескольких неудачных попыток мужчина теряет напускное самообладание и, чертыхаясь, долбит второй рукой по брелоку. Двое его товарищей не сводят взгляд с коллеги. На их лицах пляшут издевательские ухмылки. Наконец, когда над всей парковкой раздаётся противный сигнал, все трое возвращаются в каменное состояние и оборачиваются к тому, кого ждали.

Но не находят его.

Старик стоит в стороне, на углу здания и кивает головой незваным гостям в сторону переулка, приглашая их проследовать за ним.

– Доброй ночи, мистер Бриггс. Мы от Первой Трибуны, – говорит мужчина, идущий впереди.

– Ага, я так и понял по вашей тачке. Дорогой хлам.

– Вот-вот, и я про что. Говно под кетчупом – всё равно говно, – начинает бубнить водитель тройки, но тут же останавливается, уловив взгляд лидера.

– Мистер Бриггс, предлагаю не ходить вокруг да около.

– Согласен. Я не согласен.

Мужчины нервно переглядываются.

– Не понял?

– Вы, ребята, новички что ли? – поток перегара с шумом покидает лёгкие пьяницы. – Я уже всё отдал. Если не больше.

Он разворачивается и собирается покинуть переулок, когда слышит до боли знакомый звук за спиной.

– Не говорите, что вас отправили за мной с выдвижными дубинками? – Бриггс смеётся. Его пропитый смех содержит повышенный уровень отторжения, что немедленно находит отражение в виде побежавших по агентам мурашек.

– Мистер Бриггс, мы не хотим прибегать к насилию, – говорит предводитель тройки, – но приказ достаточно ясный: доставить вас в любом состоянии. Но лучше в состоянии.

Пьяный мужчина оборачивается к агентам и видит, что у каждого в руке по дубинке. Первый агент остаётся на своём месте, а двое других начинают осторожное движение по кругу в противоположные друг от друга стороны, заходя на завсегдатая «Пропущенного». На лице Бриггса вновь играет злая улыбка.

Он с трудом поднимает руки, сжатые в кулаки, и, пошатываясь на месте, приглашает противников напасть. На лице предводителя костюмов расплывается ответная, не менее злобная улыбка. Что может быть лучше хорошей драки? Тем более в большинстве против алкаша?

Водитель оказывается на земле раньше, чем успевает сделать второй шаг по направлению к Бриггсу: тот, заметив краем глаза резкое движение со стороны непутёвого агента, не отстранился, а наоборот двинулся ему навстречу, сократив расстояние и выведя соперника из боя неожиданным ходом. Причём неожиданным этот ход считался бы для любого оппонента, но агенты не видели угрозы в пьяном подобии мужчины. И это была их главная ошибка. Как результат, через три секунды после начала потасовки, они дерутся против одного уже вдвоём.

Напарники нападают одновременно. Бриггс с невообразимой для его состояния ловкостью проскакивает под рукой первого агента, выпрямляется и ударяет правым локтем тому в затылок. Левой рукой он перехватывает удар второго агента, направленный снизу в район печени. Свободной правой рукой он бьёт соперника в грудь. Затем ещё раз, и ещё, и ещё. После четвёртого быстрого выпада, второй агент наконец сгибается, и Бриггс выполняет апперкот с такой силой, что сам разворачивается на 180 градусов. Второй агент падает без сознания, так и не успев сказать за всё время ни слова.

Лидер вербовщиков стоит перед Бриггсом. Он заносит правую руку с дубинкой, чтобы обрушить всю свою мощь на едва держащегося на ногах мужчину. Тот останавливает удар двумя руками и видит, что в сторону его рёбер несётся свободная левая рука агента. В тот же миг, Бриггс правой ногой бьёт в левое колено агента, на которое тот моментально рушится. Затем пьяница приседает сам и освободившейся правой рукой наносит удар в правое колено противника, после чего левой рукой вырывает у агента дубинку и, крутанув пируэт на месте, выбивает правительственному посыльному несколько зубов. Мужчина отбрасывает дубинку в сторону. Драка заканчивается, толком не успев начаться.

– Мистер Бриггс, стойте! Вы не понимаете! Этот вопрос касается не обычной миссии по устранению цели или спасению президентской дочери, – первый агент, растерявший всё величие, говорит, выбрасывая наружу не только буквы, но и приличные запасы крови. – На кону стоят миллиарды жизней и привычная нам жизнь в целом!

– Для меня привычная жизнь прекратилась шестнадцать лет назад, – отвечает Бриггс. Его голос кажется особенно сухим даже ему самому. – Может мне прямо сейчас вернуть должок, который торчит ваша Трибуна?

С этими словами он с трудом достаёт из-за пазухи короткоствольный пятизарядный револьвер, и направляет его на собеседника. В глазах агентов застывает неподдельный ужас. Их жизни сейчас зависят от решения пьяного, злого человека с взведённым оружием в нетвёрдых руках, о котором им, поди, забыли сообщить.

– Да он же окончательно с ума сошёл! – то ли орёт, то ли шепчет водитель, пятясь на пятой точке к стене переулка.

– Нет, сынок. Я тебе как сумасшедший со стажем говорю, что невозможно сойти с ума окончательно, – говорит Бриггс. Его язык еле шевелится. Он смотрит на прижавшегося к стене мужчину, но не отводит пистолет от лидера группы. – Всегда есть ещё пара ступеней вниз.

Затем он возвращает взгляд по направлению, выбранному его револьвером. Его глаза замутнены. Сам он шатается и еле стоит на ногах. Рука крепко сжимает оружие и практически не трясётся. Первый агент закрывает глаза. Напряжение разрывает время, заставляя его течь во стократ медленнее обычного.

Вдруг Бриггс блюёт прямо на мужчину.

– Что за...? – первый агент с отвращением осматривает свой дорогой костюм, и отползает от испражнившегося победителя.

– Дубинки они принесли, – говорит Бриггс, вытирая рот и убирая револьвер обратно под рубашку.

Затем он плывущей походкой удаляется из переулка, ворча под нос ругательства. Интересный выдался вечер вторника.

Утро Бриггс встречает в постели своей однокомнатной квартиры. Несмотря на шикарный ремонт, почти везде лежит многодневная пыль. На полу разбросаны упаковки из-под пива и других алкогольных напитков, упаковки разных сухих закусок, а журнальный столик завален пакетами доставки готовых обедов. Впрочем, беспорядок не заботит хозяина, который последнее время большую его часть проводит где-то в районе беспамятства.

Однако это утро отличается от других. Сквозь головную боль, разрывающую его череп, словно последнюю в мире сладость, за которую дерётся сразу сотня противно визжащих спиногрызов, Бриггс слышит звук из кухни, которого не слышал уже почти шестнадцать лет: кто-то завёл кофемашину.

Открыв глаза, мужчина обнаруживает себя на заправленной кровати во вчерашней одежде. Судя по ней, вечернее извержение токсинов из его организма повторялось. И не единожды. Потолок кружится поразительно быстро, но уже через пару секунд его удаётся остановить, зацепившись взором за одинокую лампочку, свисающую сверху в качестве люстры. Люстру он разбил давно.

Убедившись, что револьвер также находится на своём месте – вот что всю ночь давило в спину сквозь сон – мужчина с трудом встаёт и бредёт по направлению к кухне. В глубине души Бриггс молится, чтобы незваным гостем оказался какой-нибудь грабитель с пушкой, который от испуга застрелит его, не начиная очередной тупой разговор.

И лучше бы это было так. Но судьба редко благосклонна к такому типу людей, к которому принадлежит Бриггс. Судьба любит испытывать сильных личностей, макая их головой в то дерьмо, в котором они же сами стоят по пояс.

– Прохор, – говорит Бриггс.

– Привет, Джозеф!

Перед плитой хлопочет невысокого роста мужчина. Он одет не так вычурно, как те джентльмены, с которыми у Джозефа Бриггса накануне состоялся непростой разговор. Обычный тёмный балахон с синим принтом, свободные спортивные брюки того же цвета и ярко синие кеды на белой подошве, вычищенные так, будто их носитель летает, а не передвигается по земле. Такой образ никак не вяжется с пухловатым, лысеющим мужчиной в квадратных очках с толстыми стёклами, которому уже несколько лет как далеко за пятьдесят.

Джозеф замечает две чистые чашки на поддоне кофемашины. В это же время, стоящий к нему спиной Прохор разбивает в кипящее на сковороде масло тройку яиц из купленной им самим пачки. Недалеко стоит пакет с эмблемой супермаркета из дома напротив. Вторая конфорка кипятит старомодный чайник.

– Подозреваю, что ты ещё не завтракал, – говорит Прохор. – Кофе? Я сам делал. На всякий случай ещё и растворимый взял.

– Нет.

– Понимаю. Сколько я ни пробовал – не выходит достичь её уровня. Хотя некое мастерство я познал, – гость подмигивает и кивает головой в сторону кофемашины. Аппарат натужно шумит в попытке оправдать своё наличие в квартире. Джозеф, который вообще не знал, что эта штука ещё работает, выключает её.

– Она не использовала кофемашину, – говорит он.

– Хотя бы попробуешь?

– Нет.

– Я так и думал. Поэтому...

– Я вообще ничего не хочу. Разве что, вот бы ты покинул мой дом.

– Дом? Больше похоже на конуру или сарай... Заброшенный. Впрочем, яичницу я тебе и не предлагаю. Это мне. Продукты-то я покупал. Но за аренду плиты я кое-что принёс и тебе, – Прохор залезает в пакет и достаёт оттуда коробку с 0.75-литровой бутылкой любимой текилы Джозефа – «Patron Reposado».

– С этого надо было начинать, – Джозеф убирает руку из-за спины, которую до этих пор держал на рукояти своего домашнего любимца, и достаёт из шкафчика над раковиной два стакана. Многозначно посмотрев на Прохора, он убирает один сосуд обратно. – Хрен ли ты припёрся?

– Разве нельзя зайти к старому другу просто так?

– Мы слишком старые друзья, чтобы ходить друг к другу просто так. Только не говори, что тебя послала Трибуна.

– Ты же знаешь, я не могу тебе врать, – Прохор делает огонь под сковородой тише и оборачивается к хозяину квартиры, – Джозеф, ты нужен правительству. Слышал про Луну?

– Про лунные казематы? Или про Луну в целом?

– Первое, – голос Прохора остаётся спокойным, в то время как его лёгкие наполняются тяжёлым воздухом. – Джозеф, на Луне вспыхнул бунт. Чертовски масштабный и, собственно, первый в истории бунт в Лунной тюрьме.

– С почином, – Джозеф открывает бутылку Patron, улавливая до тошноты знакомые нотки.

Прохор пропускает колкость мимо ушей и продолжает:

– Вскоре после его начала мы потеряли с ними связь и всё ещё не восстановили. Всё держится в строжайшей секретности, но если эта новость просочится в СМИ, люди потеряют доверие к Первой Трибуне. Ополчение нам спуску не даст.

– А мне то что? – Джозеф наливает себе четверть стакана. Подумав, доливает до половины. А затем ещё чуть-чуть.

– Начнутся беспорядки и на Земле. Вкупе со сбежавшими преступниками, ни к чему хорошему это не приведёт. Кто-нибудь может пострадать. Снова. Поэтому всё нужно сделать тихо.

– Что конкретно? Вытащить верхушку из мясорубки?

– Нет. Вернее, да. Не совсем. Для этого туда направляется отряд военного спецназа, к которому ты присоединишься в качестве консультанта. Но у тебя будут другие задачи.

– Ясно. Секретная миссия в секретной миссии. Опять. Какая цель? – спрашивает Джозеф, чуть морщась от маленького глотка.

– Документы. Тамошний главврач в последние две недели проводил исследования, которые очень интересуют правление. Естественно о них не должен знать ни твой отряд, ни охранники, ни, боже упаси, заключённые. И даже ты. Документы запечатаны и представляют ценность только в таком виде.

Прохор делает особый акцент на последнем условии. Удостоверившись, что Джозеф его понимает, мужчина говорит:

– Всё просто: летите в тюрьму; пока солдатня зачищает местность и эвакуирует администрацию, ты под шумок тянешь одну папку с десятком листов; прячешь её под рубашкой или ещё где; летите обратно, – Прохор берёт одну из чистых тарелок и перекладывает на неё пожаренные яйца.

– Угу, – Джозеф отставляет стакан, удовлетворившись вторым глотком, – что может пойти не так?

– Конечно, есть нюансы. Тебе, как гражданскому, не будет представлено оружие. Но ведь я твой друг, – Прохор снова подмигивает. Кивком головы он указывает на подаренную упаковку текилы: – Это у тебя взять с собой не получится, но, думаю, мы как-нибудь сможем не заметить, если у тебя вдруг окажется пятизарядный короткоствольный револьвер. Скажем, например, модернизированный «Smith & Wesson».

– Хм, а твои ребята вчера удивились встрече с ним.

– Ну, им не обязательно знать всё. Мне же нужно было проверить, осталось ли ещё что-то от твоей прежней формы. Кстати, они передавали тебе привет.

– Да, мило поболтали.

– Кое-кто из них считает, что тебе в Лунной тюрьме самое место. Предлагают не забирать тебя обратно.

– Боюсь, их мамаши не переживут такого расставания.

Прохор издаёт короткий смешок, выплёвывая изо рта кусочек завтрака. Отставив тарелку, он вытирает слюну и продолжает:

– Я бы сказал: «фу, как низко и дёшево», но правительство обращается за помощью к последнему пьянице. Вот что значит «низко и дёшево», – смеётся гость. – Кстати, ещё кое-что. Возьмёшь с собой «крысу». Она вытащит тебя прямо ко мне.

– Я думал, они незаконны.

– Незаконны. Для всех, кто законы не пишет, – подмигивает Прохор. – Так что скажешь, Джозеф? Спасёшь мир? Cделаешь доброе дело?

– Тебе что, двенадцать? Добрые дела давно ничего не значат.

– Брось, ты понял, о чём я. Можешь ещё послужить Единому Государству Земли?

Прохор знает, что Джозеф ещё не сломал ему протянутую руку и продолжает разговор только потому, что их отношения с некоторым допущением можно назвать дружескими. Когда-то они действительно такими были, но уже больше пяти лет так называемые товарищи встречаются только в условиях, похожих на нынешние. Хотя так хреново ситуация в мире не складывалась ещё никогда. Об этом точно знает Прохор. И он очень надеется, что до этого не догадается Бриггс.

В повисшей на томные секунды тишине закипает чайник. Его свист отдалённо напоминает гудок поезда, который отправляется из маленького посёлка в большой, неизведанный мир. Такие моменты вызывают в людях трепет, чувство неизведанного и тягу к новым местам и встречам. Ничего подобного в Джозефе не просыпается ни на йоту, и он выключает чайник, чтобы его голова окончательно не сломалась от внешних и внутренних шумов.

– Нет, – наконец отвечает Джозеф.

– Хорошо, – говорит гость. Он убирает незаконный предмет, и достаёт из своего пакета одну из тех папок, которые используют для ведения личных дел. – Понимаю. Но я хочу, чтобы ты знал, что где-то там, среди прочих освободившихся, бродит Сундара Азад. Без охранников, без камер. Ты бы мог случайно с ним встретиться, и никто бы не узнал... Кстати, ты бы его и сам не узнал – он так изменился...

Прохор поправляет квадратные очки и ненавязчиво роняет на стол фотографию красивого индийского мужчины. В его руках остаётся папка с делом об убийстве Елены Бриггс и её детей.

Наполовину пустой стакан текилы исчезает за один присест.

В комнате брифинга для солдат никто не удивляется тому, что Джозеф Бриггс опоздал почти на целый час.

Эпизод 2

Лето 2031 года аномально жаркое и душное. Солдатам, смягчив идущую службу, разрешают ходить в одних только майках или без оных в том случае, если они находятся в пределах территории и исключительно в свободное от занятий время. Благо, свободного времени у всей семнадцатой военной части хватает. Ношение штанов, правда, никто не отменял.

За неимением врагов внешних, ЕГЗ приходится бороться только против врагов внутренних, представленных политически неугодными Первой Трибуне чиновниками и бизнесменами, а также возникшим около шестнадцати лет назад Гражданским Ополчением. Для устранения первых, равно как и для шпионажа тут и там, ЕГЗ прибегает к услугам тайных агентов правительства. С Ополчением ситуация более неоднозначная. Изначально, «народное движение» протекало в мирных митингах и демонстрациях против Детективной Инициативы, проведённой Трибуной, однако уже вскоре переросло в погромы и особенно сильное недовольство правительством и его отношением к своим гражданам. Невзирая на то, что действие Инициативы было прекращено, мир между ополченцами и политиками так и не был восстановлен. Официальный язык в ЕГЗ один, но правительство и их оппоненты, очевидно, не хотят понимать друг друга.

Более того, с годами холодное соперничество стало лишь острее. Ополчение считает и открыто пропагандирует мнение, что ЕГЗ строит заговор против всего человечества и якобы что-то скрывает на Луне. Первая Трибуна же всё отрицает, заявляя в ответах о неумолимой опасности сбрендивших террористов-ополченцев. Как кошки против собак. И у всех есть почитатели.

Как бы там ни было, гражданские, решившие поиграть в солдат, не представляют реальной угрозы для армии ЕГЗ. Само Ополчение это понимает не хуже, предпочитая плетение интриг и заговоров, а также создание мелких боевых стычек, крупным военным противостояниям. Поэтому большинство прекрасно обученных боевых единиц Единого Государства чаще всего не имеют никакого опыта в настоящих боевых действиях и мало чем отличаются от зелёных юнцов в Ополчении, наивно мечтающих изменить мир.

Семнадцатая военная часть состоит из примерно тысячи отличных солдат в теории, и той же тысячи ни разу не стрелявших в живых людей парней и девушек на практике. И только для одиннадцати из них это в скором времени обещает измениться. Вчера вечером в часть поступил срочный приказ о формировании боевого взвода численностью не более десяти человек под руководством одного, самого толкового офицера.

В число «счастливчиков» попала и двадцатидвухлетняя Мизуки Канэко, которая ранним утром направляется из казармы в дом офицеров.

Оба здания располагаются с противоположных сторон выметенного до блеска плаца, по которому марширует строй из пятидесяти солдат. Ещё около сотни молодых вояк тусуются возле своих казарм, которые остались уже за спиной Мизуки. С другой стороны плаца, помимо дома офицеров, выстроены медпункт, общая столовая, склады и ангары, и старый штаб – здание управления, которое умышленно не ремонтируется, чтобы сохранить старинное представление о службе. О том времени, когда мы воевали между собой за территории, разделяемые воображаемыми линиями – границами разных стран. Когда солдаты погибали в гуще сражения, а не сражённые солнечным ударом во время покраски недавно покрашенных бордюров.

Абсолютно каждый взгляд – по крайней мере, так кажется Мизуки: сказать точно она не может, так как её собственные глаза безжалостно слепит солнце, – прикован к ней. Все, включая старших офицеров, завидуют, глядя на её выглаженную форму и начищенные сапоги. Сама же Мизуки, чертыхаясь, завидует остальным: если бы они в лёгких маечках только представляли, как полное обмундирование кипятит девушку в своих душных объятиях!

Её утешает только то, что скоро это закончится и она отправится на свою первую боевую миссию.

Правда, она ещё не догадывается куда и зачем, но это уж точно лучше, чем днями жариться на плацу, подметать лужи и слушать постоянные насмешки от идиотов, которыми полнится её окружение.

Часть насмешек достаётся Мизуки за её богатую семью и её выбор отказаться от родительских денег и пойти в армию. Часть – за то, что она отличница и одна из лучших во всей части. Она затмевает показатели не только сослуживцев, но и подавляющего количества офицеров. Но большая часть неглубокомысленных приколов достаётся ей за то, что она – девушка. И вот у неё появляется шанс избавиться от тупоголовых сверстников и найти боевых товарищей. По-настоящему боевых.

Думая об этом, Мизуки Канэко не замечает глупую, беззаботную улыбку на своём светлом красивом лице и лёгкое головокружение. Пройдя ещё несколько метров, девушка теряет сознание и падает на дорожку, ведущую к дому офицеров.

Кристина Китон сидит на крыльце девятой казармы. Невыносимое пекло раздевает её, как и остальных, до одной лишь майки и штанов. Всюду пахнет жарой: пот, машинное масло, спёртый воздух, от которого на секунду-другую перехватывает дыхание. И ни одного, даже самого слабого дуновения ветерка.

Сослуживцы вокруг сходят с ума от безделья. Кто-то кидает камни как можно дальше. Кто-то лежит на траве и внимательно изучает торговые пути муравьиных караванов. Кто-то, сидя на земле и склонив голову между собственных колен, плюёт в одну точку, создавая для тех же насекомых море – авось корабли начнут строить? Во всяком случае, занятий интереснее ни для кого не находится.

И так же, как и остальных, Китон одолевает чувство зависти при взгляде на изящную, длинноногую красавицу Мизуки Канэко – гордость всей их части. Только в отличие от этих самых остальных, Кристина борется ещё и с чувством обиды на саму себя. Через несколько месяцев подходит к концу её трёхлетний армейский контракт, а за всё это время с ней не произошло ровным счётом ничего. Все детские мечты Китон о спасении жизней, борьбе за справедливость или пусть бы мимолётном знакомстве с Детективом – не говоря уже о фантастической идее самой стать одной из них – не нашли своего физического воплощения в действительности.

И когда появляется возможность – приказ о создании боевого взвода из самых лучших – Китон так и не получает приглашения на секретное собрание, на которое сейчас так торопятся одиннадцать других человек. Нет, она не может назвать себя плохим солдатом, но и сравниться с той же Канэко ей, похоже, не по зубам.

Китон ругает себя за то, что снова преуменьшает свои силы, хотя поклялась себе больше так не делать. Подобные мысли и раньше часто посещали её, особенно в подростковом периоде, когда она показывала отличные результаты на олимпиадах и состязаниях по лёгкой атлетике, но занять конкретно первое место ей не удавалось ни разу.

– Ты хороший солдат, – говорит себе Кристина, – просто самый обычный человек. С тобой никогда не случится ничего интересного, и это тоже хорошо. Дольше проживёшь, дурочка.

На секунду Китон становится легче. Но уже в следующий момент она думает, что если бы она сама не убила Канэко, то, как минимум, не подала бы ей руку, если бы та повисла на краю обрыва. Что если ей подвернётся случай, и она заменит эту выскочку?

Внезапно Мизуки, бодро шагающая с глупой улыбкой на лице, на долю секунды останавливается, а затем падает без сознания. Китон, успевшая пройти медицинские курсы прежде, чем записаться в армию, моментально забывает о преступных мыслях, которые только что её сопровождали, и практически телепортируется к жертве солнечного удара.

Кристина умом не до конца понимает, что делать и делает ли она то, что делает, правильно. В первую очередь, она расстёгивает бляху на ремне Канэко и расслабляет его. Только сейчас к ним подбегают несколько парней. Марширующий по плацу строй поворачивает головы к происходящему, но ни на йоту не замедляется и не разваливается.

– Помогите мне перенести её в тень! – кричит Китон. Позже она отметит собственное чрезвычайное эмоциональное возбуждение, но сейчас её это совсем не заботит. – И принесите холодной воды и пакет льда!

Четверо солдат подхватывают «спящую красавицу» и несут к тени ближайшего здания, которым оказывается дом офицеров. Двое бегут внутрь за необходимым. Ещё несколько просто сопровождают импровизационную медицинскую группу на всякий случай. В конце концов их усилия не остаются напрасными и вознаграждаются, когда весьма привлекательная Кристина принимается активно раздевать горячую во всех смыслах Мизуки. Китон становится противно от чересчур эротичных стонов и вздохов этих идиотов, но она быстро и профессионально отгораживается от всего, сосредотачиваясь на первой помощи Канэко.

Через несколько минут возвращаются два солдата со льдом и холодной водой. Их сопровождает ещё один, присоединившийся к ним только что, но Китон не обращает на него никакого внимания, выхватывая холодный пакет из рук сослуживца.

– Что произошло? – спрашивает новоприбывший.

– Её подстрелили! Из солнца, – отвечает Китон. Она со всей осторожностью прикладывает пакет со льдом ко лбу Мизуки, внимательно изучая состояние своего пациента. – Солнечный удар. Как будто у нас могло произойти что-то другое.

Убедившись, что «пациентке» больше ничего не угрожает, Китон поднимает голову. В этот миг её сердце летит в обратном направлении.

– Извините, лейтенант, – говорит девушка, выпрямляясь по струнке.

Новоприбывшим с двумя солдатами оказывается лейтенант Борон. Что, в общем-то, ожидаемо, учитывая его появление из дома офицеров. Китон ругает себя за несообразительность, хотя и понимает, что была дезориентирована сложившейся ситуацией.

– Как вас зовут, солдат?

– Рядовая Китон, лейтенант. Я...

– Вы медик?

– Я проходила медицинские курсы, так точно, но...

– Сопроводите рядовую Канэко до медпункта. После этого я жду вас, рядовая Китон, в четвёртом кабинете дома офицеров. Незамедлительно. Форму можете не менять.

– Есть.

Вот и всё. Уволена из армии с позором. Кристина Китон, средняя по всем показателям девчонка, решившая доказать, что приключения ждут любого, не дослужила в армии всего пару месяцев из-за того, что не сопоставила, что в доме офицеров располагаются офицеры. Это настолько необычно, что даже кино про это не снимешь. По собравшейся толпе проходит лёгкий трепет. Невозможно сказать, сочувствуют ей сослуживцы или давятся со смеху.

Глядя в спину удаляющемуся лейтенанту, Китон вздыхает и отнимает лёд от головы только что пришедшей в себя девушки. Разменяв замороженный пакет на бутылку прохладной воды, Китон прислоняет горлышко к пухлым губам Мизуки и позволяет ей сделать несколько неторопливых глотков. На красивом лице пострадавшей проступают слёзы. То ли от стыда за свою слабость, то ли от досады за то, что секретная миссия теперь для неё таковой и останется, то ли от болезненного понимания того, что «весёлое времяпрепровождение» в военной части продолжится для неё с многократным ужесточением насмешек. Китон вместе с некоторыми из ещё не разошедшихся солдат поднимает плачущую девушку и несёт её в медпункт.

Не обращая внимания ни на состояние «пациентки», ни на похвалу со стороны штатных медиков, ни на что-либо другое, Китон думает, что она по возвращении скажет родителям, которым ничего не говорила и перед уходом.

Жалюзи на окнах четвертого кабинета в доме офицеров закрыты и создают атмосферу полумрака. Китон заходит внутрь и видит, что её ожидает не только лейтенант Борон, но и ещё с десяток человек, сидящих на стульях лицом к белому экрану. Девушке требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать, что все присутствующие – обычные солдаты, такие же как она, но одетые в полную форму. Каждый поворачивает голову, чтобы оценить вошедшую, но вместо любопытства к её свободному внешнему виду, она ловит лишь слегка завистливые взгляды: в кабинете нет ни открытых окон, ни дверей, ни кондиционеров, из-за чего температура превышает даже уличную. Тем не менее, девушке становится некомфортно из-за того, как она выглядит на фоне остальных.

– Господа, это рядовая Китон. Новенькая, которая заменит рядовую Канэко, – говорит лейтенант, стоящий у экрана.

Солдаты не издают ни звука. Некоторые приветствуют её коротким кивком.

Кажется, увольнять её никто не собирается. Кристина не успевает почувствовать чистое облегчение до того, как оно смешивается с чем-то другим: заменит рядовую Канэко в чём?

– Из-за инцидента с последней мы и так затянули, но прежде чем начать, предлагаю последовать примеру новенькой. Если мы, конечно, не хотим потерять ещё кого-нибудь до начала операции, – лейтенант Борон первым снимает с себя пиджак, а за ним и рубашку, представляя миру накаченный торс, пытающийся прикрыться за хилой на его фоне маечкой.

Солдаты будто только и ждали подобного просвещения со стороны руководства: рубашки летят во все стороны. Не проходит и минуты, как все в комнате позволяют Китон слиться с ними в толпе.

– Может ещё двери и окна откроем? Пустим сквознячок, – спрашивает высокий парень с огромной некрасивой родинкой на квадратном лице.

– «Сквознячок» может разнести секреты, рядовой Кученок. Так что, перетерпите. Итак, – лейтенант Борон запускает проектор, – всем вам известно, что вчера в часть поступил приказ о формировании боевой группы из десяти солдат и одного офицера. Самые пытливые из вас уже догадались, – а кто не догадался, тому здесь может и не место? – что состав этого взвода уже определён. Это мы с вами. Та-дам.

Никто не издаёт ни звука, и только у Китон глаза лезут на лоб. Её расположение на задних рядах позволяет скрыть недоумение от остальных. Она попала в ряды избранных? Но как? Она же среднестатистический солдат по всем параметрам. Совершила подвиг утром? Но ведь это мог быть кто угодно! Причём и на её месте, и на месте Мизуки. Просто оказалась в нужном месте в нужное время? Но ведь это глупо!

– Рядовая Китон, не стоит удивляться, – слухи о проницательности лейтенанта не лгут. – У вас отличные показатели, лишь немного уступающие той, кого вы недавно отнесли в медпункт. Тем не менее, на вашей стороне больший опыт службы и медицинское образование. Не хочу никого пугать, но есть вероятность, что последнее может пригодиться в ходе выполнения задания. Примерно по этим же причинам в отряде и вы, рядовой Томс, – Борон указывает рукой на светловолосого худощавого парня рядом с проектором.

По новоиспечённому взводу проходит физическая дрожь. Сложно сказать, испуг это или возбуждение. Хотя наверняка у большинства из присутствующих эти чувства не отделимы.

Проектор продолжает сиять ярким светом, но никакие слайды не включаются.

– Касательно самого задания. Об этом ещё никому не известно, но сорок пять часов назад в тюрьме случился бунт. Миллионы...

– В какой тюрьме, сэр?

– В Лунной, Кученок. Ты знаешь ещё какие-то?

– Никак нет, лейтенант.

– Вот и заткнись. Продолжаю. Миллионы преступников покинули свои камеры и принялись варварски резать всех, кто попадётся у них на пути. Включая друг друга.

– Извините, лейтенант, а какой в этом смысл? – говорит одна из двух девушек, которых Китон заметила в отряде. – Я имею в виду, на что они рассчитывают? Там же некуда бежать. Трибуна может просто остановить поставки на Луну и тогда они сами сдадутся.

– Не знаю, на что они рассчитывают, но они пожалеют, что вышли из своих клеток, – говорит Кученок, отбивая пять Томсу. Судя по вялой реакции последнего, тот не в восторге от шуток товарища.

– Как всегда в точку, Сантор, – отвечает лейтенант, игнорируя двух других рядовых. Китон не могла представить, что девушка, накачавшаяся едва ли не лучше самого Борона, сможет нежно покраснеть от похвалы, но происходит именно это. – План следующий: прибываем на территорию Лунной тюрьмы, забираем выживших из руководства и персонала, улетаем, ждём, когда эти придурки сдадутся. Или перебьют друг друга нахрен. Причины бунта устанавливать будем после. И не мы.

Лейтенант щёлкает пультом от проектора, который наконец включает первый слайд. На белой стене проявляется масштабная надпись «The End».

– Надеюсь, вам понравилась презентация, я её всю ночь не делал, – по комнате пролетают лёгкие смешки. – Планы зданий и некоторые другие полезные сведения каждый из вас найдёт в личной папке, которая поможет вам гораздо больше сраного проектора. Хочу обратить ваше внимание на то, что наше задание опасно и чертовски важно. Если информация о бунте уплывёт за эти стены, Ополчение вцепится своими грязными зубами в горло Первой Трибуны, которая допустила бунт в одном-единственном заведении, нуждающемся в пристальном надзоре. Поэтому в целях секретности туда отправляют небольшой взвод, а не целую армию. Так что родителям не звонить, дружкам не хвастаться, и даже в свои девчачьи дневнички ничего не записывать. Понял, Томс? Всем всё ясно?

– Так точно, лейтенант! – гремит дружный строй голосов. Солдаты поднимаются со своих мест.

– Отлично. Тогда перейдём к нюансам, – говорит лейтенант Борон, и всем приходится сесть обратно. – Их ровно два. Первый уже в этой комнате. Знакомьтесь, Детектив Герон.

Лейтенант кивает головой в сторону Китон. Мгновение девушка, не поверившая своим ушам, не может понять, почему все обернулись на неё. Через секунду до неё доходит, и она тоже оборачивается. Кристина не обладает сверхспособностями, но время в её глазах останавливается, будто на долгие годы. Мечтавшая, но до конца не верившая в возможность знакомства с Детективом, Китон видит одного из них в метре позади себя.

Никто не заметил, как Детектив Герон появился в комнате, но теперь глаз от него не может отвести ни один человек. Особенно молодая девчонка, сидящая перед ним. Её короткие чёрные волосы подчёркивают правильность черт лица и неочевидную красоту. Тонкие губы приоткрыты от изумления. По правде, она старше большинства собравшихся, за исключением офицера, но для Герона все эти люди лишь дети.

У Китон перехватывает дыхание от неожиданности долгожданного момента. И в ту же секунду девушка чувствует лёгкое недомогание и растерянность: на один миг она словно увидела себя со стороны глазами Детектива. Испугавшись, что чувство нереальности, которое охватывает её в настоящий момент, может разорвать сон, в который она попала около получаса назад, Китон решает насладиться им полностью и с жадностью принимается изучать таинственного мужчину.

В сидячем положении не до конца ясно, но кажется, будто его рост гораздо выше среднего. Лысый, бледный, с грубым лицом, совсем не соответствует своей одежде, которая дорога и, на вкус Китон, излишне вычурна. Особенно длинный бежевый плащ, словно вырванный из фильмов 50-х годов.

То, что перед ней находится настоящий Детектив, выдаёт всего два пункта: Электронное Наручное Устройство или ЭНУ – личное оружие Детектива, идентифицирующее носителя по уникальному коду, который вплетается в ДНК человека при перепрограммировании его мозга; и наличие в венах мужчины «луча» – неисследованного химического вещества, который попадает в организм подопытного при том же процессе, и заставляет кровь тускло светиться сквозь кожу. Обычно такие места выделяются на шее, локтях, щиколотках и интимном месте, но конкретный экземпляр, представленный к их отряду, – очень худой, что позволяет ему подсвечиваться практически целиком.

Да, если эти парни для чего-то и не годятся, так это для скрытного проникновения. Особенно голышом.

Заметив внезапное и острое внимание со стороны будущих коллег, Детектив Герон остаётся безразличен к их бестактному поведению.

– Второй нюанс менее приятный, – продолжает лейтенант Борон. – Почти сразу пропали все виды связи с Луной. Поэтому мы летим туда вслепую. Мы не знаем, кто нас ждёт, где нас ждут, в каком они количестве и качестве. И ждёт ли кто-то вообще.

– По мне, так это более приятная новость, – говорит Кученок, косясь на Детектива. Короткими смешками его поддерживают несколько человек.

Лейтенант игнорирует дерзкую выходку рядового.

– Поэтому наша второстепенная задача – восстановление связи. Для этого с нами идёт инженер первого класса. Который, кстати, уже давно должен быть в этой...

Дверь в кабинет распахивается, и в неё спиной вперёд влетает солдат, стоявший на входе в дом офицеров. За ним входит крепкий мужчина в тёмной одежде и бейсболке, со спортивной сумкой на плече. Его лицо, спрятанное за седой неровной бородой, выдаёт человека в возрасте, повидавшего горе, которого хватит не на одну жизнь. Он окидывает всех равнодушным взглядом, задержав его лишь на Детективе. В глазах вошедшего вспыхивает густая ненависть, но многолетняя профессиональная выдержка моментально возвращает мужчине эмоциональное равновесие. Когда он плюхается на стул через несколько от Герона, то вдруг замечает на себе вопросительные взгляды собравшихся.

– Что? Этот пацан думает, что я обоссал ваше здание.

– Но... Вы именно этим и занимались! – говорит молодой парень, поднимаясь с пола.

– В свою защиту могу сказать, что это просто привычка.

Постовой покидает кабинет, не задерживаясь. Лейтенант Борон опускает покачивающуюся из стороны в сторону голову:

– Рад представить – Джозеф Бриггс, наш инженер связи.

Мужчина в бейсболке поднимает руку, скорее отмахиваясь, чем приветствуя новых соратников. Затем рыгает.

– Всё верно. Это приказ сверху и он не обсуждается, – говорит лейтенант будто сам себе. – Никаких вопросов. Вылет через семь часов.

Солдаты переглядываются между собой. Герон всё также отрешён. Китон пропускает микро-эпизод с гадким мужланом мимо себя. Уже никто и ничто не может омрачить её радости: она будет работать рука об руку с настоящим Детективом в своём собственном опасном приключении.

Её брат бы обзавидовался.

Эпизод A

Холодно. Но греет мысль, о предстоящей встрече.

Его предупреждали, что девушки так часто опаздывают на свидания, будто они всем миром сговорились делать так. А кто не послушает, тот будет изгнан из стана прекрасного пола.

Чушь же.

Светская дама должна опаздывать на пятнадцать минут.

Это ему тоже известно, но от знания неписаных законов ноги не замерзают меньше. Да и на кой ляд он пришёл настолько заблаговременно?

Чтобы точно не мёрзла она. Если придёт раньше него.

Идиот.

Зима. Вечер.

Почему свидание в это время года и суток считается самым романтичным? И с чего он это только что придумал?

Скорее всего, от тяжбы, переносимой им сейчас.

Словно не обратив внимания на наличие ботинок, давно вымокли его двойные носки. Он никогда ей на это не пожалуется, хотя бы потому, что ей не обязательно знать о том, что на нём двойные носки. Ветер ледяным языком лижет его за щёки и сквозь подштанники. Букет в руках уж превратился в застывшую скульптуру. Та же участь скоро постигнет и его самого.

А может романтизм черпается из атмосферы?

Что ни говори, но вечер красивый: в свете фонарей изящно валятся неспешным потоком крупные хлопья снега прямиком из темноты. Звёзд почти не видно из-за облаков, но в редких просветах они напоминают о себе, робко подмигивая.

Он помнит, как будучи ребёнком подходил к оконной раме, закрывал один глаз, а оставшимся смотрел на Луну и медленно клонился набок так, чтобы казалось, что Луна улетает.

Он бы хотел повторить это сейчас, чтобы занять время, но Луны на небе нет.

Эпизод 3

Вылет военного транспорта через пятнадцать минут.

Джозеф с тихим криком просыпается от кошмара, мучающего его последние шестнадцать лет. И конкретные последние полчаса в частности. В мирные будни он с превеликим удовольствием осушает бочки дешёвого пива, чтобы забыться и отрубиться без сна, но перед заданием нужно держать себя в руках. По крайней мере, пока это самое задание ещё не полетело ко всем чертям.

Мужчина бросает беглый взгляд на свою спортивную сумку, которую он положил на соседнее сиденье. С другой стороны от него боковая стена основного трюма. Джозеф рад, что ему удалось занять это место в самом углу и огородить себя от компании в полёте. Всё-таки не зря он припёрся раньше остальных, впервые позволив себе не опоздать.

Подняв козырёк кепки чуть-чуть выше собственного носа, Джозеф разглядывает прибывших солдат, которые занимают места, толкаются и смеются над всякими глупостями. Теперь его мысли поглощены тем, что его жизнь поручили отряду сопляков. Хотя если рассуждать по справедливости, то это ему всучили их жизни, и он должен сделать так, чтобы хоть кто-то из них вернулся назад. Впрочем, Джозеф честно понимает, что по большому счёту ему плевать. Они солдаты, а значит, сами как-нибудь разберутся. Он здесь совсем с другой задачей.

Документы доктора Бреннена. Секретные документы, сокрытые даже от секретного военного взвода. Что-то случилось там, на Луне. Джозеф не знает, что именно, но бунт явно необычный. В обычном бунте в Лунной тюрьме смысла нет, это понимает любой ребёнок из его новых коллег.

Сам того не заметив, Джозеф достал из кармана зажигалку Zippo и теперь щёлкает ей, поднимая и опуская большим пальцем металлическую крышку. Золотой корпус с выгравированным на нём скелетом кита. Работает через раз. Последний подарок жены.

Размышления прерывает появление на борту транспортного судна Детектива Герона. Как всегда холодный, самоуверенный, светящийся в темноте подобно активному фосфору. Непременно элегантный. Эти черты в лёгкую приписываются любому из них.

И каждого из них без исключений Бриггс терпеть не может.

Он не участвовал в митингах против них, но если бы мог, обязательно бы вышел. Он с упоением вспоминает те плакаты и транспаранты, с которыми выходили демонстранты. Особенно он полюбил один. Лозунг на нём возвещал:

«НАЗЫВАЙТЕ ВЕЩИ СВОИМИ ИМЕНАМИ: УБОРНАЯ – СРАЛЬНИК, ДЕТЕКТИВ – ПУСТОЙ Е**ЛЬНИК!»

Пустые. Именно так их окрестили первые бастующие ещё в 2015 году. И их популярность из года в год отнюдь не росла.

К остальным же членам взвода Джозеф не чувствует ни одной эмоции. Кроме, пожалуй, одной девчонки, которая глаз не сводит с Герона. Эта её почти маниакальная озабоченность Детективом настораживает Бриггса, и, в какой-то степени, тоже бесит.

– Зачем они послали с нами Пустого? – спрашивает рядовой Кученок. Он думает, что его слышит только его собеседник, парень по имени Томс, но Джозеф знает, что если услышал даже он, то сам Детектив сейчас лишь делает вид, что его не задевает оскорбление.

– Затем, что он единственный из нас, кто бывал в бою. Не знаю, как ты, а лично я рад, что он здесь, – отвечает Томс, запихивая ногой свою сумку под кресло.

Из тринадцати человек в отряде лишь у троих на борту имеются личные сумки. У рядовых Томса и Китон, которые несут с собой некоторые медикаменты для первой помощи, а также у Бриггса. Солдаты думают, что там инженерное оборудование, и лучше бы им продолжать так думать.

Джозеф убирает зажигалку и натягивает кепку обратно на глаза, чтобы не видеть лиц окружающих людей. А может, чтобы скрыть своё.

– Всё равно он мутант, – говорит Кученок.

– Ну и пускай. Лишь бы на нашей стороне.

Солдаты рассаживаются по своим местам. Вылет через десять минут.

О Детективах Китон знает всё. Поэтому в её голове особенно много вопросов, которые рвутся из глотки прям в лоб Детективу Герону, сидящему в транспорте слева от неё. Конечно, за такую рассадку Кристина благодарит только себя и свою юркость.

Она не знает, что должна спросить в первую очередь. Да и должна ли она навязываться? Что он о ней подумает? Он думает вообще о ком-либо? О чём он вообще сейчас думает? Жжётся ли «луч» в его крови или он уже привык? И жжётся ли оно в принципе? Что он чувствует во время Концентрации? Правда ли у него светится...

Китон останавливает саму себя, раскусив направление движения собственного взгляда от лица Детектива в сторону его пояса. Она чувствует, как краснеют её щёки. Этого не может не заметить и объект её детского интереса.

– Вас зовут Китон?

– Так точно, Детектив.

– Артур.

– Что?

– Меня зовут Артур. Можете обращаться ко мне по имени, – Детектив Герон приветливо кивает головой, но его глаза остаются холодными и непроницаемыми. – Подозреваю, вы хотите что-то спросить? Но я бы хотел предупредить о нежелании обсуждать мои изменения. Если вы не против.

– Да, конечно, – отвечает Китон. Но девочка всегда остаётся девочкой. Особенно если она терпеливо ждёт своего шанса больше двадцати лет. – А другие вопросы можно?

Артур слегка улыбается, и у Китон отпадает один из вопросов: какие-то эмоции у Детективов всё же сохраняются.

– Нет. Думаю, имени будет достаточно.

Китон с застывшей улыбкой смотрит на то, как Герон отворачивается от неё. Она тоже отводит глаза. Улыбка сползает с её лица. В горле ком.

Вылет через пять минут.

– Как думаете, что нас там ждёт? – спрашивает Сантор.

Не похоже, чтобы её могло что-то испугать. Вопрос задан скорее с интересом и предвкушением. Манящее чувство опасности. Нечто подобное испытываешь, когда собираешься в первый раз прыгнуть с парашютом. Как правило, задолго до самого прыжка.

– Я думаю, нас там ждут миллионы мамкиных убийц и каннибалов, которым не терпится познакомиться с моим малышом. И я не про то, о чём вы подумали, – отвечает Кученок, показывая пальцем на свой пулемёт. Его оружие, как и всех остальных, стоит в специальном оружейном шкафу. – И знаете, что? Я их познакомлю!

– Говоришь, как идиот из какого-нибудь старого боевика. Но всё равно круто!

Солдаты смеются. Сантор протягивает кулак Кученку, и тот не без удовольствия отвечает на её жест.

– А я слышал, что в Лунной тюрьме ставят опыты над зэками, – говорит Томс.

– Блин, Томс, ты должен был бороться с ополчением, а не присоединиться к нему!

– Я просто рассматриваю все варианты, мистер Оби-Ван.

– Тогда не забудь и про злых русских террористов, – смеётся Сантор. – Мужик, хватит мыслить стереотипами!

– Нет, ну мало ли? Я слышал про секретные эксперименты по изучению человеческого тела или типа того.

– Ну тогда нам точно нечего бояться. Один из их пробирки уже с нами!

– Заткнись, Кученок.

– А что такое, Китон? Ревнуешь, что со мной твой Детектив больше проговорит?

Солдаты смеются. Девушка открывает рот, чтобы что-то ответить, но передумывает.

Где-то в глубине тёмной бейсболки настораживается Джозеф.

Что если этот пацан, Томс, не так далёк от истины? В конце концов, Бриггса сюда послали за некими задокументированными исследованиями главврача. Что если они опять что-то задумали?

Звучит как бредовый заговор. Как ополченцы верят в эту чушь?

– Эй, Детектив?

– Слушаю вас, рядовой Кученок.

– Зачем так официально? Обращайся ко мне просто «сэр»!.

Солдаты смеются. Детектив вежливо, но неестественно улыбается.

– Я всё думаю, как ты решил стать Пустым? В смысле, Детективом. Тебе же сколько? Ну, физически? Выглядишь не очень молодо.

– Тридцать три.

– Вот! И я о чём. Это редкий возраст для таких как ты. Не слишком стар, чтобы успеть разочароваться в жизни, но уже и не так молод, чтобы всё ещё верить в силу закона. Зачем же ты пошёл в Детективы?

– Я думал, – Герон смотрит в глаза Кученку, – у нас важное задание. Разве нет? Сейчас нужно думать только о нём. Об остальном я расскажу после. Если вы выживете, конечно.

Солдаты не смеются. Джозеф ухмыляется под кепкой.

Вылет через минуту.

Кресла внутри транспортника расположены наиболее грамотным способом: несколько рядов, смотрящих в направлении полёта. Такая расстановка позволяет при вертикальном взлёте смягчить перегрузку для пилотов, заключённых, сопровождающих и, в настоящий момент, солдат.

Абсолютно все присутствующие на борту облачены в профильные противоперегрузочные костюмы, которые также сводят неприятные ощущения к минимуму. Однако такое смягчение может быть достаточным для модифицированных людей или молодых организмов, у которых тренировки для полётов входят в официальную стандартную программу военной подготовки. Но конкретно для Джозефа Бриггса выход на орбиту планеты – по его личным ощущениям – оказывается самым тяжёлым испытанием.

После предупреждения пилотов пристегнуться и быть готовыми к – как они сказали – лёгкой тряске, Джозеф слышит, как заводятся двигатели и в стальном летуне просыпается жизнь. Сперва нечто похожее на сухой утренний кашель старого курильщика. Затем дрожь, пробежавшая по металлической коже. Зверь немолод и, наверняка, со своими болячками. Но он готов к тому, для чего был создан.

Ставни корабля, слегка покачиваясь, отрываются от земли. В иллюминаторы этого не видно, но нутро чувствует, что отныне надёжной опоры у судна нет. Транспорт задирает нос к небу, укладывая людей на кресла спиной к покидаемой поверхности, а затем вдруг резво набирает скорость. Не проходит и половины минуты, как корабль входит в верхние слои атмосферы.

Вид снаружи неописуемо красивый, но Джозефу до него нет совершенно никакого дела: внутри у него всё сжимается, грудь давит на собственную спину с такой силой, сколько в ней никогда не было, кровь отливает от головы, что мешает думать обо всём, кроме того, что желудок опустился на мочевой пузырь и всё, чего жаждет мужчина сейчас, так это чтобы не обмочиться на глазах у молокососов, которые и в бою ни разу не бывали. Всё-таки чего-чего, а такого его брутальный образ не выдержит. Так сказать, не хочется подмочить себе репутацию.

От этой глупой шутки Бриггсу становится немного легче. Он выглядывает в соседнее окно, и моментально жалеет о содеянном. Сложно сказать, что трясётся: их челнок или вся планета вокруг, но головокружение достигает апогея и Джозефу представляется, как его сейчас вывернет наизнанку. Он может сколько угодно врать окружающим, но перед собой ему становится стыдно аж на несколько секунд: мужчина жалеет, что всё же позволил себе стакан виски в ночь перед этим утром.

Похоже, виски тоже стыдно, потому что оно просится наружу.

В окне Джозеф успевает заметить, что они приближаются к Куполу Державина – первому шагу Первой Трибуны на пути к объединению людей в Единое Государство Земли. Бриггс видит, как целый сектор на Куполе выключается, пропуская через себя управляемый объект, и включается сразу за ним.

А потом весь негатив исчезает. Появляется необъяснимая лёгкость. Корабль ложится в горизонтальную плоскость и начинает мягкое движение в сторону серого спутника.

Во время перегрузок Китон думала только об одном: как бы ей не было нехорошо, девочке Элли и её щенку Тотошке должно было быть во много раз страшнее во время их перелёта из Канзаса в их домике-фургончике. В конце концов, тот полёт был опасным, неуправляемым, в непредназначенном для этого транспорте. Сама девочка сильно младше Китон, а из друзей – только собачка.

А самое главное, те двое не знали, куда направляются.

Кристина Китон же в окружении отличных людей и в руках профессиональных лётчиков держит путь во вполне конкретное и изведанное место. Ей нечего бояться.

Наверняка у каждого на борту есть что-то такое, что помогло справиться с тяжёлым испытанием.

Но почему выбор Китон пал именно на «Волшебника Изумрудного города» ей не известно. Она не выбирала его, не думала о нём. Помощь от Волшебника пришла очень естественно, не принуждая разум к навязываемой мысли, а внедряя эту мысль плавно и как бы случайно.

Произведение не было её любимым, но в детстве родители часто читали ей его перед сном. Наверное, причина как раз в родителях. Из-за них она оказалась там, где оказалась. В первом приключении. И невольно возвращаясь к ним в воспоминаниях, девушка переживает те зимние вечера, в которые её согревала сказка об Элли.

Ассоциируя себя с маленькой девчонкой в непредсказуемом путешествии, Китон свыклась с напряжением урагана, и теперь готова насладиться дорогой из жёлтого кирпича.

По трюму раздаются первые эмоционально возбуждённые перешёптывания по поводу начала их Одиссеи. Джозеф слышит и переживания солдат о состоянии друзей. Хотя все выглядят отлично, за исключением его самого. В то время, как лейтенант Борон, по всей видимости, вообще не просыпался после того, как устроился в своём кресле ещё перед вылетом, красный, из-за прилившей обратно к голове крови, вспотевший, с мешками под глазами и с надутыми щеками Бриггс не вызывает к себе доверия, как к отличному бойцу. Впрочем, для взвода он остаётся обычным гражданским инженером связи, что позволяет мужчине не выпендриваться, а просто наслаждаться мыслью об окончании мучений и сухости его штанов.

– Курите? – спрашивает у него девушка, не сводящая до этого глаз с Детектива. Она сидит в ряду перед Джозефом. Кажется, её зовут Китон.

Джозеф замечает, что вновь достал зажигалку и щёлкает ею.

– Нет, давно бросил. А это – просто дурная привычка. Успокаивает нервы.

– Вы нервничаете?

– Нет. Уже нет. Но, если не сложно, обратно меня не берите.

Китон смеётся.

– Обратно будет гораздо легче, там не такая гравитация, – отвечает она.

– Я всё равно напьюсь перед вылетом. В своём уме я это не повторю.

Кристина улыбается. Она смотрит на Бриггса, пытаясь понять, шутит он или нет.

Неожиданно она протягивает ему руку.

– Кристина.

– Джозеф.

– Приятно познакомиться, Джозеф.

Бриггс кивает головой в ответ, тщательно скрывая мурашки, которые пробежали у него прямо в мозгу. Кристина.

– Чем будем напиваться, Джозеф? – её улыбка кажется ему по-детски красивой, и Джозеф чувствует, как проникается чем-то на подобии симпатии хотя бы к одному из его новых боевых товарищей.

Пилоты по громкой связи объявляют, что транспорт достигнет Луны не раньше, чем через четыре часа.

Джозеф снимает кепку и прислоняется всё ещё мокрым лбом к иллюминатору. Он смотрит назад, на родную для него и всего человечества планету. Почему-то его терзают странные, смутные предчувствия, но мужчина сваливает всё на перенесённый только что стресс. Да и что может случиться с целой планетой?

Его взгляд фокусируется на Куполе Державина, который симулирует воздействие гравитационных полей Луны и Солнца на Землю, искусственно создавая необходимые условия для отливов и приливов. Внешне он из себя представляет огромный энергетический щит, состоящий из квадратных секторов. Он покрывает всю планету и защищает её от случайных метеоритов, обломков, излучения. Джозеф вспоминает ту дурацкую рекламу, в которой создатели Купола клянутся, что он выдержит падение самой Луны.

Нет, с Землёй точно всё будет в порядке. А с ним?

Может быть поспать? Неизвестно, когда это удастся сделать позже. Но что если он вновь закричит от кошмара?

Джозеф принимает решение и откидывается поудобнее в кресле. Он надевает кепку и принимается изучать бескрайние глубины неизведанного океана за иллюминатором.

Полёт проходит нормально. Через час после выхода на орбиту Джозеф уже вдоволь насмотрелся на чёрное ничто с белыми блестяшками, и теперь мог со всей ответственностью заявить: он не любит космос. С этой мыслью мужчина принимает другое решение, закрывает глаза и проваливается в сон.

В их старом доме всё по-прежнему. Почти во всех комнатах включен свет, потому что и Елена, и их дети боятся темноты. Джозеф всегда подозревал, что самая пугливая как раз-таки его жена, а Андрей и Кристина всего лишь поддерживают свою маму, чтобы ей не было стыдно или одиноко. Пока дети играют в приставку в гостиной, Елена хлопочет на кухне. Повсюду благоухает жареная рыба. Она не очень любит рыбу, но дети её просто обожают. Этим они пошли в отца, который должен вернуться на следующий день, или через два.

А ещё её муж с ума сходит по её кофе. Она делает самый обычный американо, но он считает его лучшим в мире. В особенно нежном настроении он говорит, что Елена заправляет кофе любовью. Стоит отметить, что особенно нежное настроение – это когда их просто не воротит от подобных речевых оборотов.

Елена смотрит какое-то реалити-шоу. Она никогда не была из тех глупых обывателей, которые верят во всё, что показывают по телевизору, но ничего не может с собой поделать: что-то должно шуметь на фоне, спорить и кричать.

К слову, с похожими задачами замечательно справляются и их дети: странное дело, но девочка почему-то всегда обыгрывала мальчика, во что бы они не играли. Конечно, это нередко становится причинами детских споров. Незначительных и непродолжительных, но крикливых и пафосных.

В общем, в их старом доме всё по-прежнему. Необычными были лишь несколько теней, появившихся возле дорожки к дому Бриггсов из жёлтой старенькой «Тойоты». Тени скользят сквозь забор и палисадник, тихо вскрывают заднюю дверь.

Шум телевизора на кухне, ребячьи споры в гостиной – никто не замечает незваных гостей. Никто кроме Джозефа. Он кричит детям, он кричит Елене, но его никто не слышит.

Потому что он за сотни километров от них, на очередном задании по приказу Первой Трибуны.

Джозеф знает это. Джозеф знает, что ничего не сможет изменить. Джозеф продолжает кричать.

Джозеф просыпается. Шея затекла, а левое плечо почему-то мокрое. Видимо, дурной сон заставил его немного выплеваться. Что ж, хотя бы обошлось без девчачьих стонов. Это Джозеф понимает по безмятежности, расплескавшейся вокруг него: большинство солдат всё ещё спят, а остальные пялятся на звёзды.

Инстинктивно Бриггс кладёт руку на свою сумку. Сумка не изменилась. Главный «прибор», необходимый мужчине не меньше кислорода, лежит на своём месте и дарит руке хозяина приятный холод стали сквозь слой ткани.

– Всему личному составу приготовиться, прибытие в Лунный порт через пятнадцать минут, – говорит голос пилота из динамиков по периметру трюма. Пассажиры запросто открывают глаза, будто никто и не спал.

Может эти ребята и не были в бою, но офицеры на базах всё же не дают им спуску. Джозеф ещё на середине фразы понимает, что это его мало утешит, но всё же мысленно её договаривает.

Остаток пути взвод посвящает проверке снаряжения. Разговоров не слышно. В воздухе чувствуется страх и напряжение. Джозеф не знает, на каких фильмах росли эти ребята, но чувствует, что каждый из них словно ожидает обстрела транспорта на подлёте к цели. Из всех людей в трюме, кроме Бриггса, только двое сохраняют бесстрастный вид: нечеловечный Детектив и невозмутимый лейтенант Борон, который, судя по всему, решил использовать всё отведённое ему спокойное время до последней секунды. Мужчина до сих пор спит, не замечая нарастающую беспокойную атмосферу, которая способна негласно разбудить слона.

Свои вещи Бриггс не проверяет, так как ни черта не понимает в тех приборах, что ему туда положили. А в тех двух, что понимает – не сомневается.

Необычное пиликание заставляет Джозефа перевести взгляд на Герона. Тот то ли поправляет, то ли перезагружает своё ЭНУ – странное оружие, выполненное в виде перчатки, которое Детективы носят на левой руке. Бриггс почти ничего не знает об этом устройстве, кроме того, что оно чертовски разноплановое и чёрного цвета. Оранжевый интерфейс девайса в виде голограммы крутится вокруг хозяина и представляет из себя кучу непонятных символов. Судя по тому, что они мерцают и периодически пропадают, со стороны кажется, будто оно неисправно. Джозеф в очередной раз доказывает себе, что нет ничего лучше, проще и надёжнее, чем старый добрый револьвер 0.50 калибра.

– Ну и где она? Тюрьма на миллионы человек, – спрашивает Кученок, – я думал, её будет видно издалека.

– Эти самые миллионы человек сидят там без единого корабля, – отвечает лейтенант Борон. Когда он успел проснуться? – Мы подлетаем с другой стороны Луны. Для нашей же безопасности. Так они...

– Они не узнают про корабль, а мы сохраним эффект неожиданности, – заканчивает за него сидящая рядом крепкая девчонка.

– В точку, Сантор, – говорит Борон.

Бриггс замечает, что покрасневшая Сантор что-то шепчет лейтенанту одними губами, но не понимает, что именно. Борон добро кивает девушке в ответ.

– Мы подлетаем к Лунному порту. Приземляемся, берём транспорт, на котором доставляют заключённых от кораблей к самой крепости, и выполняем задачу. Всё ясно?

– Так точно! – отвечает знакомый хор.

– Отлично. А вот, кстати, и наша точка высадки.

Солдаты, все как один, тянут головы в направлении взгляда своего командира за окно. Детектив, как и всегда, остаётся безучастным. А вот Джозеф поддаётся всеобщему любопытству и тоже выглядывает в иллюминатор. Перед собой он видит большой тёмно-серый ангар, напоминающий прямоугольную коробку со скатными стенами и ровной крышей.

Никакого движения и признаков жизни. Молчат даже лампы, развешенные по периметру постройки.

Транспортное судно стремительно приближается к цели и зависает над ангаром. Джозеф видит стык двух великанских горизонтальных дверей, которые в закрытом состоянии и образуют из себя крышу. Сейчас они, медленно и пронзительно скрипя, раздвинутся и примут гостей в свои объятия, а затем захлопнутся, сожрав ещё пятнадцать человек.

Примерно с минуту ничего не происходит.

– Лейтенант, нам никто не отвечает. Ворота не открываются, – говорит пилот по системе вещания.

– Разве? Мне-то показалось, что всё в порядке, – говорит Борон. Его спокойствие однажды станет легендой для буддистов.

– А зэки могли сюда добраться? – спрашивает Томс.

– Нет. Транспорт тут охраняют получше президента. Пешком тоже вряд ли, – отвечает лейтенант и нажимает на кнопку обратной связи. – Какие у нас варианты?

– Ну, если вы не умеете дышать в открытом космосе, то никаких, – говорит один из пилотов. – На борту всего два скафандра. Для нас. Больше не предусмотрено. А ваши ожидают вас как раз-таки внутри этого саркофага. Так что либо нам открывают ворота, либо мы разворачиваемся и летим домой.

– Неплохой вариант, – говорит Джозеф. И тут же жалеет об этом.

– А снаружи они не открываются? – косясь на Бриггса, спрашивает лейтенант. Джозеф не знает, что ответить. Похоже, его легенда рассыпалась в пух и прах ещё до начала миссии.

– Да. Кстати, да, – наспех подумав, отвечает другой пилот. Джозеф выдыхает, заметив палец офицера, по-прежнему лежащий на кнопке внутренней коммуникации. – На северной стене должен быть щиток с резервным управлением. По идее, с его помощью можно попасть внутрь.

– Два скафандра, говоришь? – спрашивает Борон, в этот раз отчётливо не сводя глаз с единственного «инженера» на борту. – Бриггс, собирайся. Ты и я. Идём к трапу.

Палец лейтенанта всё ещё лежит на связи с пилотом. Но пилотов по фамилии Бриггс Джозеф не знает.

Покинув основной трюм, лейтенант намертво запирает дверь позади себя. Мужчины оказываются в небольшом отсеке для высадки, где находят два скафандра за защитными панелями. Получив разрешение от пилотов, стёкла опускаются и Джозеф впервые в жизни примеряет скафандр. Массивный, плотный и крепкий костюм не может не придать сил и уверенности, но шаг в неизвестность, который вскоре предстоит сделать мужчине, заставляет его задуматься: а нужна ли ему такая работа?

Однако размышлять уже некогда: дверь наружу открывается. Корабль твёрдо держится приблизительно в двух метрах над крышей космопорта. Не такой уж высокий прыжок.

– Могу подтолкнуть, – говорит сзади напарник.

– Справлюсь.

Джозеф поправляет сумку, которая закинута через плечо, коротко выдыхает и прыгает.

И удивляется. Приземление прошло намного мягче, чем он ожидал. Он вспоминает слова Китон о гравитации, и всё встаёт на свои места.

Слева от него, так же легко, как и он сам, приземляется Борон. Лейтенант оборачивается на зависший над ними звездолёт и машет ему рукой. Затем мужчины вместе делают несколько пробных шагов. Получается отлично.

В иллюминаторы видно, как два скафандра совсем неуверенными и кривыми шагами направляются к северной стене Лунного порта.

Когда пилот говорил о «щитке», Джозеф представлял небольшую панель управления с парой кнопок внутри. На деле она оказывается немаленькой будкой, наподобие земных трансформаторов, с кучей проводов, рычагов, переключателей, счётчиков, датчиков и ещё хрен знает чего. Глаза Джозефа разбегаются по внутренностям конструкции. К сожалению, в случае Бриггса поговорка «глаза боятся – руки делают» решительно не работает, поскольку мужчина понятия не имеет, что перед ним, и как оно оказалось в двадцать первом веке.

Возможно, он бы смог что-то придумать, но остроты действию добавляет лейтенант за спиной, который так и норовит заглянуть и посмотреть, чем это так занят его напарник и почему ворота ещё не открыты.

Среди всего многообразия Джозеф выделяет отдельно расположившуюся треугольную кнопку с подписью: «Осторожно, опасно». Что ж, именно её он трогать и не собирается. Глубоко вдохнув, он дёргает пару переключателей и жмурится. Конечно, взрыва случиться не должно, но Бриггс слишком часто в жизни сталкивался с тем, чего случиться было не должно.

Несколько секунд ничего не происходит. Взрыва не раздаётся, но и ворота неподвижно молчат. Тишина.

– Не получилось, – говорит лейтенант.

– Разве? Мне-то показалось, что всё в порядке, – ворчит Джозеф, оборачиваясь к щитку. Лейтенант не замечает издевательства.

Может незаметно вырвать охапку проводов? Ворота это не откроет, но он скажет, что оборудование неисправно. И полетит домой. Где ему самое место. На дне дешёвого бара.

Что он вообще здесь делает? Уже несколько лет прошло с тех пор, когда он обещал себе не связываться с правительственными заданиями, и просто медленно убивать себя приятными напитками. Хотя чаще получается неприятными. Но это ничего. Главное, что его в такие моменты уже никто и ничто не волнует, и он может спокойно закончить себя с миром. И сейчас к этой жизни так легко вернуться. Нужно только выдернуть несколько проводов.

На момент Джозефу кажется, что он видит свою семью периферическим зрением где-то слева за щитком. Елена и двое неугомонных дьяволят: Кристина и Андрей. Они их так назвали в честь бабушки и дедушки его жены. Он вспоминает, как, напиваясь, часто общается с ней и детьми. И вот они здесь. Он что, снова пьян? Может нет никакой Луны? Нужно проснуться? Легко. Только выдернуть несколько проводов.

Может вообще всё это сон? Может никто и не умирал? Вот же они, явно дышат полной грудью и зовут его к себе. И не было того ужасного вечера, и никогда в их дом не проникал никакой Сундара Азад со своими дружками. Никогда этого не было и никогда не будет, если выдернуть несколько проводов. И вернуться домой.

Дома его ждут жена и дети.

Нет. Их уже нет.

Их убили. Убили, когда он был на правительственной миссии. И как бы он ни ненавидел ЕГЗ, он снова подписался на них.

Нет.

Нет. Может эти солдаты и пришли сюда по приказу. Может даже самого Джозефа сюда послала Трибуна. Но лично он сам здесь всего за одной конкретной целью – Сундара. И он доберётся до него, чего бы ему это не стоило. И какие-то сраные ворота не остановят мужчину, уже шестнадцать лет жаждущего встречи с человеком, который лишил его всего, а теперь прячется внутри.

Отгородившись от застившей его разум злости, Джозеф с прозорливой ясностью понимает где он и что должен сделать. С размаху он нажимает на треугольную кнопку и пятится от щитка. Лейтенант, который не заметил внутренней борьбы своего подопечного-инженера, также отходит назад. Причиной этому служат взвывшие красным мигающим светом лампы и пыль, поднявшаяся в воздух с поверхности оживших горизонтальных дверей.

– Молодец, Бриггс.

Кроме них двоих на крыше больше никого нет.

Бриггс и Борон смотрят на транспортный звездолёт, который совершает неторопливую вертикальную посадку. Сперва корабль равняется с ними, а затем опускается в тёмную пучину – красные лампы по-прежнему остаются единственными источниками света в порту.

– А мы как?

– В детстве на ледянке со снежных гор катался? – отвечает Борон, указывая на стену под ними. Как и с внешней стороны, стены, ведущие вниз, такие же покатые. – Вот, точно так. Только без снега. И без ледянки.

– И детством слабо пахнет.

Лейтенант хмыкает. А затем размашисто плюхается на зад и уезжает в сторону опускающегося луча света. Бриггс тщетно пытается разглядеть судьбу лейтенанта, а затем отправляется за товарищем.

Офицер издаёт возглас после того, как инженер связи на полном ходу въезжает ему в спину.

– Отойти не мог?

– Прости, – извиняется пострадавший. – Я ничего не вижу. Слышишь?

Рядом с ними бряцает металл. Джозеф напрягается, готовый к нападению.

– Расслабься. Это я рукой пошевелил. Вокруг нас куча железа. Лучше подождём света.

Долго света ждать не пришлось. Буквально через миг ворота над их головами начинают смыкаться. По всему помещению загораются такие же красные лампы, как и снаружи. Доносится приглушённый вой сирены, а из отверстий в стенах валят столпы пара. Погодя с минуту, всё прекращается, лампы меняют свой цвет на обычный белый, а сирену заменяет приятный женский синтезированный голос:

– Герметизация завершена. Добро пожаловать на Луну.

Когда Китон и остальные выходят из транспортного корабля, их командир с подзащитным инженером уже ожидают их у подножия трапа со шлемами скафандров в руках. Удовольствия затхлый и спрессованный воздух не приносит, но дышать можно без вреда для здоровья.

– Отличная работа, лейтенант, – говорит Сантор, нежно похлопав мужчину по плечу.

– Это всё он, – отвечает Борон, кивая в сторону Бриггса.

Но и этот диалог, который в очередной раз может показать нечто очевидное в отношениях этих двоих, звучит необязательно. Будто их неловкие ужимки помогают скрыть от кого-то истину. Но они говорят, заполняя пустоту, которая возникает, как только прибывшие оглядывают место посадки, погружённое в полный хаос и беспорядок: всё помещение просторного ангара заполнено космическими кораблями. Вернее, тем, что от них осталось.

Пол усыпан различными конструкциями и их составными частями, варьируясь в размерах от сопла двигателя или целой кабины до отдельных рычажков и тумблеров или небольшого бортового самописца. Каждую машину на площадке, способную бороздить космическое пространство, словно распотрошили техногенные маньяки. И это притом, что на всей станции не видно ни единой живой души.

– Их взорвали, – говорит солдат, которого Китон ещё не знает. Вроде это их подрывник. – Рваные края в местах разрыва, сгоревшая ткань, кое-где ещё горячий металл. Сделано неумело или в спешке. Скорее всего, и то, и другое.

– Но сделано, – отвечает лейтенант.

– Здесь только могил не хватает, – говорит Джозеф.

– И так тихо. Можно подумать, тут...

– Тут можно думать только о самоубийстве.

Не считая десятка взорванных кораблей, в остальном вокруг слишком тихо и спокойно. Это вызывает в отряде особенную тревогу, если вспомнить, что сравнительно недалеко от них пылает самый массовый и кровавый переполох в современной истории.

Но солдат никто не встречает. И никто на них не нападает. Хотя кажется, что лучше бы даже случилось второе, чем гнетущая молчанка, окружившая прибывших с Земли.

– Разве так должно быть? – спрашивает Кученок.

Парень сильно сжимает рукоять своего пулемёта побелевшей рукой. Точно так же к своему оружию прижимаются все бойцы, вставшие в круг спиной друг к другу – оборонительная позиция, которую они занимают скорее инстинктивно.

– Может персонал таким образом решил обезопасить Землю? На случай, если преступники всё же смогут сюда добраться, – предполагает Китон.

– Тогда где они?

– Кто именно?

– Да хоть кто-нибудь!

– Кученок, заткнись и успокойся. Это касается всех, – говорит лейтенант. Как и подобает офицеру, он берёт контроль над солдатами, но каждый замечает, что невозмутимый голос Борона слегка дрогнул. И это, пожалуй, оказывает самый разрушительный эффект на остальных.

– Хрень это всё!

– Заткнись, Кученок.

– Может нужно вернуться?

– Вот, Томс дело говорит, послушайте!

– Кученок, заткнись.

– А если вызвать подкрепление?

– Связи нет, Сантор. Антенна сломана. Наш сигнал нечем усилить.

– В жопу сигнал, нужно вернуться!

– Кученок, закрой свою пасть. Или я закрою. Но руки у меня заняты.

– Вот почему они тоже не вышли на связь? Из-за антенны?

– Или здесь уже никого нет!

– Как могли исчезнуть сотни человек?

– Может они во внутренних помещениях? – спрашивает Китон, но в общем гуле её никто не слышит.

Девушка держится неплохо и старается не поддаваться страху, который несомненно её одолевает: выдаёт бледность и трясущиеся руки. Тем не менее, она мыслит логически и предлагает наиболее вероятные варианты. Это нравится Бриггсу. Это нравится Герону.

Ни один из них не подаёт по этому поводу ни намёка.

– А может их просто убили? – Кученок уже и не пытается прятать панику в голосе.

– Отставить. Кто-нибудь видит тела или кровь? Я – нет. Вообще ничего, – отвечает Борон.

– Рядовая Китон права, – неожиданно говорит Детектив. – Нужно осмотреться внутри. Все гаражи, офисы и подсобки. Тем более, что нам в любом случае предстоит это сделать. Если мы, конечно, хотим найти наши скафандры и выживший транспорт, который доставит нас до места.

Солдаты молчат. Детектив застал их врасплох своим спокойствием и адекватным предложением. Больше всех удивлена Китон: неужели Детектив сейчас заметил её и выделил? Забыв о собственном испуге от происходящего, она чувствует, что сердце стучит как сумасшедшее.

– Всё верно. Бриггс, нужно вернуть скафандры на место. Остальные ждите здесь. Томс, приведи своего друга в порядок. Передай ему, что кроме его месячных ничего страшного ещё не случилось. Через три минуты выдвигаемся внутрь, – приказывает лейтенант. – Там мы найдём кого-нибудь. Обязательно.

«Кого-нибудь. Или что-нибудь», – думает Джозеф.

Опыт и нутро подсказывают мужчине, что здесь всё не в порядке. Совсем не в порядке. Его глаза пересекаются с глазами Детектива, в которых Бриггс безошибочно угадывает схожие со своими мысли о надвигающейся на них безумной буре.

Буре, спрятаться от которой не удастся.

«Это место не похоже на Канзас», – думает Кристина.

Эпизод 4

Они не кажутся такими, как остальные лунные обитатели. В них нет агрессии, нет внешних изменений, нет бесцельно бродящих глаз – по крайней мере, насколько можно судить по изображению с внутренних камер наблюдения. Да и оружие они держат осознанно, а не просто руководствуясь мышечными рефлексами. Нет, похоже на станции стоят обычные люди. Спасательный отряд, прибывший с Земли с целью спасения кого-то важного.

Мария Альварез знает, что солдаты, за которыми она сейчас подсматривает из комнаты охраны космопорта, прилетели не за всеми, кого только смогут спасти, хотя бы потому, что их транспорт не уместит на своём борту больше двадцати, максимум двадцати пяти человек. Это если допустить, что спецназ вообще прибыл с эвакуационной миссией, а не для того, чтобы зачистить тут всё живое. Или напоминающее таковое. Кто знает, сколько информации удалось передать на планету?

В этот момент Марии становится особенно страшно, но не за себя, а за прибывших. Ведь они вообще могут быть не в курсе, что их здесь ждёт. Связь с Землёй прервалась очень быстро, и есть великая вероятность, что кроме начавшегося бунта солдаты ни о чём и не подозревают.

Но самое жуткое в этой ситуации то, что она ничем не может им помочь. Внутренняя коммуникация не работает. Её вывела из строя серия взрывов заминированных кораблей. А если женщина выйдет к ним, предупредит их, если она выдаст себя, то ей самой останется жить очень и очень недолго. До неё доберутся, так же, как и до всех остальных работников порта. У солдат, на худой конец, оружие есть.

Успеют ли они им воспользоваться, прежде чем поймут, с чем имеют дело?

Тренированные бойцы имеют больше шансов, чем знакомые ей диспетчеры, техники, инженеры, уборщики и многие другие. Но если ничего не изменилось, то воевать на Земле уже давно не с кем, так что перед ней такие же беззащитные дети, которыми ещё недавно были и те, кто скоро на них нападёт.

– Mierda, – говорит Альварез по хорошей привычке на родном языке.

Мария встаёт из-за мониторов, на которых видно, как к группе стоящих кругом солдат, прячась в тенях и за остовами мёртвых железяк, тихо приближаются сотни окровавленных людей.

* * *

Тишина в ангаре до сих пор стоит напряжённая и звенящая. Такая, что нет необходимости вслушиваться, чтобы услышать что-то необычное. Неестественное.

Один из пилотов, стоящий немного поодаль от остальных, неожиданно хрипит, будто чем-то подавился. Обернувшись, Китон убеждается, что в принципе так оно и есть: изо рта мужчины пугающими плевками выливается багряная жидкость.

Никто не понимает сразу, что происходит.

В живот пострадавшего обратно прячется испачканная в крови рука, которая принадлежит страшному хозяину, стоящему позади уже мёртвого солдата. Тело пилота ещё не успевает упасть на пол, когда его товарищи замечают появление других противников. Вокруг них на только что пустой площадке внезапно возникают, поднимаясь то тут, то там, десятки силуэтов.

Разглядеть нападавших никто не успевает, и, спустя мгновение, странные чудовища кидаются на растерявшихся солдат. С яростью, животным голодом и голыми руками.

Этого хватает сполна, чтобы вгрызться в горло самого ближнего к ним спецназовца, вооружённого до зубов – того самого молодого парня, эксперта по взрывчатке. Пронзительный крик боли лопает глухоту широкого помещения, и до Китон вдруг доходит, что шум, издаваемый ужасными существами, теперь невозможно не слышать. И – если она выживет – невозможно забыть: утробное рычание, хриплое, мокрое, чавкающее, перебиваемое высокочастотным визгом.

«Жевуны».

По телу пробегает сильная дрожь и холод, Китон цепенеет. Не верит.

Рядовой Кученок первым открывает стрельбу из своего РПК-92 – модернизированного ручного пулемёта под 10мм калибр. О прицельном её ведении речи не идёт, и солдат с криком отчаяния просто поливает пространство перед собой от бедра. Поначалу кажется, что это не возымеет никакого эффекта, но вдруг несколько монстров падают на землю, дёргаются в конвульсиях и, наконец, замирают. Увидев это, голос подаёт всё имеющееся в арсенале отряда оружие.

Твари усыпают пол ангара своими телами, но их ряды и не думают редеть. Напор, с которым они бросаются на людей, безумен и нечеловечен. Бегущие впереди в прямом смысле прокладывают своими телами дорогу тем, кто мчится в арьергарде.

В MP-7 Томса, который он выбрал себе сам из соображений мобильности, заканчиваются патроны ещё до того, как парнишка понимает, что тактика осатаневшего огня из пистолета-пулемёта – затея весьма глупая. Но перезаряжать его нужды уже нет: один из выродков наносит удар в грудь солдату, и тот отправляется в длительный неприятный полёт, потеряв свой MP-7.

Идентичный пистолет-пулемёт в руках Китон так и не заговорил. Девушка застыла. В её взгляде гуляет оцепенение и нежелание верить в происходящее. Она не думала, что увидит его ещё когда-нибудь. Иногда, когда тебе снится кошмар, ты заставляешь себя проснуться, чтобы выбраться из него. Однако у Китон не получается вернуться в родную постель, стоящую в их с братом детской комнате, как бы она ни старалась. Но ей на помощь приходит монстр, который на большой скорости сбивает Кристину с ног и выбивает немую пушку из её рук.

Китон приходит в себя, но не успевает подумать ни о чём конкретном. Мысли в голове словно вырвались из заточения в янтаре и теперь роятся как сумасшедшие, не желая остановиться хоть на секунду. Она не готова умереть, но если бы умерла, то не поняла бы, что случилось. Об этом она рассудит гораздо позднее того момента, когда гада с неё смела дробь из Mossberg 590. А сейчас ей на лицо попадает кровь убитого, и девушка отмечает, что она не в меру горячая.

Рядовая Сантор успевает освободить одну руку от дробовика и помочь Китон, перед тем, как её саму отшвыривает в сторону очередной гад.

Мозг Китон, действуя отдельно от носителя, подчёркивает две вещи: глядя на силу и агрессию, которые ближе взбешённому медведю, нападают на солдат всё же люди, хотя и с нечеловеческими разными лицами. Второе, что замечает девушка – кровавый металлический штырь, торчащий из груди Сантор.

Китон застывает на месте. Она вновь впадает в ступор и не замечает опасности вокруг. Она не видит ни монстров, ни друзей. Только Сантор. Мысли только о том, что у её спасительницы пробито лёгкое и выломаны рёбра. Скорее всего, раздроблен позвоночник.

Китон знает, что Сантор не жилец.

Китон срывается с места, чтобы помочь подруге.

Первые выстрелы застают Бриггса и Борона в тот момент, когда последний стоит без майки. Джозеф в спешке закидывает спортивную сумку на плечо тёмно-синей водолазки с нагрудным карманом и хватает бейсболку, что позволяет полуголому лейтенанту с винтовкой наперевес первому выбежать из корабля.

Джозеф направляется следом и застаёт офицера в замершей позе на трапе, а затем останавливается и сам.

Перед ними разверзается настоящая бойня: десятки трупов украшают собой когда-то белый пол ангара. Кроме неприятеля, оба пилота и несколько солдат валяются в лужах крови. Многим из них чего-то недостаёт. В основном, той или иной конечности. От почти стройного защитного круга, ощетинившегося во все стороны автоматами, который оставляли двое мужчин перед тем, как войти на корабль и снять скафандры, не осталось и следа. Неведомый противник окружает последних оставшихся в живых бойцов, разделяя их друг от друга и разрывая на части с неописуемым рвением и, кажется, восторгом.

Джозеф отмечает, что на них нападают люди, но с ними что-то не так. Нечленораздельные звуки, которые те издают, лишь немного отдаляют их от обычного окружения Бриггса по вечерам в барах. Но их внешность заставляет задуматься. Кроме грязи и крови, запёкшихся на разорванных одеждах в тёмные корочки, мужчина замечает, что кожа «встречающих» будто стекает, напоминая нагретый пластилин или воск. То ещё зрелище.

А затем Джозеф замечает и взгляд лейтенанта Борона, упавший на двух девушек. Обе лежат под крупным обломком, и существа их не замечают. Хотя долго это явно не продлится. Одна из них – новая знакомая Бриггса, Китон, а вторая... Джозеф понимает, что ничего хорошего в следующую секунду не случится. И оказывается прав. Спокойствие лейтенанта всё же не бесконечное.

«У каждого есть предел», – думает Джозеф.

Борон поднимает винтовку и, открыв огонь, бросается в бой в направлении раненой Сантор. Он кричит так яростно, что не уступает в этом нечеловеческому рыку нападающих созданий. Но, как и должно подобное завершаться в реальной жизни, а не в фантазии киношников, его «бег с препятствиями» быстро завершается. Сперва в его левое предплечье впивается зубами один из уродов. Второй с разбега прыгает на грудь лейтенанта и валит его на землю, одновременно с тем разрывая офицеру горло зубами. Третий, четвёртый и пятый человекоподобные звери накидываются уже на мёртвое тело, чтобы растерзать его и утолить неутолимый голод.

На всё про всё ушло от силы несколько секунд.

Джозеф, успевший повидать в жизни много всякого разного, к такому, конечно, оказывается не готов. Тем не менее, ему хватает ума понять, что в открытый конфликт лучше не вступать, а револьвер, хранящийся у него в сумке, отсрочит его смерть максимум на несколько минут. Из ангара нужно выбираться, и чем раньше, тем лучше.

Бриггс ещё раз окидывает глазами поле боя, на этот раз внимательно анализируя ходы и варианты. И удивляется тому, что раньше он каким-то образом сумел не заметить то, что не заметить, в общем-то, нельзя: что-то с невероятной скоростью, с которой не могли сравниться даже напавшие чудовища, носится между последними и разрывает их на части с приглушённым звуком.

Через миг Джозеф признаёт, что какая-то польза и позитив от присутствия в команде Детектива всё же есть.

Герон, как и Джозеф, тоже понял, что защищаться бессмысленно. Только извращённая стратегия заставила его не отступить, а наоборот, ворваться в ряды существ, где он теперь передвигается со сверхчеловеческой ловкостью. Оказываясь в самых неожиданных для безмозглых тварей позициях, он расстреливает их в упор из своего ЭНУ. Кровь Детектива светится особенно ярко, не оставляя сомнений в том, что Артур находится в режиме полной Концентрации. Желтоватый свет двигается так неуловимо, что оставляет только след в пространстве и ощущение чего-то нереального, волшебного. Энергетические лучи буквально вырывают из его жертв, бывших охотниками, целые куски мяса. Отрывают части тел и лопают их головы как арбузы. Это выглядит мерзко и отвратительно, а в проявлении жестокости Герон нисколько не уступает своим противникам.

И неожиданно для себя Джозеф осознаёт, что не может оторваться от этого зрелища, прекрасного и отторгающего.

Но всё же оторваться приходится. Один из гадов замечает пассивное участие мужчины во всеобщей кутерьме и исправляет это посредством длинного прыжка со свирепым оскалом. Вовремя увидев опасность, Джозеф спрыгивает с трапа, пропуская монстра мимо себя, в трюм корабля. Слышится противный, чавкающий звук удара, шум падения чего-то громоздкого – оружейного шкафчика – и приглушённый рёв.

А для Бриггса, упавшего на четвереньки, открывается новая безумная картина. Пир на телах Томса и Кученка: два друга лежат в необъятной и всё увеличивающейся багровой луже под несколькими чудовищами, которые жуют поверженных солдат. Ещё живой Кученок, хотя уже и с невидящим глазом – вместо второго и вовсе зияет дыра, – накрывает собой тело мёртвого товарища. Уродливая родинка на его щеке выглядит ещё хуже, чем обычно. Сумка с медикаментами разорвана и растоптана, как и её содержимое, а свой пулемёт боец так и не выпустил из рук, которые лежат с оружием в паре метров отдельно от хозяина.

Джозеф может как угодно недолюбливать солдатню, но такой участи не заслуживает никто.

Мужчина разворачивается, и видит перед собой голову их подрывника. Жутко подумать, но каких-то двадцать минут назад эта голова была полна жизни, дышала и была слегка розовой от духоты помещения. Теперь же Бриггсу нужно только тело этого солдата, которое он находит неподалёку.

У подрывника же должна быть с собой взрывчатка?

Китон сидит с умирающей Сантор. На какое-то время они будто выпали из поля зрения монстров. Кристина знает, что Сантор хватается за её руки от безысходности и неверия в то, что это происходит именно с ней. Также Кристина знает, что держит руки подруги не менее крепко от тех же чувств. Обе понимают, что помочь Китон уже не сможет.

При этом девушка не перестаёт смотреть, что происходит вокруг. Она видела, как из корабля появились офицер и инженер связи. Она очень хочет, чтобы Сантор не видела то, что стало с лейтенантом. Она видела, как Бриггс еле успел увернуться от прыгнувшей на него твари. А ещё она видела, что он сделал после.

Конечно. Никто не носит взрывчатку на себе, кроме идиотов и религиозно поехавших. К счастью – хотя в данном случае к сожалению, – парнишка был нормальным. Но кое-что в подарок Джозефу всё же находится.

Ручные гранаты. Какое бы время ни наступило, как бы прогресс ни развивался, старая добрая «лимонка» по-прежнему остаётся надёжным инструментом для массового убийства.

Джозеф видит, как перед взрывом Кученок шевелит растягивающимися в улыбке губами. А затем тела солдат вместе с их убийцами разрывает на сотни частей.

Бриггса обдаёт мельчайшими кровавыми частичками, которые обжигаются, впиваются ему в кожу, забивают его поры. Это не говоря уже об оторвавшихся конечностях и литрах крови, заливших мужчину с головы до ног. Слишком близко к эпицентру.

Слишком близко.

Джозеф слышит эту мысль в мозгу особенно чётко. Потому что больше Джозеф не слышит ничего. В левом ухе звенит так, будто целый студенческий хор насвистывает гимн чемпионата мира по художественному свисту. И в партере ему сидеть не хочется. Но и уйти нельзя.

Ужасно болят зубы, а в носу настырный аромат ржавчины. Перед глазами мужчины троится, но две вещи он понимает ясно: хорошую и плохую. Хорошая: с десяток уродов он забрал двумя гранами, взятыми с разгрузочного жилета их подрывника (надо не забыть узнать – если будет кому и у кого – как звали паренька). Плохая: к Джозефу проявили интерес остальные. Можно сказать, животный интерес.

Джозеф мысленно кланяется всем поклонникам его юмористического Stand-Up-клуба, справедливо полагая, что это его последняя шутка. Он рад, что она получилась не менее тупой, чем все предыдущие.

Но, похоже, концерт не заканчивается.

Кто-то неожиданно схватывает его за шиворот и кидает в сторону, противоположную от наступающих тварей. Проезжая на пятой точке мимо своего спасителя, Джозеф успевает закатить глаза при виде заляпанного кровью и внутренностями бежевого плаща Детектива. После чего Бриггс оказывается рядом с последними выжившими солдатами – Сантор и Китон. Глаза первой наполнены кровью и слезами, второй – слезами и какой-то глупой детской обидой. Китон, вцепившись в жилет Джозефа, что-то ему кричит, но паровоз в его голове всё ещё отправляется под дружный свист десятка провожающих его умалишённых детей. Кажется, она чем-то сильно недовольна.

Герон отступает к ним. Китон приходится сдаться под напором обстоятельств и отпустить Бриггса. Последние выжившие окружены неизвестными созданиями, а силы, очевидно, покидают даже Детектива. Ну, вот и всё.

Джозеф рад, что всё закончилось достаточно быстро, пусть ему и не нравится, что приходится умирать в космосе. Как он успел выяснить за недолгое время миссии: космос он не любил.

К влажному отвратительному рыку, окружающему солдат со всех сторон, внезапно присоединяется мощный рёв шестнадцати мотор-колёс. Грязно-синий вездеход, предназначенный для передвижения по поверхности Луны, на полном ходу врезается в толпу чудовищ, подминая под себя нескольких из них.

Водитель транспорта резко тормозит и выкручивает руль таким образом, чтобы остановиться правым бортом к окружённым людям. При этом машина задним бампером посылает в полёт ещё пару мерзавцев, один из которых пролетает всего в метре от оглушённого Джозефа.

В открывшейся двери их встречает лицо взрослой – через пару лет пожилой – крупной женщины. Оно в чём-то измазано, но думать о правильном макияже некогда ни ей, ни остальным.

– Внутрь! – кричит она.

И повторять не приходится.

За несколько секунд затишья, Герон и Китон подхватывают раненую и аккуратно закидывают её на задние места. Китон следом запрыгивает туда же. Джозеф с трудом залезает на пассажирское кресло впереди, сбоку от неизвестной женщины.

Бриггс ощущает омерзительный шорох и в спешке – на какую только способен в своём состоянии – закрывает дверь. Но опасность грозила не ему. Он понимает это, когда оборачивается и видит, что одно из существ схватило Детектива за плащ и потянуло в толпу себе подобных. Ловко извернувшись, Герон выскальзывает из верхней одежды, подсечкой валит на пол жуткое создание так, чтобы оно уткнулось мордой ему в левую руку. Энергетический импульс его перчатки завершает дело, и мужчина ныряет головой вперёд в салон вездехода, к ногам девушек. Китон закрывает дверь.

В какой-то степени они в безопасности.

Так полагает Джозеф, пока транспорт не начинает качаться из стороны в сторону.

– Вперёд, вперёд...

Бриггс думает, что кричит. На самом деле, он еле выговаривает слова. Зубы до сих пор болят от взрыва, устроенного им самим.

– Куда? – спрашивает водительница. – Они повсюду! No me jodas!

– Куда-нибудь! – отвечает Китон с заднего кресла. Она зажимает рукой рану на груди Сантор, но это не помогает. Крови вытекает гораздо меньше просто потому, что большая часть уже украшает полы ангара и вездехода.

Машина с визгом трогается с места и двигается по кругу помещения, лавируя между останками лётных аппаратов.

Бриггс, понемногу приходящий в себя, лихорадочно прикидывает, с какой стороны они подлетали. На подступах к порту он видел ворота, которые служат местным КПП. Мужчина знает, где примерно они должны располагаться, но в нужной стене нет никаких дверей. Он их вообще нигде не видит. Зато видит кое-что другое.

– Из чего обшивка? – спрашивает он у женщины-водителя.

– Что?

– Обшивка лунохода. Из чего она?

– Сплав карбида титана и... Maldito sea! Я не помню!

– Взрыв выдержит?

– Что!?

– Я думал, это я оглох, – говорит Джозеф. В действительности, ответ ему не интересен. Другого выхода всё равно нет. – Здесь же есть герметичный люк в полу?

– Да, да! Эти две кнопки – внутренний и внешний контур. Ещё есть люк в крыше, за него – эти кнопки. Что ты... – женщина замечает действия Бриггса, – Caray! Ты совсем рехнулся!?

– Нельзя совсем рехнуться. Всегда есть ещё ступени вниз, – говорит Джозеф, открывая внутренний контур люка, расположенного внизу, между передними сидениями.

Внутри у одной из стен небольшого квадратного короба уютно располагается механический кран с рукоятью-щипцами. Этот малыш поднимал на борт породы и камни с поверхности. Сейчас такими уже не пользуются, но собирать новые луномобили гораздо дороже, чем просто не использовать рудимент в старых.

Затем Джозеф резко хватает руль транспорта и выворачивает его на себя, направляя машину на глухую стену, пробить которую не выйдет ни при каких условиях. Но чуть выше, на протяжении всей стены – как в аэропортах – располагается длинное окно, позволяющее прибывшим и отбывающим насладиться красотами пейзажа. Именно это окно – их единственный шанс на успех.

Шанс невелик, даже очень.

Но он единственный.

До столкновения со стеной секунд пятнадцать, не больше.

У Джозефа ещё есть одна граната. Последняя «Ф-1» их подрывника. Мужчина срывает чеку и держит лимонку, плотно обнимая рукой её корпус.

До стены около десяти секунд.

Бриггс бросает гранату в открытый люк, предназначенный для поднятия на борт лунного мусора, который кто-то может посчитать важным, и закрывает внутреннюю заслонку.

До стены остаётся секунд семь.

Вокруг все кричат. Сам Детектив теряет самообладание, хотя и заметно меньше остальных. Джозеф никого не слушает. Во-первых, он в принципе плохо слышит левым ухом. Во-вторых, он сосредоточенно отсчитывает время в голове. Ошибиться нельзя.

До стены приблизительно пять секунд.

Джозеф со всей силы – как будто это что-то изменит – бьёт по кнопке внешнего контура люка.

Через полсекунды под машиной гремит оглушительный взрыв и транспорт взмывает в воздух на добрых несколько метров. На всей скорости вездеход выбивает окно космопорта и вылетает наружу.

Внутри салона полная неразбериха. Детектив прижимает девушек к сидениям. Водительница не отпускает руль. Джозефу кажется, будто он смеётся тому, что всё получилось. На самом деле, у него даже нет ресурсов в лёгких, чтобы веселиться.

Единственное, что он не предусмотрел, это посадка.

Жёсткий удар разбрасывает людей по нутру лунохода. Машина после приземления преодолевает ещё сотню метров на чистой инерции.

Примерно минуту стоит тишина, перебиваемая редкими охами-вздохами, что говорит лишь о том, что полёт прошёл успешно, без потерь. Ещё немного времени уходит на то, чтобы понять, что их судно приземлилось аккурат на колёса, число которых, судя по компьютерной сводке, уменьшилось на три штуки.

Джозеф устало проводит рукой по спутанным волосам ото лба к затылку, прорываясь сквозь узелки. Его любимую бейсболку, скорее всего, отнесло взрывом, и теперь она лежит в одиночестве или принадлежит одному из гадов. Они же вроде были в одежде?

Джозеф улыбается.

– Чем ты думал? – спрашивает Китон. – Ты же мог убить нас всех!

– Я думал, что спас нас. Не надо благодарностей.

– Ты чуть не взорвал нас! А Томса? Кученка? Ты тоже так спасал?

Вот что она кричала ему, перед тем, как их подобрали. Джозеф смотрит на Китон, и понимает, что девушке пришлось смотреть на героический подрыв тел её товарищей, используемых в качестве приманки. Он мог бы ответить, что они уже были мертвы, но это лишь частичная правда.

– Уже неважно, – отвечает мужчина. – Мы живы, сейчас это главное. Куда больше меня волнует, что за твари на нас напали?

Китон понемногу успокаивается. Похоже, до неё доходит, что сделанного не изменить, но Сантор и их самих ещё можно спасти. Если понять, что происходит и действовать сообща.

Девчонка молодец, крепкая. Не до конца истеричка.

– Так кто это такие? Заключённые? – спрашивает Джозеф.

– Нет, – отвечает Детектив. – На них была форма служащих порта. Охранники, уборщики, диспетчеры и остальные.

– Это – Жевуны, – бормочет Китон.

Девушке не впервой видеть, как к ней оборачиваются все головы поблизости, но когда лица присутствующих перемазаны кровью, эпизод выглядит особенно сюрреалистично.

– Жевуны, – повторяет она. – Так звали людей в «Волшебнике Изумрудного города», которые встретились Элли по прибытии.

Если в недоумённых выражениях что-то и изменилось, то в ненужную для Китон сторону. Неловкая пауза рушится Джозефом:

– Незачем гадать кто или что. У нас есть подруга из их числа.

Бриггс отворачивается от Китон к женщине, что спасла их.

– Ну же, не стесняйтесь! Расскажите нам, что за хрень это там была?

– Я не знаю.

В салоне возникает неловкое молчание.

– Что значит, вы не знаете? – Джозеф улыбается. Но улыбка натужная, чересчур растянутая. Мужчина едва держит себя в руках. – Это мы прилетаем бог знает куда, без информации, без предупреждения. Умираем, не успев сойти с корабля. Вот мы – не знаем, что это было. А вы – знаете. И мы очень хотим узнать тоже.

– Я же говорю, я не знаю.

– Дерьмо! – кричит Бриггс, отворачиваясь к окну.

Женщина далеко не хрупкого телосложения, но всё же ей некомфортно. И это чувствуют все.

– Как вас зовут? – спрашивает Детектив.

– Мария, – отвечает она. – Мария Альварез. Главный лунный инженер.

– Приятно познакомиться, Мария. Меня зовут Артур Герон. Справа от вас Джозеф Бриггс, инженер связи. Девушки – члены спасательного отряда сил специального назначения, прибывшего с целью эвакуировать выживший персонал, Кристина Китон и... Мило Сантор.

– А вы?

– Детектив.

Мария бросает беглый взгляд на мужчину. В нём нет ни злости, ни отвращения, которые так привык видеть Артур. Только чистый интерес.

И невыносимая усталость. Так бывает, когда не спишь несколько суток. А если добавить сюда тот стресс, который ей пришлось пережить, то её запросто можно понять.

– Понятно. И что дальше? Куда? – наконец спрашивает Альварез.

– Считаю, что наша цель не изменилась. Нам нужно попасть в Административную башню Лунной тюрьмы, – говорит Герон. – Согласны?

Сложно сказать, кто именно согласен, кто – нет, но сил спорить точно ни у кого в салоне нет. Пилотов среди выживших нет, поэтому если бы они пробились к звездолёту, по пути перебив всех гадов – домой им всё равно не улететь.

Единственный вариант – найти помощь среди местных выживших, которые, судя по всему, нуждаются в помощи сами.

– Да. Думаю, там укрылись выжившие. Более безопасного места на Луне нет.

– Спасибо, что помогли нам, – говорит Китон.

Альварез заводит заглохший вездеход, не отвечая и не оглядываясь на свою собеседницу. В повисшей тиши глухо ревут оставшиеся в строю моторы.

– Я хотела уехать, – голос женщины хрипит и срывается, а затем опять замолкает. Да и что тут добавить?

– Но не уехали, – заканчивает Китон, кладя руку на плечо женщины. – Спасибо.

– До пункта назначения несколько часов, – говорит Детектив. – По пути вы расскажите всё, что знаете. Так, Мария?

Мария Альварез сглатывает подступившие слёзы. Прокашливается. Выворачивает рулевое колесо, выводя транспорт на более плотную и качественную дорогу. И начинает говорить.

Эпизод 5

В машине уже около часа царит полное безмолвие. Главный лунный инженер рассказала всё, что знала. К сожалению, знала она немного, но даже той крупицы, поведанной отряду с Земли, хватило, чтобы погрузить каждого в долгую непростую думу.

По словам Альварез, она редко покидает стены Лунной тюрьмы, но была вынуждена отправиться в космопорт в связи с какой-то поломкой. Спустя несколько часов после её прибытия в порт случилась первая атака: она видела, как знакомый ей уборщик упал и скорчился от невыносимой боли, а когда к нему подбежали на помощь, вцепился в шею ближайшего охранника. Нападавшего тотчас же оттащили, но укушенный в течение двух-трёх минут сам преобразился в такого же монстра. Правда, тогда с кожей у них всё было в порядке. «Растаяли» они позже.

Но сам процесс был запущен.

Через два часа осталась лишь небольшая группа выживших под предводительством Альварез. Из Административной башни, где диспетчером работает сын Марии, поступило очень скверного качества аудиосообщение о начавшемся бунте. Судя по тому, что им удалось услышать, там творилось тоже самое. От Директора пришло указание в соответствии с протоколами карантина уничтожить все корабли, чтобы не допустить попадания вируса на планету. В том, что это какой-то новый вирус – все сошлись быстро. А затем связь пропала совсем. И между пунктами на Луне, и тем более с Землёй.

Тогда местные взялись за выполнение приказа. Мария собирала взрывчатку из подручных средств, а затем руководила операцией из комнаты охраны. Вылазка оказалась успешной, если таковой можно назвать потерю жизней всех участвующих.

Оставшись в одиночестве, окружённая лишь кровожадными чудовищами, у неё было всего два выхода. На первый она не была готова и вряд ли когда-то будет, а второй – тот самый вездеход, на котором сейчас едут выжившие. Он был припаркован в одном из гаражей, куда стянулись все монстры после того, как убивать стало больше некого. И добраться до него не представлялось возможным.

Тут-то и появился корабль с Земли. Отвлёк на себя внимание гадов. Мария пробралась к транспорту и хотела уехать, чтобы попасть в Административную башню к остальным выжившим и своему сыну, которые наверняка там. А дальше все всё знают.

Китон же рассказала о своём наблюдении за аномально высокой температурой тела человекоподобных монстров. Детектив подтвердил это, уточнив, что она колеблется от 56 до 60 градусов по Цельсию.

И на этом всё. Больше сведений нет.

Без ответа остаются несколько простых вопросов: что могло вызвать такую реакцию организма, при этом продолжая поддерживать в нём жизнь? И откуда оно взялось?

Теперь каждый разрывается в идеях, пытаясь осмыслить для себя, с чем же они столкнулись. А главное, с чем ещё могут столкнуться.

Альварез едет по одному ей известному маршруту, не сказав ни слова после окончания недолгого, откровенного и откровенно странного рассказа. Её мысли заняты сыном.

Китон притихла сзади, зажимая одной рукой рану на груди Сантор, а другой – целлофановый пакетик. Она хранила его во внутреннем кармане, и только ей одной известно его содержимое. В глазах обеих девушек неживая пустота.

Бриггс вновь вспоминает об экспериментах над заключёнными, о которых ещё перед вылетом безмятежно разглагольствовали Томс и Кученок. Он никому не говорит, но догадывается, что все ответы – или хотя бы большинство из них – скрываются в документах, за которыми его сюда направили. Теперь он точно уверен, что это не просто бумажки.

Пока никто не раскрыл его роли в текущей миссии, – хотя и кажется, что в нынешних реалиях долго скрывать правду не получится, – Джозеф решает по-прежнему держать всё в тайне. По крайней мере, пока не появится обратной необходимости.

По гладкому выражению лица Герона нереально предположить, о чём он думает, но Бриггс знает, что Детектив точно так же, как и он сам, прикидывает их дальнейшую линию действия. Потому как первоначальная перечёркнута на корню.

Солдатам об этом прямо никто не говорил, но, разумеется, потери подразумевались. Тем не менее мало кто мог представить, что отряд лишится двенадцати человек из пятнадцати, включая двух пилотов, на самой первой точке их маршрута.

Одиннадцать. Конечно, одиннадцать человек – Сантор ещё дышит.

Джозеф быстро оглядывается назад, на бледное лицо Китон, и возвращает внимание к безжизненному серому пейзажу, проплывающему за окнами двигающейся машины.

Двенадцать.

После ещё одного спокойного часа в пути случается непредвиденное: машина трясётся сильнее обычного.

– Что происходит? Что-то сломалось? – спрашивает Китон.

– Может неровный участок, – предполагает Бриггс.

– Нет, – отвечает Альварез, судорожно осматривая панель приборов. – Дорогу мы бы и не заметили, а вот поломка возможна. Но я не вижу, чтобы что-то было нестабильно. Не понимаю...

– Взрыв мог повредить что-то, – говорит Китон. – Молодец, Джозеф!

– Если б я что-то взорвал, мы бы до сих пор стояли на том самом месте. В лучшем случае.

В салоне медленно поднимается градус паники, так как мало кому хочется оказаться в сломанном транспорте посреди Луны и без скафандров.

– Остановитесь.

Голос Детектива звучит мягко, но в то же время очень принудительно.

– Зачем? Если что-то сломалось, то уж лучше ехать пока едем, чтобы подобраться поближе...

– К тюрьме? Ваш вопрос «зачем?» уместнее здесь. Пешком мы и двадцати метров не пройдём, поэтому не важно, где мы застрянем. Пожалуйста, остановитесь.

Альварез слушается и останавливает вездеход. Тянется рукой, чтобы заглушить двигатели, но Джозеф её останавливает.

– Не надо.

Спустя несколько секунд все понимают, чего хотел добиться Детектив: становится ясно, что трясётся не луноход. Трясётся сама Луна.

– Подземные толчки, – говорит Герон.

– Лунотрясение? Но как? Я читала о них... Их сила не так велика, чтобы мы... – Китон беспокоится больше, чем от мысли о поломке их машины.

– Вообще-то, это не самое странное, – говорит Альварез. – Обычно такое на Луне случается крайне редко, но за последние двое суток это уже пятый или шестой случай. Мы списывали их на возможные взрывы. В свете случившегося, это вполне могло быть правдой. Но, пожалуй, да, они гораздо сильнее, чем должны быть.

– Такая частота и сила... Но ведь это невозможно?

– Как по-вашему, то, что мы видели на станции прибытия, возможно? – спрашивает Герон.

Китон открывает рот, но осекается на полуслове. Что она должна и, главное, что она может ответить? То, что видела она – точно нереально. А что видели другие?

Через минуту буйство почвы проходит. Вездеход продолжает свой путь. Больше никаких неожиданностей не предвидится.

– А вот теперь мы в заднице, – говорит Бриггс, озвучивая мысли всех пассажиров.

Оставив позади долгие километры и часы дороги, транспорт останавливается перед стенами Лунной тюрьмы, единственные ворота которой погребены под завалом, бывшим когда-то двумя высотными сторожевыми башнями.

Эпизод 6

Лунная тюрьма представляет из себя круглую крепость с прочными двойными стенами на границах и между отдельными секторами. Выполнены они из рекомендуемых сплавов для космических строений. Внутренние перегородки тянутся от внешних и впадают прямиком в Административную башню. А по периметру территории высятся оранжевые металлические столбы – генераторы мини-версии Купола Державина, использующегося на Земле. Местный купол также имитирует пригодную для жизни атмосферу и защищает поверхность от воздействия космического мусора и радиации.

Всего в тюрьме четыре сектора: A, B, C, D. Чем тяжелее преступление, тем дальше от начала алфавита помещается заключённый. Сектор D населяют приговорённые к смертной казни или нескольким пожизненным.

В каждом из изолированных секторов стоят отдельные помещения, служащие для многообразных целей: содержание и питание персонала, медблок, библиотеки, кинотеатры, даже церкви для различных религий и многие другие. Все строения соединены узкими проходами сообщения на случай неполадок с куполом. Тем же целям служит и внутренняя герметизация зданий, которая автоматически включается при отключении внешнего энергетического поля. Изолированными от остальных остаются только корпуса с заключёнными.

Некоторые функциональные здания, такие как медпункты и столовые, строятся в каждом секторе. Другие – в единичном числе. Например, гараж для транспорта базируется в секторе A, а спортивный комплекс для персонала – в секторе D.

Разделения на женщин и мужчин по секторам нет, все живут вместе. Но есть строгое ограничение по распределению внутри конкретных камер. Во избежание конфликтов и изнасилований. И учитывая, какие иногда попадаются дамы, ещё не понятно, кому из разных гендеров в таком случае не повезёт больше.

Обо всём этом (кроме пункта про изнасилование) Китон читала в рекламном буклетике ещё в детстве, но вряд ли она тогда могла представить, что когда-нибудь окажется перед картинкой с обложки в полный размер. Более того, она вообще никогда бы не подумала, что попадёт в ситуацию, когда ей очень сильно захочется на другую сторону грозных врат.

И тем не менее, это происходит здесь и сейчас.

Голова девушки рвётся, словно фейерверк в тесном герметичном аквариуме: сотни обжигающих осколков, которым не удаётся удалиться друг от друга. Мозг нагревается, что старенький компьютер. Он силится, но всё ещё не может полностью принять всё то, что произошло.

Это могло случиться в кино, книге, ещё чёрт знает где, но только не в жизни. И уж точно не с ней. С самым обычным человеком такое никогда не произойдёт.

Беспорядочные мысли возникают из яркого и одновременно с тем смутного чувства нереальности, в котором же и тухнут.

Она не могла видеть его.

Мёртвое тело она и Детектив Герон переложили за кресла, в некое подобие багажника. Это стоило Кристине героических моральных трудов, но кое-что ей пришлось понять: чтобы выжить, нужно двигаться дальше. Физически и умом.

Именно так поступают Артур и Джозеф, и им теперь всё ни почём. Бриггс снова успокоился после своего срыва. Герон как будто вообще ничего не заметил. На его лице сохраняется маска, надетая им ещё на Земле. Лет двадцать назад.

Мария Альварез тоже представляется женщиной крепкой. Весьма крупная и звучная, она перепачкана в грязи, саже и копоти. А ещё ругается, как заправский военрук. Хотя стоит отдать ей должное, грязные словечки она выискивает только в родном для неё языке.

Ну и мёртвая девушка в багажнике также проявляет чудеса спокойствия.

Паниковать в такой компании – значит выставить себя как минимум глупо. А Китон очень не хочет выглядеть глупой. Она не для этого искала приключения, чтобы играть в них проходную дурочку. Тем более, что такие долго не живут и в менее опасных сценариях. На её же пятую точку выпало что-то невообразимое.

Следовательно, нужно выдать идею. Показать спокойствие и рассудительность. Проявить смекалку в предположении, как миновать завал и попасть внутрь.

– Может объедем?

Господи. Даже Альварез смотрит на Китон как на глупого ребёнка.

Вездеход стоит в пятидесяти метрах от места, где когда-то располагался единственный вход в Лунную тюрьму. Сторожевые башни, стоявшие по его бокам, ныне разрушены. Их останки накрывают ворота и, насколько можно судить, узкий пятиметровый проездной коридор за ними, а некоторые особенно крупные камни валяются перед въездом и не позволяют машине хотя бы просто приблизиться к нему.

Не считая наивного предложения девчонки, за пять минут топтания на месте никто ничего не предложил.

Гранат у Джозефа больше нет. А если и были бы, вряд ли трюк с рокет-джампом удалось бы повторить – неприступные стены тюрьмы в высоту побеждают портовые. Не говоря уже о куполе, продолжающем их.

Разобрать завал они тоже не успеют. Об этом глупо и думать, но картинка в голове Джозефа при этих мыслях возникает забавная. На его взгляд.

Попытаться пробиться насквозь? Только ускорить свою смерть.

– Шахты, – наконец говорит Детектив.

Все, кроме Альварез, оборачиваются на Герона с вопросительными лицами.

– Изначально Лунный лагерь вмещал несколько сотен самых отпетых преступников мира. Их посылали сюда для работы на раскопках, чтобы найти что-нибудь полезное в глубинах спутника. Когда они ничего не обнаружили, правительство поняло, что незачем гадить в жилой комнате, особенно если по соседству есть нежилая. Вот сюда и прислали вообще всю чернь Земли, сотворив из Луны единственную тюрьму в мире. Однако работы в шахтах не остановили, и поныне это не последний труд для узников. Так где они находятся?

– Практически под самой крепостью. Немного южнее, если ориентироваться по схемам – отвечает Альварез. Глаза женщины расширяются, что говорит об разгадывании очевидности нового плана.

– Там мы и войдём. Заключённых же не пешком водят?

– Нет. Туда ведёт грузовой лифт.

– Значит, решено.

Бриггс уважительным взглядом смотрит на Герона. Всё же он недооценивал Детектива. В разведку, конечно, с этой вечно включенной гирляндой всё равно не сходишь – сразу заметят. Но что касается находчивости – её Артуру не занимать. В следующую секунду это бесит Джозефа ещё сильнее.

Он ведь тоже знает про шахты.

А затем Джозеф понимает, что идея-то ему и вовсе не по душе. В тоннелях постоянно кипит работа.

Много людей.

Темно.

Тесно.

В общем всё, чего бы им сейчас лучше избегать.

– А как мы попадём в сами шахты? – детский вопрос Китон в данной ситуации заставляет задуматься даже Герона.

Объехать тюрьму удаётся меньше, чем за час. На другой её стороне всё точно такое же, только ворота не завалены. Никаких ворот попросту нет.

Затем вездеход движется в направлении от стен, а минут через пятнадцать останавливается.

– Где-то здесь, – говорит Альварез.

– Прямо под нами? – спрашивает Китон.

– Приблизительно.

Джозеф не принимает участия в беседе. Во-первых, жужжание в левом ухе после взрыва хотя и сбавило громкость, но до сих пор никуда не делось, продолжая монотонно доставать мужчину.

А во-вторых, план ему совсем не нравится. Ему не нравится первая часть, отвечающая за проникновение в шахты. Ему не нравится вторая часть – путешествие по этим самым пещерам, пусть и в бронированном транспорте. И только третья часть этого безумия выгодно выделяет его среди остальных. Более того, она делает план исключительным, так как ни один другой не предусматривает удачного проникновения за стены тюрьмы.

А значит, нет смысла спорить. Нужно делать. Хотя поддерживать разговором компанию, решившую самоубиться, Джозефа точно никто не заставит.

– Это сработает?

– Если Альварез права насчёт глубины, то в теории всей мощности ЭНУ хватит. Не знаю, будет ли она способна на что-то после этого, но ведь мы последовательны в проблемах и их решениях. Так, Бриггс?

– Ага.

– А если я ошиблась? – спрашивает Альварез.

– Тогда нам нужно найти несколько лопат, чтобы вручную пробиться через потолок в тоннели. И скафандры. И очень много времени. В общем, надеюсь, вы не ошиблись.

– Вы когда-нибудь делали нечто подобное? – Китон волнуется.

– Доводилось ли мне включать ЭНУ на всю мощь или пробивал ли я когда-нибудь десять метров камня? Нет. Ни то, ни другое, – отвечает Герон. – Зато, надеюсь, в следующий раз я смогу ответить утвердительно.

Простая попытка Детектива в юмор немного разряжает обстановку. Китон улыбается в ответ на его собственную, нарочито вежливую улыбку.

В этот момент Джозефу не по себе. Он чувствует так называемый «эффект зловещей долины» – теории, которая говорит о чём-то, что выглядит как человек, но при этом не соответствует ему в каких-то мелких, порой незначительных деталях. Такой диссонанс в образе пробуждает чувство страха и дискомфорта. Так некоторые люди боятся клоунов, манекенов, человекоподобных роботов или деревянных скульптур в сумерках парка.

Ни для кого не секрет, что Детективы после перекодирования мозга лишаются большей части эмоций, поэтому каждое их подмигивание, удивление или даже ужас – всего лишь имитация, симуляция их собственных бывших чувств. Стоит ли говорить, что чаще всего это весьма жутко, в том числе, когда дело касается чего-то светлого. Например, улыбки.

Но похоже, Китон искренно рада встрече с Героном. Детская мечта? Может она тоже хотела стать Детективом, и теперь жалеет, что её желание уже никогда не осуществится?

Да в общем-то, и чёрт с ней. Её дело. Джозефа это не трогает. Пусть она выживет здесь – после миссии они разойдутся как в море корабли.

Остаётся лишь выполнить эту самую миссию.

– Все готовы?

Мария, Кристина и Джозеф проверяют ремни, которыми они пристёгнуты к креслам. Очень скоро они вопьются в их тела со всей силы, пусть и в целях выживания.

– Так точно.

– Да.

Джозеф ограничивается кивком.

– Тогда, Альварез, прошу вас. Можем начинать, как только я скажу.

«По крайней мере, смерть будет красивой», – думает Джозеф.

Он не отрывает глаз от зеркала заднего вида, в котором отражается набирающее силу фиолетовое сияние, пульсирующим светом исходящее от левой руки Детектива. Вернее, от его оружия-перчатки. К этим краскам слабым оттенком добавляется и свечение «луча» в крови Герона, которое тоже становится всё более насыщенным. Если отвлечься от цели этого действа, то всё не так уж страшно и очень красиво.

Длится это недолго, и уже около десяти-пятнадцати секунд спустя свет полностью заливает внутренности вездехода, выжигая глаза и заставляя всех, кроме Артура, отвернуться от источника. Детектив наклоняется вниз.

Как вдруг фиолетовый свет гаснет.

– Сейчас, – говорит Детектив.

Все присутствующие делают глубокий вдох и начинают размеренно выдыхать. Женщина-водитель жмёт на обе кнопки, отвечающие за внутреннюю и внешнюю двери нижнего салонного люка.

Конечно, конструкторы лунного автомобиля следовали технике безопасности и вшили в его бортовой компьютер ограничитель, запрещающий открывать одну из дверей люка, пока не закрыта вторая. Так что предварительно Детективу с помощью своей перчатки пришлось взломать и немного изменить отношение машины к встроенным предустановкам.

Поэтому в тот же миг, когда руки Альварез опустились на кнопки, самый сильный порыв ветра, который только доводилось испытывать людям, вырывает из салона весь кислород. Вслед за ним летит и мелкий мусор, и покорёженные взрывом жалкие останки механического крана-руки для взятия пород. На панели приборов огромными красными буквами мигает надпись, видеть которую без скафандров не очень хочется.

«РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ».

Выдох становится рваным, непредсказуемым.

Ремни безопасности давят на тела пассажиров, удерживая их на местах. Рука Герона, находившаяся ближе всего к люку, моментально вырывается наружу, и, кажется, отрывается. Но Джозеф подозревает, что прижатое к полу тело Детектива выдержит такую нагрузку. Какое-то время.

Затем под машиной сверкает короткая, но очень яркая вспышка. Детектив не без труда возвращает левую руку в салон, а правой стучит по плечу Альварез. Дважды ей намекать не приходится, и она сразу же тянется к заветным кнопкам и закрывает люк.

Всё прекращается так быстро, что каждый из свидетелей, при желании, мог бы счесть произошедшее иллюзией, двадцать пятым кадром. На полное действо уходит от силы три-четыре секунды, а единственным доказательством реальности случившегося служит перчатка Детектива, которая потрескивает и искрит.

Наплевав на то, что она обжигает ему руку, он снимает её неторопливо. Словно с уважением.

Псих.

Ресурсы в лёгких уже почти кончились, но вдыхать всё ещё нельзя.

Джозеф видит, как на приборной панели начинается отсчёт, подтверждающий герметизацию. Проценты бегут мучительно долго. Но хуже всего то, что кажется, будто у них ничего не получилось.

Однако горевать и разрабатывать новый план не приходится. Уже через долю мгновения начинается сильнейшее лунотрясение, по своей амплитуде многократно превосходящее прошлое. Джозефу требуется совсем немного времени, чтобы понять, что на этот раз трясётся не вся Луна, а только некоторая её часть с вездеходом в центре. А спустя ещё секунду реголит под ними проваливается, утягивая вместе с собой и транспорт с преимущественно живыми пассажирами.

Несколько сменяющих друг друга статичных кадров хаоса и неразберихи между вспышками салонного света.

Неприятное чувство неконтролируемого полёта. Так дедушка Джозефа называл падение.

Шахты встречают гостей добродушным, крепким ударом о дно пещеры и дружеским похлопыванием пылью и камнями по плечам луномобиля.

«ГЕРМЕТИЗАЦИЯ = ОК» – Джозеф читает раздвоившиеся показания зелёной лампочки на раздвоившейся приборной панели.

Две Альварез потирают разбитые о два руля лбы. Две Китон издают один стон. Два Герона внимательно и спокойно оглядывают новый вид за окнами.

Получилось. Похоже, даже без жертв.

Все живые на борту делают долгожданный вдох.

Придя в себя и оценив ситуацию, отряд приходит к единому логичному и достоверному выводу: им удалось пробиться на самый верхний уровень раскопок. Если условно считать его первым, то грузовой лифт, ведущий в тюрьму, находится приблизительно на третьем.

Следующие двадцать минут луноход медленно и аккуратно спускается всё глубже и глубже под Луну. По узким и темным проходам, совершенно не предназначенным для какого-либо транспорта. Не раз стены пещер кусали и царапали машину за железные бока, создавая иллюзию, что вот в этом-то коридоре приключения и закончатся. Но все иллюзии каждый раз остаются позади.

Все, кроме одной.

Случившееся в порту – весьма реально. И не единично.

Об этом говорят куски плоти, невнятные ошмётки, разорванные скафандры и грубые стены, пропитанные кровью. Всё это с ненужной регулярностью выхватывается из черноты тоннелей не к ситуации ярким светом фар.

Из салона всё такое нереальное, далёкое.

Пассажиры осматривают проплывающие мимо следы отвратительной бойни, словно туристы во время экскурсии на автобусе. Но уже вскоре каждый понимает, что ничего хорошего им за этими окнами не покажут.

Первым отворачивается Герон. Его примеру следует Китон, а за ней и Бриггс.

– Где они? Те, кто это сделал? – спрашивает девушка.

– Importa una mierda. Главное, чтобы подальше от нас, – отвечает Альварез.

Женщине приходится не спускать глаз с чужих внутренностей, чтобы не разбить машину и вывести их отсюда. И все ей за это благодарны, хотя вида, конечно, никто не подаёт.

Каждый проводит минуты затишья по-своему.

Альварез не может позволить себе такую роскошь, как отвлечься от дороги. Она сосредоточенно движет их судно к спасению, стараясь не думать о том, что на самом деле впереди всё гораздо хуже, чем сейчас.

Китон украдкой разглядывает Герона. Его ЭНУ перестало подавать уже и признаки агонии, так что теперь покоится на его колене. После потери своего плаща, мужчина облачён только в бежевую рубашку и брюки на подтяжках – классический образ детективов прошлого века. Возможно, именно за необъяснимую любовь к такой одежде их и стали так именовать. Девушка знает, что это не совсем верно.

Сам Детектив сидит с закрытыми глазами. Только бесчувственное существо может спать в такой ситуации.

Артур Герон спит.

Джозеф Бриггс не может перестать думать о возможных экспериментах над заключёнными, и к чему это привело.

Он думает о творящемся вокруг кошмаре, в котором он мог и не принимать участие, если бы был умнее на Земле.

Он думает о Сундаре. Смог ли он выжить в этом бардаке? И если да, то сможет ли Джозеф найти его и поправить это недоразумение?

Он думает о своей семье. О том, что видел их на крыше ангара. И о том, что сейчас это видение кажется ему куда реальнее, чем тогда.

Сможет ли выжить сам Джозеф?

Или нужно сдаться и присоединиться к любимым?

Стремясь уйти от шквала навязчивых и пропащих мыслей, Джозеф решает провести время с пользой и, возможно, пополнить их скудные припасы.

Он осматривает бессчётное количество ящиков на бардачке, двери и под крышей. Кроме крестовой отвёртки, пары тюбиков различного ремонтного назначения, старого контейнера из-под еды и грязных рабочих перчаток мужчина не обнаруживает ничего интересного. Если всё перечисленное можно таким назвать.

Захлопнув последний верхний отсек, Джозеф переводит взгляд вниз и замечает в сидении под собой импровизированный кармашек, который был создан благодаря слегка отклеившемуся лоскуту кожи. Оттянув его край, мужчина видит пожелтевший, замызганный лист бумаги, сложенный в два раза. Бриггс достаёт находку на свет и разворачивает её, обнаружив внутри два разных почерка.

– Привет тому, кто это найдёт. Подозреваю, что ты мой сменщик (сменщица?) Эта работа просто пиз очень скучная, а мой водитель, кажется, глухонемой. Тупой так точно. В общем, я подумал, что было бы здорово иметь друга по переписке. 12-ти часов вполне хватит, чтобы поработать, и подумать, что рассказать. Например, сегодня мы ездили в P6, забирать старые сейсмические маяки. Приказ Директора: расставить оборудование на широкой территории для сбора данных по этим странным лунотрясениям. Расставили. Вот.

– Николай, 2 смена.

– Привет, Николай. Это Ульрих. Тебе не повезло, у тебя сменщик. Не сменщица. Приятно познакомиться. Понимаю твои чувства по поводу напарника. Мне кажется, они у нас из одной лаборатории. Хотя лучше бы мой был глухонемым. Столько раз слово «сиськи» я не слышал ни в одной похабной комедии. И это с учётом пересмотров. А я смотрел все части «Земного пирога». Сегодня ездили за показаниями маяков, что ты устанавливал на той неделе. Иронично, но во время работы случилась ещё одна тряска. Мне горестно тебе сообщать, но часть установленных тобой устройств – сломаны. Крепись. Да, я знаю, тебе похрен. Мне тоже.

– Ульрих, 1 смена.

– Ох, слава богу. Я думал, на том конце меня сочтут за идиота. Переписываемся в одной машине, живя в одних казармах. Это же не розыгрыш? Джесси, это точно не ты? Если я узнаю, что это ты так угораешь надо мной, я нассу тебе в стакан. Ульрих, если это всё-таки ты, то не бойся, я не такой. И никогда бы так не поступил. Кстати, можем как-нибудь пропустить бокал пива? Я думаю, нам как двум инженерам есть на что пожаловаться друг другу. БЕЗ ГОМОПОБУЖДЕНИЙ.

P.S. О, нет! Только не мои маяки, мои деточки! Ха-ха.

– Николай, 2 с.

– В смысле, БЕЗ? Шучу. Надеюсь, о настоящих детях ты всё-таки сердечнее переживаешь. Насчёт твоего предложения – я не против, но ответь: я не успел тебя чем-то обидеть? В любом случае, позволь МНЕ заказать нам выпивку. Кстати, раз уж мы оба инженеры, то я уверен, что ты справишься кое с чем. Потому что я бы справился (но мне лень, и смена заканчивается) – можешь смазать нашу дверь, ок? А то всё так здорово выглядит, но скрипит, как умирающий миксер. Как-то не футуристично, не находишь? Масло кинул в бардачок.

– Ульрих, 1 с.

– Ок, не вопрос. Если не забуду. В последние дни с этим могут возникнуть проблемы. Слышал про Азию? Говорят, совсем всё хреново. Как думаешь, что это? Ещё до меня дошли слухи, что через пару-тройку дней порт могут закрыть. Некоторые уже смываются, может и нам пора?

P.S. Моё предложение о пиве всё ещё в силе. Правда, теперь не знаю, когда и где. Жду твоих предложений, которых ты так и не дал.

– Николай, 2 с.

И на этом всё. Джозеф тщательно изучает заначку в сидении, но продолжения переписки не существует. Джозеф сворачивает бумагу и бережно запихивает её обратно.

Пусть будет там, где должна быть.

Вездеход продолжает движение в тёмных мясных декорациях.

– Как они всё это вырыли? Динамит? – спрашивает Китон на заднем сидении, всматриваясь в окно.

– Не думаю, – отвечает Герон. – Есть более подходящее для этого оборудование. И бесплатная рабочая сила, конечно.

Последние двадцать минут дорога не виляет вверх-вниз, ограничиваясь развилками и поворотами в одной плоскости. Коридоры для движения становятся всё просторнее и светлее, а следы побоища всё менее ужасны. Альварез даже выключает фары, чтобы перевести всю доступную энергию в мотор-колёса и набрать скорость.

У Джозефа и остальных складывается впечатление, что всё не так уж и плохо, а дальше и вовсе будет только лучше. Но первое впечатление редко когда перерастает в уверенность. Особенно, когда уверенные доказательства предоставляет сторона, противоположная первому впечатлению.

Вездеход резко останавливается.

Пассажирам кажется, что на их пути возник завал, который рано или поздно стоило ожидать в узких тоннелях шахт. Но когда камни начинают шевелиться, теория об обрушении отрицается.

Все вглядываются сквозь лобовое стекло в едва освещаемую тьму и неясные движения теней, напоминающие людские мучения. Рот Китон открывается в безмолвном изумлении и, похоже, независимо от неё. Джозеф тихо интересуется с чем они встретились, абсолютно не стесняясь в выражениях.

– Осторожно дай задний ход. И не включай свет.

Логичный приказ Детектива звучит чётко, беспрекословно.

И слишком поздно.

Рука Альварез уже дёргает рычаг, заставляющий энергию преобразовываться в свет, и её хозяйка тут же об этом жалеет.

В узком коридоре в каких-то пяти метрах перед обшарпанным луномобилем из тьмы выхватываются кошмарные создания, с которыми военные уже успели познакомиться сразу после прибытия на Луну.

Отдалённо напоминающие людей, с чересчур красной влажной кожей, которая плавится будто воск, местные существа отличаются от портовых лишь тем, что облачены в рабочие скафандры. Шлемы целые, хотя и заплёваны с внутренней стороны, а перчатки перепачканы в засохшей багровой жидкости.

Пасти в техногенных забралах открываются необычайно широко, испещряя лица разъярёнными гримасами. Но звука нет. И от этого картина ещё более жуткая.

Внимание Джозефа привлекают чудища, недвижимо валяющиеся в ногах остальных. У некоторых скафандры разодраны в различных местах, у других разбиты шлемы, но итог кажется очевидным: гады задохнулись.

Живые же твари будто застигнуты врасплох, но им требуется всего несколько секунд, чтобы со всей возможной лютостью броситься на металлическую добычу. Ширины и высоты коридора не хватает, чтобы обогнуть транспорт со всех сторон, и волна буйства ударяет только в лоб и передние двери. Чудовища бьют по обшивке, пытаясь порвать её, вырвать внутренности, достать пассажиров и сделать с ними тоже самое, что сделали с остальными. Их количество так велико и неугомонно, что прибывающие монстры лезут прямиком на первые ряды.

Джозеф видит вокруг себя лишь десятки пожираемых гневом лиц, и в то же время целые сотни перчаток. Они бьют кулаками по окнам, бьют аж головами. У двух или трёх существ от подобных ударов разбиваются стёкла на шлемах, и они лениво успокаиваются, выдыхая с уходящей злобой и жизнь.

Альварез пытается завести вездеход, но – как и подобает надёжной технике в самый неподходящий момент – ничего не работает.

И всё это в полной наружной немоте.

Внутри стоят крики. Все, за исключением Герона, думают, что невнятные вопли заставят машину послушаться. На самом деле, никто, за исключением Герона, не думает в этот момент в принципе.

Впрочем, его мысли тоже мало чем могут помочь. Если их судно не решится пойти им на встречу, никакой план Детектива их не спасёт.

Разве что самоубийство, пока эти мрази не пробрались в салон. Но это идея Джозефа. И он сам от неё пока не в восторге.

Внезапно Китон замолкает и кладёт руки на плечи Альварез.

– Успокойтесь, Мария. Вы нас не угробите. Время есть, нужно просто завести эту малышку.

Невообразимо, но такой подход действует на всех. Альварез перестаёт материться на испанском в адрес вездехода. Джозеф перестаёт материться в адрес вообще всех. Артур смотрит на девушку взглядом, которым старый учитель одаряет безнадёжного ученика во время его первого успеха.

– Паника во время происшествия способна принести больший вред, чем само происшествие, – говорит Китон.

Альварез выдыхает и замирает, а затем спокойно удерживает кнопку запуска двигателя.

Свет гаснет. Железный зверь издаёт предупреждающий короткий рык, после чего грозно заливается яркими огнями фар и, продолжая рычать, начинает движение вперёд, размазывая нападающих между внешней броней машины и стенами пещер. Монстры, оказавшиеся на крыше, планомерно становятся цветным украшением потолка в тоннелях.

Луномобиль медленно, но верно продвигается дальше, прорубаясь сквозь отвратительную толпу, превращающуюся в не менее отвратительную краску. Кости перемалываются в колёсах, скафандры рвутся и трещат. Сонмы чудовищ погибают чудовищнейшим образом.

И по-прежнему в салоне не слышно ни единого звука снаружи.

– Mierda!

– Ценю твою заботу о нас, Альварез, но на задних рядах нас могут не понять! Ребята, это полная жопа!

– Вообще-то, я сказала «дерьмо»!

– Вообще-то, я тебя не переводил! Это исключительно мои собственные эмоции! Ох!

В этот миг в боковое стекло Джозефа, как из гидранта, сильным напором прыснула кровь. Похоже, у одного из уродов поднялось давление.

Джозеф вновь ругает себя за неуместное чувство юмора, которое проявляет себя в самые неподходящие для этого моменты. К тому же, шутка про давление кажется ему взятой из какого-то дурацкого фильма. Впрочем, ситуация в целом не далеко ушла оттуда же. Не считая поражающей реалистичности.

– Они когда-нибудь закончатся? – спрашивает Китон.

– Боже, надеюсь, что нет, – отвечает Джозеф. – Это мне теперь всё больше напоминает безумный аттракцион.

В какой-то момент Джозефу чудится, что ему действительно весело. Они мчатся на разваливающейся повозке во время сильной тряски. Вокруг лопаются шары с цветной жидкостью, и вот он уже маленький мальчишка на ежегодной ярмарке. Смеётся, и не знает, что прямо сейчас в его семье происходят очень недобрые дела.

А что, если это повторяется?

Чушь. Нет у него больше семьи. И скоро он об этом поговорит с виновником.

Внезапно Джозефа осеняет, и он начинает приглядываться к мелькающим за окнами головам. Лицами назвать то, куда он пытается всмотреться, уже очень сложно.

Картинка видится замыленной из-за суматохи, творящейся с другой стороны. Большую часть и вовсе не видно из-под заливающей стёкла крови, желчи и огрызков плоти.

Но самое главное, что он вроде бы не встречает того, кого ищет. И это хорошо.

Как вдруг мужчина совершенно отчётливо видит лицо красивой женщины. Оно ни худое, ни пухлое. Улыбается. Приятная ямочка на правой щеке. Она не накрашена и всё равно умудряется выглядеть великолепно. Лёгкая россыпь веснушек. Каштановые волосы пострижены под каре и обрамляют красивые скулы.

Последний раз Джозеф видел лицо жены так близко ещё в прошлой жизни. Ведь даже в кошмарах перспектива его зрения находится очень далеко от семьи.

Где он сам и был в действительности.

Уже через миг голова Елены так же, как и все прочие, размазывается кровавым следом вдоль пассажирской двери Джозефа. Так же, как и все прочие, беспощадно и омерзительно.

Но следом появляется ещё одна бывшая жена Бриггса. Её постигает та же участь.

Потом ещё и ещё. Лица Елены возникают, проскальзывают и умирают перед Джозефом одна за одной, вызывая у старого солдата приступ острой паники и бессилия. И искренних слёз. Никто в машине не замечает этого в том бардаке, что творится кругом. Надрывный шум мотор-колёс заглушает истерические щелчки золотой зажигалки Бриггса.

Альварез пытается не утонуть в живой волне. Детектив думает о чём-то отстранённом. Возможно, вообще не связанном с текущим положением дел. Китон трясётся с закрытыми глазами.

Джозеф вжимается в кресло, держась за него побледневшей свободной рукой. В глубине души он кричит себе, заставляет закрыть глаза, отвернуться. Хочет, чтобы всё закончилось.

Но продолжает смотреть, как громадный вездеход давит десятки Елен.

А затем всё прекращается.

Луноход оставляет позади «Тоннели любви» и оказывается в большом зале, из которого в разных направлениях уходят тёмные зияющие дыры. Это место будто некое лобби: сюда привозят заключённых из тюрьмы и направляют на определённый участок работы.

С противоположной стороны выжившие находят цель своей поездки – высокие и непоколебимые стальные двери грузового подъёмника.

Отчего-то открытые.

Машина стоит на месте, издавая холостой рёв. Её временные обитатели внимательно вглядываются в яркое пространство лифта, пытаясь сосчитать сколько там тварей.

Из-за всего, что случилось до этого момента, им как-то слабо верится в явный факт: за стальными дверями всего одна тень. Низкая, будто детская. И она почему-то машет им. Слишком приветственно и не угрожающе.

Спустя минуту в нерешительности, Альварез заводит транспорт в кабину подъёмника.

Оказавшись внутри, ставни за ними закрываются. По всей видимости, отряд с Земли своим попаданием внутрь обязан именно новому юному знакомому, который управляет лифтом со встроенного пульта управления. Однако разглядеть человека в скафандре за бортом всё ещё не удаётся из-за обилия ярких красок на окнах машины.

Лампы кабины, светящие неумеренно белым светом, меняют раскраску на пульсирующую красную, что свидетельствует о начавшейся процедуре очистки и герметизации. Когда свет вновь становится нейтральным, человек снаружи показывает Марии большой палец.

Наконец, спустя долгие часы тряски и сидения на месте, они выйдут из тесной клетки, ставшей для них безопасным уголком.

Почти все двери их дома на колёсах открываются мягко, будто и не было никакой мясорубки. Только дверь Джозефа скрипит, как старая калитка. Как умирающий миксер.

Покинув салон вездехода, все четверо тут же жалеют об этом.

Дело в том, что находясь внутри, пассажиры были лишены двух чувств внешнего мира: обоняния и слуха. И если снаружи в лифте становится слышно лишь тихое скрежетание подъёмного механизма, то парфюм сотен свежих останков набрасывается на неготовых к нему людей с пятикратной силой.

Китон сразу не выдерживает, хотя и успевает сделать несколько шагов в сторону, чтобы избавиться от последнего содержимого желудка. Альварез тоже отбегает от источника, но её успехи оказываются немногим крепче, чем у молодого солдата.

Но всё же особенно отвратительно сильная вонь лижет нос и щёки Детектива с его сверхчутким восприятием. Несмотря на то, что он старается не подавать вида, все понимают, что даётся ему это с великим трудом. Что-то не чуждое и человеческое в нём всё же остаётся.

Джозефу даже немного жаль Артура в этой ситуации.

Сам Джозеф токсичного букета почти не чувствует. Его организм будто отрезан, занят другим. Мужчина весь мокрый от пережитого. В горле сухо.

Сейчас бы выпить.

Он не винит себя за эти мысли. Обычно он нажирается до беспамятства и в более светлые деньки. Текущий же к таким явно не относится. Да и как ещё забыть увиденное? Или хотя бы на время не думать о нём.

– Эй, сюда! – голос ребёнка доносится из дальнего угла площадки и совсем не кажется детским.

Лифтёр уже снял шлем скафандра и предстал в своём истинном обличье. Карлик, не больше метра двадцати. На вид ему не меньше сорока. Слегка заросшая голова. Рыжие, частыми местами поседевшие, грязные волосы. Худое, острое лицо. При этом с неявными добрыми чертами. Неровная недлинная щетина того же цвета, что и причёска. Картофельный нос. И ярко-зелёные глаза, полные жизни и решительно не вяжущиеся с обстановкой вокруг.

– Вы не представляете, как я рад видеть живые лица, ха-ха! – говорит мужчина. – А вы кто? Тоже заключённые? Вот я – да! Ха-ха! Павел Сихов! Слыхали? Иногда мне разрешают вести собственный подкаст по интеркому в моём блоке.

Павел протягивает им свою ладошку в перчатке скафандра. В таких же, только больших размеров, работают узники в шахтах. Странно, что никто из новоприбывших сразу не обратил на это внимания, учитывая сколько бывших заключённых они только что подавили.

Солдат, инженер связи и главный лунный инженер заметно напрягаются.

– Эй, вы чего? Из-за русского акцента? – спрашивает Павел.

На его лице гуляет глуповатая улыбка, дающая основания предполагать, что с его рассудком возможны некоторые проблемки. Псих, проще говоря.

Внезапно Детектив пожимает маленькую руку Павла.

– Артур.

– Артур! Очень красивое имя! Арту-у-у-р. Артур! Король?

– Детектив.

– Слыхал я о вас. Хорошие вы ребята, уж я-то знаю. Хотя многие считают меня психом. Приятно познакомиться, ха-ха!

До Джозефа доходит, почему они даже не взглянули на форму Сихова: она не важна. Теперь нет инженеров, преступников, охранников и всех остальных. Теперь есть только люди и кошмарные твари.

И он чертовски рад встретить человека. Пусть тот и на своей волне.

– Так что ты здесь делаешь, Павел? – спрашивает Детектив.

– Ясно что – прячусь! Ха-ха! И вам бы советовал! Вы, когда сюда ехали, не заметили что ли ничего странного?

– Ты про тех красавчиков, что пытаются разорвать всех и каждого голыми руками? – спрашивает Джозеф. – Так, парочка попалась. Хотели помыть нам машину, – мужчина кивает в сторону вездехода.

– Ха-ха! Я называю их жарами. Потому что они, как бы это...

– Страдают от чересчур повышенной температуры?

– Ага! Жаркие! Ха-ха!

– Жары. Уж лучше так, чем Жевуны, – говорит Джозеф.

– Но как такое возможно? Что способно поднимать такую температуру тела и в то же время поддерживать в нём жизнь? – спрашивает Китон. Либо вопрос не даёт ей покоя, либо она спешно переводит тему от детской литературы.

– А разве это важно, дочка? – отвечает вопросом Павел, почесав себе затылок. – Спроси то, что гораздо важнее.

– Это заразно? – спрашивает Джозеф.

– Ещё лучше! Весь наш город – тюрьма, то бишь – превратился в этих гадов. Сам-то как думаешь, заразно?

– Как это передаётся? – спрашивает Детектив.

– Я не знаю всех способов, но чего точно лучше избегать, так это попадания напрямую в кровь. Укусы, царапины...

– Как зомби? – спрашивает Китон. – Чёрт, очередные зомби? Теперь в космосе?

– Нет-нет! – Павел секунду думает, – да. Что-то есть. Ха-ха!

Китон выражается. С минуту в лифте слышно лишь мерное гудение подъёмного механизма.

– Mierda, – неожиданно говорит Альварез. – Я не знаю, что это за hijos de perras, эти ваши зомби, как к ним присоединиться и чего вообще они хотят, но я знаю, что нам нужно двигаться дальше. Где-то там мой сын. А у вас задание, если вы его ещё выполняете. Так что нет ли разницы, кого убивать, если они умирают ничуть не хуже простого человека? А этот loco пускай прячется здесь и дальше, если хочет.

– Ох, золотая моя, зачем так говорить? Я может и сижу в этой тюрьме по собственной воле, но это ещё не делает меня психом! Ха-ха!

Альварез закатывает глаза и отворачивается.

– В любом случае, одному было безопаснее здесь. Внизу чудовища, вверху чудовища. Но теперь нас много! А у меня больше нет еды. Ха-ха! Как хотите, но я с вами. Правда, эту грязную малышку, – малыш показывает на вездеход, – придётся оставить. Хватит с нас одной, – Павел подмигивает Марии. – Транспорт дальше не пройдёт, уж я-то знаю.

– Я к нему в любом случае больше не смогу подойти, – говорит Джозеф, зажав нос.

– А как же Сантор? – спрашивает Китон. – Её нужно вытащить оттуда!

– Для чего?

– В смысле? Она не может остаться... там. Она достойна лучшего финала. Они все были достойны лучшего... И у нас есть шанс отдать почести ребятам в её лице!

– Рядовая Китон, не хочу показаться бестактным, но, – голос Детектива холоден, – безрезультатные действия – бессмысленны. Проявление чувств никак нам не поможет. Но потратит время, которое в нынешних реалиях тратить нельзя. Его и так уже достаточно ушло на мою речь.

На этих словах Артур подаёт сигнал о выдвижении.

– Он прав, малышка, – говорит Джозеф, проходя мимо Китон. – Идём.

– Я – солдат, – твёрдо, но тихо отвечает девушка.

Бросив прощальный взгляд на последнее захоронение своей новой подруги, Китон чувствует на теле противные мурашки от беспомощности и ненависти к себе. И идёт за остальными.

Отголоски вони набирают обороты в замкнутом помещении. Мёртвая плоть остаётся гнить внутри гниющего снаружи металла.

Переодевшись, Павел предстаёт перед людьми в одежде, которая завершает его образ, карлику совсем не подходящий. Оранжевый комбинезон, подвёрнутый несколько раз в рукавах и штанинах, с нашитыми на левую грудь и правое бедро буквами «C».

Интересно, что скафандр его размера нашёлся, а форма нет. Это допускает прилёт на Луну детей. На экскурсию, или отпрыски какого-нибудь рабочего захотят посмотреть на работу родителя. Но сажать младенцев в тюрьму – что ж, до этого мы ещё не докатились.

От просторной, но набитой различными мрачными ящиками площадки, куда их поднял лифт, ещё выше уходят несколько широких ступеней. Как рассказал их новый попутчик, лестницы ведут каждая в отдельный сектор тюрьмы, и служат для передвижения заключённых на работу и обратно. Вот только три из четырёх проходов в настоящий момент забиты всяким хламом и мусором, поэтому выбирать спасённому отряду спасения не приходится.

Подъём по лестнице оказывается длительным, около десяти минут. А наградой за него служит не совсем то, что любой из них хотел бы получить.

– Добро пожаловать в сектор D, – говорит наверху Павел. – Здесь и до всей этой хрени было хреново, ха-ха!

Эпизод 7

Из-за тёмного неба над головой и незначительной освещённости улиц у идущих людей складывается ощущение постоянного господства сумерек.

Сектор D дарит впечатление, будто бы он абсолютно пуст. Не слышно криков, драк, переговоров, да и какой-либо жизнедеятельности в целом. Если поведение жаров вообще подходит под значение этого слова.

Позади уже оставлена главная раздевалка, куда поднялся отряд от лифта, несколько узких улочек, заваленных телами, их частями и дымом, и медицинский блок. Последний, как ни странно, был стерильно чист, что кажется нереальным в условиях кровавого ужаса. Тем не менее, факт. И везде тишина.

Сплошная тишина.

Такой же политики какое-то время придерживается и группа Герона. Но затем Сихов, как почему-то и ожидалось, не выдерживает.

Он ковыляет где-то позади основной группы. Сперва тихо, но достаточно скоро повысив голос, он полный чувств и эмоций, активно жестикулируя, рассказывает, что если бы все люди мира, всех времён и народов, выкопали одну яму, куда смогли бы скинуть всё своё невезение, то именно он, Павел, случайно бы в неё свалился, читая в телефоне сообщение об увольнении.

Историям, так или иначе связанным с тем, что Павлу где-то не повезло, нет ни конца, ни края. Он поведал и о юношеских романтических делах, и об ответственных экзаменах в университетах, и о просто дебильных случайностях просто на улице. Чёрт, да он даже родился не таким как все.

На замечание о том, что для такого неудачливого человека, каким он себя описывает, он неплохо держится в разверзшейся на Луне геенне, Сихов смеётся. Он говорит, что если бы не ненависть фортуны, всего этого вообще бы не случилось. Можно сказать, что это он погубил спутник и большую часть обитателей.

А вот своим выживанием он обязан исключительно смелости, выдержке, навыкам, данными ему от природы русских корней. Со слов Павла, его попадание в тюрьму – также следствие глупого стечения обстоятельств, а не злого умысла. Впрочем, он понимает, что так говорят почти все преступники. Но доказать истинность своих слов Сихов не успевает, осекшись на полуслове.

Из всех сбившихся в единый коллектив, по-настоящему карлика слушает только Китон. Однако на внезапно замолчавший нарративный фонтан не обратить внимание оказалось невозможно.

Обернувшись, все видят, что маленький мужчина остановился возле слегка приоткрытой двери. Кажется, она ведёт в спортивный комплекс. Стадионы, фитнес-залы, тренажёрные. Джозеф подходит к замершему на месте Сихову, открывает дверь полностью и входит внутрь. Когда глаза мужчины привыкают к необычно яркому свету, идущему от мощных прожекторов – двух из четырёх, – с его рта срывается слабый стон.

На просторной баскетбольной площадке раскиданы около пятидесяти мячей. Хаотично, бессистемно. Будто с урока физкультуры испарилась вся школа. Вроде бы ничего страшного, но один только их вид почему-то нагоняет жути. И будто этого мало: ровно в центре зала стоит перевёрнутый крест, сбитый из двух длинных деревянных лавок. К нему, наподобие Христа, прибит человек. Следуя ориентации «подставки», прибит он ногами к верху, головой – к низу. Впрочем, это несколько неверно, так как голова у тела отсутствует.

Она отрублена грубо, рвано. И теперь её нигде не видно.

Что если один из мячей – не мяч?

Мужчина – об этом несложно догадаться, так как одежды на трупе нет – держится только на штырях, пронзающих его руки и ноги. Хотя садизм убийцы не знает предела и здесь: кроме одного гвоздя на каждую конечность, маньяк вонзил их ещё в каждый отдельный палец жертвы, в том числе и в детородный орган. Всё тело изрезано кровоточащими полосами, не складывающимися ни в узоры, ни в символы, ни во что-либо другое. Никаких свечей или тотемов. Даже по полу кровь не сильно размазана.

Голое больное убийство.

Сихов в сердцах бьёт по ближнему к нему мячу и, охнув, хватается за ногу. Мячи, оказывается, набиты песком.

– Хочется верить, что сперва он лишился головы, – говорит карлик, прыгая на одной ноге.

– Не думаю, – отвечает Детектив.

Пока Джозеф смотрел на страшную постановку, первый шок успели испытать и все остальные, кто вошел в помещение. Запаха уже никто не чувствует. Удивления тоже. Лишь отвращение и ненависть к неназванному творцу кошмарной скульптуры.

– На что ещё эти твари способны? – спрашивает Китон.

Её голос сух и начисто лишён той детской любознательности. Воображается, что она сразу повзрослела лет на сорок.

– Ты же понимаешь, что это не они? – отвечает Артур.

Джозеф замечает, как Детектив показывает на пропитанный красным клочок бумаги, выглядывающий из шеи несчастного.

– Записок жары ещё не оставляли, – говорит Джозеф.

Он вырывает бумагу из начинающей сворачиваться крови. Разворачивает её.

Не давший отправить послание, станет посланием сам.

Лунный поэт

Джозеф чувствует не только свои, но и чужие мурашки. Он оглядывается и чуть-чуть не целует Китон, которая заглядывает к нему через плечо и читает записку.

Её дыхание смердит. В своём он не уверен тем более.

Девушка явно нервничает.

– Что это? О каком послании речь?

– Что нам стоит опасаться не только мутантов, – отвечает Джозеф.

– Настоящее сумасшествие. Ничего хуже я ещё не видела. А уж сегодня мы навидались...

– Я же говорил, Китон, всегда бывает что-то хуже. Всегда есть ещё несколько ступеней вниз.

– Надеюсь, Морес смог укрыться в башне...

Все чувствуют себя вполне обыденно, глядя на весьма странную картину: полная грязная женщина посреди баскетбольной площадки тихонько плачет, обращаясь к Богу и вставляя испанский мат между строк молитвы.

Мария успокоилась быстро, и снова стала похожа на Терминатора. Даже больше, чем прежде, так как недавние слёзы ещё сильнее размазали сажу по её морщинистому лицу.

Отряд вернулся на улицы, и теперь продолжает свой путь к тюремному корпусу. Здание, по словам Альварез и Сихова, позволит сократить путь, если пройти его насквозь, а не обходить.

Коллегиально было решено, что опасность может таиться где угодно, и свежий воздух – максимально свежий, какой тут только найдётся – вряд ли гарантирует бо́льшую безопасность. Более того, в узких проходах тюремного корпуса, в теории, отбиться от превосходящих сил врага несколько проще.

Кроме всего, некоторые из камер всё ещё могут оставаться запертыми, сдерживая внутри не только беспринципных тварей, но и тех существ, в которых эти твари могли превратится.

Да, после увиденного на баскетбольной площадке было принято решение, что жары есть жары, а твари – это твари. Чтобы не путать в разговоре.

Вокруг по-прежнему не слышно ни звука.

Джозеф обращает внимание, что смятение настигло и неумолкающего Сихова. Тот видел, как люди убивают жаров. Видел и наоборот. Видел, как люди убивают людей. Но такой извращённой жути, как случайно встреченное распятье, он ещё не встречал. Нужно ли добавлять, что именно Павлику не повезло найти того бедолагу первым?

Возможно, в чём-то малыш был прав, когда рассказывал про свою конфронтацию с фортуной.

Джозеф надеется, что невезение не перекинется на него.

Здание, в котором содержатся преступники, выглядит действительно впечатляюще. Высокое, серое, бездушное. Уходящее прямо в небосвод. Или куполосвод. С гигантской буквой «D», украшающей фасад.

Где-то здесь Сундара, убийца его семьи. Джозеф не знает, внутри он или в Административной башне, или может вообще разминулись где-то позади. Не знает жив ли, мёртв ли. Или в том чудовищном состоянии где-то между.

Джозеф знает, что он его найдёт.

Главный холл корпуса D также пуст и безжизненен.

Освещён примерно третью всех имеющихся ламп. Остальная часть разбита или просто не работает. Половина работающих непоследовательно мигает.

Все проходы открыты.

Первый пост охраны. Второй пост охраны. Комната отдыха охраны. Комната прибытия заключённых. Комната хранения личных вещей заключённых и раздевалка для них же. Эти зоны отделены друг от друга только решётками. Так обеспечивался постоянный прямой зрительный контакт.

Решётки из нержавеющей стали выглядят словно новые. Если не считать кровавых пятен различных форм и масштабов. Бойня.

Разорванные куртки охраны, классические оранжевые комбинезоны. Кепки и ботинки. Наручники и пистолеты. Всё в багряных тонах. Бойня.

Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, что оружие разряжено. Без боя не сдавался никто. Но вряд ли отпор был замечен неприятелем хоть в какой-то мере.

Бойня на каждом шагу.

И ни одного трупа. Это видно. Не зря же здесь обеспечивался постоянный прямой зрительный контакт.

Полноценной стеной обладает лишь небольшая каморка, служившая, скорее всего, для приветственного омовения ледяной водой. Дверь туда закрыта, а из-под неё вытекает прозрачная жидкость, подкрашенная чем-то тёмным.

Никто не находит необходимости заглянуть внутрь.

Первый блок тюремного корпуса сектора D мало чем отличается от входной группы, плавно вытекая из проходного пункта в просторный зал с сотнями – если не тысячами – камер.

Двери практически всех из них отведены в сторону, подарив свободу томящимся в неволе. Однако нигде всё ещё не слышно ни намёка на какое-либо движение, не считая ряда осторожно передвигающихся людей.

Возглавляет шествие Детектив Герон, ступающий мягко, готовый в любой момент отреагировать на любую угрозу. Следом, что-то бормоча себе под нос, идёт карлик Сихов. За ним – не менее собранный, чем ведущий, инженер связи Бриггс. Он сосредоточенно смотрит по сторонам и изучает карты с именами на тех клетках, мимо которых проходит отряд. Замыкают строй две женщины – Китон и Альварез.

– Значит, Морес?

– Что?

– Ну, так вашего сына зовут? Морес?

– А, да. Это имя выбрал его отец. Мне оно не очень нравится.

– Где он сейчас?

– Кто?

– Ваш муж.

– Ох, он мне не муж, – Альварез неловко улыбается, – но он на Земле.

– Так вы... Не вместе?

– Сложно сказать. Они с сыном сменяют друг друга. Поэтому, когда попадают его смены – мы вместе. Когда смена сына – я с сыном.

– Как же так? Вы попадаете в две разные смены?

– Хотите узнать секрет кота Бориса? Извините, это старая реклама, – Альварез смеётся. – Просто я здесь постоянно.

– В смысле, несколько смен подряд? Тяжело, наверное.

– После первых пяти не так чтобы...

– Вы на Луне уже больше пяти смен?

– Лет.

– Пяти лет!?

– Тридцать, если быть точной.

– Тридцать лет! – Китон присвистывает. – Да вы тут дольше, чем некоторые узники!

Альварез перестаёт улыбаться и внимательно смотрит на девушку.

– Мне здесь самое место.

Китон одаряет свою собеседницу наивным непонимающим взглядом.

– Знаете, почему мне не нравится имя Морес? Оно слишком красивое. Напоминает мне о море. И сын у меня тоже очень хороший человек. Я его не заслуживаю.

Альварез на секунду задумывается.

– А теперь и Бог это понимает. И намеревается у меня его забрать.

Во втором блоке тюремного корпуса сектора D случается нечто странное. Не достаточное, если вспомнить, что творится на Луне в целом, но достаточное для обычного человека.

Отряд продвигается вперёд, по-прежнему не встречая никакого сопротивления.

Внезапно у одной из камер, ничем не отличающихся от сотен других, Альварез останавливается. Она трясётся. Её рука плавно поднимается к самостоятельно открывшемуся рту, прикрывая его. На глазах выступают слёзы.

Женщина замыкает строй, поэтому возможно, что никто бы и не заметил происходящего. Однако в гробовом безмолвии вдруг раздаётся её плач.

– Прости... Прости, paṕa! Он здесь не причём...

Все мгновенно оборачиваются к Альварез.

– Я... Yo no queŕia... No!

Китон первой подбегает к женщине и обнимает её. Успокаивает, прижимая грязную голову к своему плечу. К ним подходит обеспокоенный Павел. Кристина просит его достать из её сумки глицин.

Джозеф и Артур осторожно идут к клетке и заглядывают в неё.

Никого.

Карточка с именем гласит: Скотт Луис. Не переглядываясь, мужчины заходят внутрь.

Ничего.

Койка, умывальник, унитаз, стол и стул. На стенах давно выцветшие фотографии разных молодых женщин, а на столе лампа и несколько потрёпанных книг. Самая обычная конура для содержания. Разве что, всё от потолка до пола заляпано кровавыми подтёками.

Словно адская пыточная. И черти где-то близко.

Но не здесь. Тут вообще никого.

Артур мягко касается плеча Джозефа, и указывает на отдельно лежащий лист, который вырван, судя по верхнему колонтитулу, из романа «Мученик». Произведение, уже потерявшее больше половины страниц, – единственное художественное среди прочих. Остальная литература исключительно научная, медицинская. В основном, учебники по анатомии.

С одной стороны найденного листа заканчивается печатный текст автора, но на обороте обнаруживается стихотворение – почти детский стишок – карандашом.

Скучаю по маме. Скучаю по папе.

Да, я их убил – спасибо лопате.

Но людям таким одной смерти не хватит...

Скучаю по маме и папе.

И лопате.

Лунный поэт

Снова он.

Ниже удобно расположился рисунок, на котором маленький человечек наносит удар совковым инструментом по голове человечку побольше. Третий человечек с длинными волосами и крестиками вместо глаз лежит у них в ногах.

Внезапно позади мужчин слышится шорох. Они тут же оборачиваются на звук и видят Сихова, споткнувшегося и чертыхающегося, по обыкновению, на свою удачу.

– Что с ней? – спрашивает Детектив.

– Говорит, что видела отца. Я не совсем понял, но вроде бы он давно мёртв. Говорит, что не первый раз такое.

– Сходит с ума?

– Мы все сходим, уж я-то знаю. Ха-ха, – не смеётся карлик.

Джозеф вспоминает о своей семье, увиденной им на крыше космопорта и о десятках размазанных по борту вездехода бывших жён. Всё-таки галлюцинации. Теперь массовые.

Джозеф молчит.

Третий блок тюремного корпуса сектора D разительно отличается от всего увиденного ранее.

Двери одиночек – в этой части Лунной крепости преступников держат только в относительной изоляции – также открыты. Но никакого беспорядка. Никаких трупов или их составляющих. Вообще никаких следов кошмарной бойни. Единственным внушающим подсознательный страх и понимание того, что что-то не так, всё ещё является неестественное отсутствие каких-либо живых (или хотя бы не очень) звуков.

Любой из людей вряд ли смог бы с точностью, достоверно отражающей его мысли, ответить, что на самом деле пугает больше: спокойная, беспричинная немота, или разбросанные человеческие внутренности, по крайней мере эту самую тишину объясняющие.

Как бы там ни было, блок под номером три отряд преодолевает раза в три быстрее.

Четвёртый блок тюремного корпуса сектора D встречает путников уютно привычным кровавым бардаком.

Джозеф невольно ёжится при мысли, что рано или поздно кому-то придётся всё это отмывать. Он даёт себе обещание, что если ему суждено умереть здесь, то он постарается сделать это так смешно, как только способен, чтобы хоть немного повеселить орудующих тряпками уборщиков.

Альварез всё ещё шмыгает носом. Её сопли и слёзы давно смешались с копотью и между собой, ещё больше изуродовав и без того некрасивое лицо. Однако поднять тему случившегося во втором блоке и успокоить женщину никто не решается. Только Сихов её слегка приобнимает.

За её стонами и всхлипами отряд чуть не упускает из виду едва ли не самое важное, что может быть в текущей ситуации: внешний звук.

Первым его слышит Детектив. Он приказывает остановиться и вслушаться. Тогда Джозеф и остальные различают где-то на верхних ярусах противное утробное рычание, которое может принадлежать только одним существам.

– Жары, – говорит Китон.

– И не только.

Острый слух Детектива вновь опережает обычный, человеческий.

Приложив палец к губам, он кивает в сторону источника. Отряд движется за ним к ближайшей лестнице. Наверх.

Преодолев несколько этажей, люди находят создание, порождающее мерзкий рык. У одной из угловых клеток спиной к ним стоит жар. Он словно стережёт пленника, хоть камера пуста.

– Что он делает? – спрашивает Китон.

– Ждёт.

– Чего?

– Кого. Там человек.

– Где?

– Под нарами.

– Что мы будем делать? – спрашивает Сихов.

– Что я буду делать. Оружия всё равно нет. Ждите здесь.

– Я помогу, – говорит Китон.

– Нет.

– Но я могу! Могу отвлечь его!

– Слишком опасно. Я сам.

– Но...

– Ты солдат, Китон. Слушай приказы.

– Да, сэр. Так точно, сэр.

– Ребята? Ваш друг плевал на всякие приказы, – перебивает Сихов. – Хотя скорее, просто с ума сошёл. Уж я-то знаю!

Карлик кивает головой за спины спорящих. Обернувшись, они видят, как Джозеф Бриггс, инженер связи, до этого не рвущийся в бой, медленно крадётся к жару со спины.

Все настороженно следят за ним.

– Он бы тебе ответил.

Джозеф не желает слушать разборки. Он всё сделает сам.

С каждым шагом он разубеждается в правильности своего решения.

Бывшее когда-то человеком создание дёргается на месте, будто работяга в семь утра в метро, то и дело проваливаясь в сон и тут же приходя в себя. Его влажная хриплая песня звучит где-то под его же носом, но с каждым шагом становится всё различимее. Одежда на нём указывает на то, что чудовище было по эту сторону решёток в прошлой жизни, продолжая караулить коридоры и в этой. Форма порвана, под ней видны следы неаккуратных укусов и царапин. Смердит страшно, но к местному духу у Джозефа, похоже, уже выработался иммунитет.

Когда до монстра остаются считанные метры, Бриггс плавно расстёгивает свою ношу и достаёт какой-то предмет. Никто не видит, что именно.

Никто, кроме Герона.

Детектив напрягается, но тут же выдыхает: появившийся из сумки револьвер Джозеф берёт за ствол, а атаковать готовится рукоятью. Нормально. Откуда вообще у мужчины неармейское оружие – разберутся позднее.

Фаза подготовки проходит так успешно, что кажется, будто всё и в правду разрешится гладко. Но как идеально ровный каток испещрён невидимыми сколами и резами от коньков, так и закравшаяся опасность машет ручкой с неожиданного фронта.

Существо, сонно покачивающееся влево-вправо, чуть-чуть сильнее качнулось в одну из сторон. Его морда освещается лишь тусклой спицей света, но этого оказывается достаточно, чтобы молодая девушка по фамилии Китон разглядела в сантиметрах различимого лица знакомые черты. Его черты.

– Нет!

Китон понимает, что её крик вырывается на толику громче, чем она того хотела сама, и закрывает рот собственным кулаком.

Жар поворачивается.

На реакцию чудищу не требуется и доли секунды. Оно тут же рычит во всю глотку и, не дожидаясь развязки, прыгает на Бриггса.

Если бы на месте опытного солдата оказался настоящий инженер связи, он был бы уже мёртв.

Быстрая реакция позволяет Джозефу уклониться и спасти свою шею от острых зубов монстра. Но ловкости с возрастом всё же стало не хватать.

Хотя пасть жара пролетает мимо цели, обдав Джозефа обжигающе сухим дыханием, чудовищная левая лапа всё-таки достаёт до сумки Бриггса, распарывая её с той же лёгкостью, с которой заточенные ножницы разрезают целлофан. Из сумки выпадают какие-то приборы и устройства, назначения которых мужчина и сам не понимает.

Как раз-таки о них немолодой мужчина и спотыкается, отправляясь отдохнуть на полу. Кажется, что на этом битва закончится.

И только через пару секунд Джозеф понимает, что что-то не так. Дело в том, что уже как пару секунд он должен быть обедом для твари.

Придя в себя, он видит, что в рукопашном бою сошлись два мутанта: жар и Детектив. От момента начала драки и до падения Джозефа прошло не больше нескольких секунд, но Артур успел среагировать и преодолеть около двадцати метров. Это действительно поражает циника и детективоненавистника внутри Бриггса.

Теперь же Герон изредка бьёт жара, попутно уворачиваясь от слепых лютых выпадов твари, каждый из которых может стать последним. В свою очередь урон, наносимый мужчиной, также не особо впечатляет гада. Похоже, нервные окончания у монстров выжжены начисто.

Наверное, это могло бы продолжаться вечно, но Детектив в очередной раз доказывает, что ничто человечное ему на самом-то деле не чуждо.

Как и люди, Артур Герон ошибается.

Нанеся в пустоту очередной удар, обладающий поистине детской наивностью, жар делает неожиданный толчок плечом. Эта атака ни в коем случае не смертельна, но так внезапна, что грамотно отреагировать не успевает даже Детектив. Он пытается удержать равновесие и выкрутиться, когда жар рассекает лапой щёку мужчины. Удар, нанесённый со сверхчеловеческой силой, застаёт Артура в момент кручения, что лишает его равновесия и отправляет на металлическую сетку пола.

Долго разворачиваться жары, видимо, не умеют. Уже в следующую секунду тварь хищно скалится и готова к новому прыжку. На этот раз финальному.

Так оно и выходит: не успев оторваться от земли, голова чудовища разлетается на множество маленьких кусочков.

Визуально в окружающем погроме не изменяется ровным счётом ничего, но огромное помещение грохотом заполняет выстрел, разносящийся эхом по многим этажам вверх и вниз.

Подняв голову, Артур видит рядом с собой Джозефа с пятизарядным короткоствольным револьвером в руке.

Сейчас Детектив его поблагодарит.

– Что ты наделал?

И за это тоже Джозеф не любит Детективов.

Они работают в одиночку, а если вынуждены действовать в команде, то будут всячески тянуть одеяло на себя. Но самое главное, что чтобы ты ни сделал, они всегда будут не довольны. Никакого тебе спасибо.

Впрочем, уже через мгновение Джозеф понимает причину негодования Артура.

Из разных концов тюремного корпуса сектора D эхом доносятся сотни – нет, тысячи – нечеловеческих криков: выстрел разбудил всех обитателей здания, и теперь они направляются на источник звука.

Герон выхватывает револьвер из рук Бриггса, подбегает к камере, напротив которой стоял теперь уже окончательно мёртвый жар, и тремя выстрелами выбивает замок из двери.

– Ты, под нарами, если хочешь жить – пора бежать.

На этих словах Детектив кидает ствол обратно Бриггсу и поспешно отступает, продолжая движение по этажу. Возмущённый его поведением Джозеф так и остаётся стоять на месте, пока мимо него не пробегают Китон, Альварез и Сихов, который пинает мужчину по ноге.

Вылезший из-под кровати человек облачён в форму тюремного служащего. На его лице очки с треснувшими линзами. Он хватает с тумбочки небольшой бумажный сверток и кладёт его в задний карман, после чего присоединяется к отступающим. Наконец, примеру других следует и Джозеф, не удосужившись засунуть оружие за пояс.

Хлюпающий рёв нарастает плавно, но быстро. Люди не отдыхали уже очень давно, но адреналин, стучащий в висках, не позволяет думать об усталости. Чувствовать её.

Первые жары появляются сразу со всех сторон: снизу, сверху, с флангов. Детектив бежит впереди всех, но делает это не бездумно, а периодически сбавляя ход или вовсе останавливаясь, чтобы подождать остальных и заодно спланировать дальнейшую траекторию их побега.

Крики, ор, рычание уже достигают своего апогея, ввергая преследуемых в ужас и отчаяние. Голоса тысяч глоток сливаются в один сумбурный, хаотичный. Пробирающий до самого сознания.

Полы, стены, решётки – всё дрожит с невероятной амплитудой. Ноги заплетаются, но падать ни в коем случае нельзя. Джозеф понимает, что если кто-то не сможет бежать, помогать никто не станет.

Невезучий Сихов спотыкается и распластывается ничком.

Ни на миг не задумываясь, Альварез подхватывает карлика на руки и продолжает движение. Павел истерично смеётся, выкрикивая что-то про русских, которые своих не бросают.

Нечёткий строй по-прежнему ведёт Детектив. Он сворачивает в ничем непримечательные ходы и коридоры, руководствуясь информацией, известной ему одному. Никто и думать не хочет, что будет, если он ошибётся.

Бриггс уже физически чувствует, как ему в спину пышет жар жаров. Их дыхание. Их пыл. Ненависть. Голод. Они вообще могут наесться?

Джозеф не намерен оборачиваться. Но делает это.

То, что встаёт у него перед глазами, напоминает апокалиптические картины древности. С бушующими силами природы: наводнениями, ураганами, вулканами.

И лицами людей. Сокрушёнными, испещрёнными жуткими гримасами безнадёжного конца.

Толпы, вернее сказать, толпища монстров представляют словно всё это разом. Исполинские волны накатывают на людей сверху, снизу и сзади. Безродная масса, в которой почти невозможно выделить отдельные субъекты, движется будто не на ногах, а проталкивая саму себя.

Жары топчут друг друга, бегут по головам, кусают и дерутся.

И всё равно движутся немыслимо быстро. Дружно.

И, как оказалось, достаточно хитро и разумно.

Не успев обернуться, Джозеф врезается в Китон. Люди стоят. Альварез ставит на ноги и Сихова. Причина остановки проста до безобразия: им навстречу приближается второй поток.

Бриггс видит на сокращающих дистанцию мордах оскал: уроды скалятся, словно осознанно предвкушают добычу.

Всего пара секунд замешательства может стоить им жизни. Но неожиданно инициативу проявляет спасённый новичок, который бросается к единственной двери рядом с ними. Это замечает только Джозеф, так как остальные стоят к ним спиной.

– Эй, сюда!

Джозеф бежит к открытой двери, ныряя в черноту пожарной лестницы вдогонку за новым ведущим. За ним внутрь залетают женщины и карлик, а Детектив теперь замыкает.

Узкие пролёты немного сдерживают напасть, и выжившим удаётся чуть-чуть оторваться от преследования. Тем не менее, скорости никто не сбавляет, оставляя позади этаж за этажом.

В какой-то момент, по подсчётам – или скорее, ощущениям – Джозефа, первый уровень также остаётся выше них.

– Куда мы? – на ходу спрашивает Китон.

– Есть идея! – отвечает новенький.

Внезапно дверь перед ними распахивается. По глазам бьёт яркий свет. По-настоящему яркий. Даже в сравнении с тюремным корпусом, не то что с тёмной лестницей. Группа обнаруживает себя в хорошо освещённом месте, похожем на подземный гараж. Но самое интересное – это недлинная дорога, которая полого поднимается наверх и заканчивается солидными вратами.

Шум за спиной усиливается, провозглашая о скором прибытии монстров.

Тюремный служащий бежит к воротам, сворачивая перед ними в пост охраны. Там он прикладывает к одной из сенсорных панелей свой пропуск, до этого болтающийся на шее, и нажимает широкую кнопку.

Джозефу неимоверно приятно видеть, как ворота, пыхтя и дымя, начинают движение створка от створки, открывая его взору внешние улицы сектора D.

Но спасённый ими мужчина не останавливается, продолжая бег в складское помещение за комнатой управления. Остальные присоединяются к нему. И, оказавшись внутри, замирают на месте.

Просторная комната, размером приблизительно пятнадцать на пятнадцать метров, заставлена высокими стеллажами. Каждый из которых полностью, снизу и доверху забит динамитом.

– Динамит!? Откуда? – спрашивает Джозеф с неподдельными радостью и недоумением в голосе.

– А чем по-твоему у нас шахты прокладывают?

– Современным оборудованием? – не то утверждает, не то спрашивает Китон, глядя на Детектива и ссылаясь на его слова.

– Ага, журналов поменьше читай. Брошюрки врут.

– Это так. У нас на самых новых вездеходах скоро дырки от ржавчины будут, – поддерживает Альварез.

– И вы храните тонны динамита у зэков под боком!?

– Он очень опасен. Если взорвётся, то пускай лучше на воздух взлетят преступники, чем казармы или медблок!

– Это так тупо, что даже слегка логично, – говорит Джозеф.

Все торопливо, хотя и весьма аккуратно, набирают в руки как можно больше связок шашек взрывчатки.

– Сколько у тебя патронов к револьверу? – спрашивает Артур у Джозефа.

– Около двадцати.

– Отлично.

– Не совсем.

– В каком смысле?

– Я выронил пушку, когда мы бежали.

Артур буравит взглядом собеседника бесконечные несколько секунд.

– Прости, ты что?

– Выронил пушку, когда мы...

– Это я слышал.

– Нахрен переспрашиваешь тогда?

– Чёрт...

– Ребятки, у нас нет времени на это! – говорит Сихов.

Странным образом погоня вернула ему силы, веру в себя и, очевидно, настроение. Наверное, стоит сказать спасибо Альварез, которая рискнула ради его жизни. Ведь это значит, в отряде есть доверие. А значит, не всё потеряно. Значит, всё хорошо.

– Так, всё плохо. Поэтому слушайте внимательно, – говорит местный работник, поправляя треснувшие очки, – мы бежим за ворота, оставляем за собой след от этой комнаты до самой улицы из шашек. Взрываем их и хороним всех гадов.

– А чем взрывать-то? – спрашивает Сихов.

– За это не беспокойся, – отвечает Джозеф, демонстрируя ему свою Zippo.

– А зачем оставлять след из динамита? Это же не бензин и...

Договорить Китон не дают жары, первые из которых, судя по рёву, наконец пробились на подземный уровень.

– Вперёд!

Группа выживших бросается к выходу, оставляя за собой динамит через каждые два-три метра. Набранного хватает с лихвой, поэтому оказавшись снаружи у каждого остаётся ещё по несколько связок взрывчатки.

– Кладите всё здесь, – командует Герон.

Все осторожно избавляются от своего груза и отходят. Джозеф присаживается к образовавшейся стопке динамита и без страха чиркает своей зажигалкой. Если он ошибётся, то подорвутся не только жары, но и несколько неповинных людей. В том числе и он сам. Но страха всё равно нет.

Чирк. Ничего.

Страх есть. Но бушующий в крови адреналин душит его где-то в зародыше.

Ещё один чирк. Снова ничего.

– Почему я не удивлён, – говорит Детектив.

– Ей шестнадцать лет, будь снисходительнее.

Чирк. Ничего.

– Чёрт!

– Достаточно, – Герон отталкивает Джозефа, – уводи их подальше и побыстрее.

– А как же вы? – спрашивает Китон.

Детектив не задумывается над ответом.

– Я справлюсь.

Уставшие глаза полны решимости. Царапины на его щеке горят ярко-пурпурным оттенком, которым её подсвечивает «луч» в крови. Края его раны уже начинают стягиваться. Мутант, одно слово.

Китон обхватывает Артура обеими руками и целует мужчину в целую щёку.

Остальных же долго уговаривать не нужно. Они продолжают забег, чтобы через сотню метров остановиться и обернуться.

Жары уже вплотную приближаются к воротам.

Герон сидит около кучи взрывчатки и что-то в ней ковыряет. С такого расстояния не разобрать, но смерть станет геройской.

Китон бледнее уже не бывает. Её губы едва заметно дрожат. Альварез отворачивается. Сихов уставши роняет голову ей на бедро. Тюремный служащий смотрит с тихим уважением.

Нечто среднее по этим эмоциям испытывает и Джозеф. Он не может сказать, что конкретно чувствует, но точно знает, чего он не чувствует. Он не чувствует той искренней нелюбви, той почти что ненависти к Пустым. И конкретно к этому Детективу. Артур Герон показал ему, что человек, пусть и глубоко, но всё же хранится в недрах модифицированного и лишённого человечности тела. И кто бы что ни говорил об эгоизме и стремлении Детективов держать всё под контролем, именно Артур Герон пожертвовал собой, вверяя сверхтяжёлую задачу в небывалых условиях группе не скооперированных, едва знакомых, слабых (за исключением, конечно, самого Джозефа) людей.

Когда жарам остаётся не больше двадцати метров до Детектива, последний внезапно поднимается и со всех ног мчится к своему отряду. Он экспрессивно машет руками и что-то кричит, но расслышать получается далеко не сразу.

– Чего стоите!? Бегите!

Скорость Герона всё ещё изумляет, поэтому он проносится мимо ничего не понимающих людей за считанные секунды. Лавина чудовищ уже выплеснулась на улицы, когда Джозеф замечает, как в их толпе, примерно там же, где сложена вся взрывчатка, начинает разгораться ленивое фиолетовое сияние. Точь-в-точь то, что исходило от ЭНУ Детектива в вездеходе перед разрушением лунного грунта. Правда, этот раз столько времени не требует.

Догадавшись, что сейчас произойдёт, все бегут сломя голову в сторону остановившегося Детектива. Поравнявшись, группа оборачивается. Идеально вовремя.

Лица наблюдающих, равно как и спины преследующих их жаров, озаряет яркая короткая вспышка, которая моментально тонет в оранжевом зареве подорвавшегося динамита. Громогласный звук приводит всех в чувства, и бег продолжается.

Оглядываясь, Джозеф замечает, как взрывная волна сметает ряды чудовищ, каждое из которых до последнего продолжает преследование.

А ещё через секунду звучит повторение залпа.

Отбежав на более-менее безопасное расстояние, выжившие вновь останавливаются, чтобы наблюдать, как высокое здание тюремного корпуса сектора D, практически начисто лишённое основания, шатаясь, словно берёза на ветру, обрушивается внутрь самого себя. Некоторые обломки, кренясь, валятся наружу, хороня под собой сотни уродов. Последней, будто в киношной комедии, приземляется металлическая буква «D».

Бедные уборщики, которых сюда пришлют.

Взрыв заново закрутил в ухе Джозефа надоедливую пластинку с монотонным звоном. Но сквозь него, мужчина уже слышит, как схвативший его за грудки Герон пытается выяснить что-то, что теперь уже не имеет значения.

– Ты что натворил? А!? – никто из присутствующих ещё никогда не видел Детективов в бешенстве, но это явно было оно. Свет в его венах, обычно тусклый, сейчас буквально пылает огнём. – Мы должны были прокрасться через здание, а не вот это вот всё!

Джозеф выглядывает за плечо Артура. В этот момент буква «D», изначально упавшая на ребро, падает плашмя.

Да, стелс-прохождением это не назовёшь.

– Ты подверг людей опасности!

– Всё бы прошло по маслу, если бы твоя фанатка не орала на всю Луну.

Китон заливается краской. Но ответить ей нечего.

– Поэтому ты решил ещё и выстрелить, чтобы нас услышали наверняка? – спрашивает Артур.

– Ага. Знал, что мне не хватит удовлетворения, если тебя растерзает только одна тварь. Поэтому позвал ещё.

– Дело не во мне. Ты подверг опасности их!

– Они знали, на что идут. Тут за каждым поворотом смерть.

– Смерть может быть разной.

– Глупости. Смерть есть смерть, – говорит Джозеф.

Детектив слегка выдыхает. Понижает тон.

– Кто ты? Ты не инженер. Пушка. Обращаешься уверенно. При этом не схватился за неё при первой же угрозе. Выждал. Хладнокровно. Гражданский на это не способен. Чёрт, да не каждый военный на это способен. Так кто ты? Зачем ты здесь?

– Не понимаю, о чём ты.

Герон отпускает Бриггса. Только сейчас все, включая Джозефа, замечают, что он был приподнят над землёй сантиметров на пятнадцать. Детектив сверлит мужчину взглядом, а затем тихо говорит:

– Как угодно. Молчи. Мне достаточно взглянуть в твои глаза.

В тот же миг лицо Детектива полностью изглаживается. Так быстро, что немыслимо даже предположить, будто этот человек только что сорвался. Джозеф не без удовольствия отмечает, что предел есть у каждого. И Герон к своему уже очень близок.

– Твоя рана... – говорит Китон, обращаясь к Артуру. Девушка касается щеки мужчины, и тот одергивает её руку. Инстинктивно и, как понимает позднее, нехотя. Отряд не должен видеть в нём ни одной слабости и намёка на таковые, но отмечает, что прикосновение ему приятно. Он давно не испытывал такого и не знает, почему испытал сейчас. Может вирус пробил в нём брешь?

Организм Детектива гораздо крепче человеческого. Он без проблем переносит куда меньшие и куда большие температуры, так что Артур верит, что справится с заразой. По крайней мере сдержит её какое-то время. И хотя им ещё не известно, только ли в температуре дело, но пока самочувствие в допустимых рамках – останавливаться нельзя.

– Нужно идти, – отвечает он.

– Уже недалеко. За тем зданием выйдем на площадь, которая ведёт к Административной башне, – говорит спасённый.

– Не думал, что мы её увидим, – говорит Джозеф.

– О, вам понравится! Пока я лежал там, думал только о ней!

Мужчина вдруг меняется в лице и бьёт себя ладонью по лбу. Похожая реакция бывает, когда будущий ужин разогревается на плите и, забытый, напоминает о себе уже стойким благовонием гари на всю квартиру.

– Простите идиота! Я ж не сказал спасибо за то, что не оставили меня в той дыре, – говорит мужчина, добавляя после короткой паузы, – спасибо. Можете звать меня Банни.

Площадь оказывается там же, где её и оставили. Джозеф не видел её до этого, но подозревает, что раньше она выглядела всё же иначе. И как бы Банни её ни расхваливал, теперь уж точно никому из живых она не понравится.

Войдя на площадь, люди замечают две вещи. Во-первых, с другого конца их встречает монументальная, гордо высящаяся, очень широкая – около полукилометра в диаметре, и скучно круглая Административная башня. Это, между прочим, камень в огород всей лунной архитектуры, здания которой должны поражать своей строгостью, но на деле просто блеклые и тоскливые. Во-вторых, всё пространство завалено телами. Картина настолько сильная и самодостаточная, что дополнить её могли бы только несколько земных грифов или воронов.

Однако ни у кого нет ни сил, ни желания устраивать минуту молчания или другие показательные глотания слюны. Это не апатия и безразличие. Это обыденность.

Груды бездыханных тел на первый взгляд кажутся ровными, планомерно размазанными по брусчатке. Но лишь те, кто хоть раз прошёл по такой «глади», подтвердят, насколько она коварна и зыбка. Опоры, бывшие когда-то людьми, уезжают из-под ног, стараясь засосать идущих под толщу своей исковерканной поверхности.

– Наверное, сейчас не место, но... – говорит Китон, – вы заметили, что в тюремном корпусе не было ни одного трупа? Где они?

– А ты как думаешь, дочка? – отвечает Сихов, попутно спотыкаясь о выставленную руку одного из покойников.

Примерно с полминуты Китон размышляет, и судя по её лицу, она добралась до неприятной правды, озвучить которую требуется смелость.

– Не могли же они всё... сожрать?

– Их очень много. Уж я-то знаю.

– Mierda, может не будем об этом?

– Тогда этих почему не тронули?

Джозеф смотрит на Китон и видит то, что видеть не хотел. Она искренно не желает замечать слона в посудной лавке.

– Этих убили не жары.

Медленно ступая по месту побоища, отряд движется в сторону башни. Зловоние никому уже не страшно. Вид никого уже не пугает. Горечь ситуации только в том, что ни один труп не обезображен заразой, укусами и царапинами. Не лишён головы и конечностей.

Мертвецы на Плацу Смерти просто расстреляны.

Джозеф не уверен, что кому-то вообще придётся убираться на Луне. Скорее всего, останки либо кто-нибудь сожрёт, либо они пролежат столько, сколько смогут, прежде чем превратятся в пыль и труху.

Эпизод B

Она знает, что опоздала, но при виде её он всё равно улыбается.

В валенках, закрывающих тоненькие ножки до самых колен, она, смешно переваливаясь с боку на бок, быстро бредёт к нему через толстый слой снега. Невдалеке, метрах в десяти от неё, есть протоптанная тропинка прямо до него. Но она, чувствуя вину за опоздание, бежит к нему напрямик, отморозив ноги не меньше его, стоявшего и переминавшегося на месте.

– Привет! – говорит она. Прекрасные юные губы с виноватой улыбкой. Это её мощное оружие, но как им не пользоваться?

– Привет, – говорит он. Протягивая тот лёд, что остался от цветов, он задыхается от волнения: – Это тебе.

– Необычное наказание, но спасибо! Хочешь узнать, почему я опоздала, или не будешь заставлять меня придумывать?

Её честность всегда обескураживала людей. Она всё говорит так, как есть на самом деле. Всегда открытая и яркая, потому привлекательная для многих ухажёров.

Но сегодня она с ним. Она дала ему шанс проявить себя.

Он не знает, что он ей нравится, и она, как заложено хитрой природой в женщин, ему об этом не скажет. Пусть проявит себя, пусть покажет свою прыть. А она ему поможет. Ей придётся. Ведь он нерасторопный и странный: наверняка что-нибудь отчебучит.

Но этим он ей и нравится. Как раз простотой и странностью.

В ней самой есть что-то такое, и она чувствует, что они из одного теста. Такие люди должны держаться вместе.

– Куда пойдём? – спрашивает она.

– Я думал, об одной крыше, – отвечает он. – Я так замёрз, что уже всё равно не чувствую холода. А там хотя бы красиво.

– Вечером в мороз лезть на крышу? На первом же свидании? – вот и его странность. Но она улыбается: – Где лестница!?

Эпизод 8

Проникновение в Административную башню не занимает много времени. На стороне здания, граничащей с сектором D, за плоскость стены выступает тяжёлая металлическая дверь, напоминающая своих предков в средневековом зодчестве на примере крепостных башен. С тем отличием, что на Луне этот проход заперт электронным замком.

Пароль Банни почему-то не проходит, но данные, введённые Альварез, принимаются сразу, как и до́лжно. Возможно, дело в том, что она из числа высшего руководства, главный инженер во всей крепости, а их новоиспечённый товарищ всего лишь рядовой служака.

Работающая система безопасности однозначно положительно влияет на настроение. Значит, кто-то её поддерживает. Значит, выжил кто-то ещё. Особенно позитивно теперь выглядит пожилая женщина с испанскими корнями. Не изменяя своей привычке, при срабатывании пароля она аж матерится как-то добрее.

Снаружи, равно как и в прочих тюремных помещениях, относительно не холодно, но только оказавшись внутри «мозга» Лунной тюрьмы, Джозеф понимает, насколько здесь теплее. Первые несколько этажей весьма просторны, но пусты. Альварез вроде бы вскользь упоминала, что они технические. Несмотря на это, прибывших обволакивает чувство, подобное чувству безопасности. Уют.

Следов сражения внутри башни нет. Паники или бунта тоже. Контраст с тем, что они только что видели снаружи, не хочет поддаваться логическому объяснению. Всё спокойно настолько, что Джозеф натурально представляет звонкую трель сверчков в ночи, и она не кажется ему чуждой.

Винтовая металлическая лестница вьётся вдоль стен, перебиваемая редкими узкими ярусами, заставленными крохотными цинковыми ящиками. Шаги разносятся гулким эхом до самого потолка, который по совместительству ещё и пол жилой и рабочей зоны, расположенных выше.

Там же – выше – находится и основная проблема. Все лестницы перекрыты, а лифты отключены. Наверняка нарочно. Дальнейшее перемещение по башне обеспечивает единственный работающий подъёмник. Его шахта идёт ровно по центру строения, будто позвоночник живого организма. Только нюанс в том, что запустить этот нейроканал не получается ни паролем Банни, ни паролем Альварез, ни упоминанием Бога в суе, ни даже жидким пинком от карлика. Впрочем, удача всё же улыбнулась и ему: он хотя бы не отбил себе ногу.

И только успокоившись, переведя дыхание и оглядевшись, до каждого доходит, что главной проблемой для них совершенно внезапно и очевидно стало не наличие голодных тварей вокруг, но голод их собственный.

Тусклый свет позволяет понять, что группа выживших заперта на этаже, полностью посвящённом еде. Все комнаты так или иначе связаны с удовлетворением простой, но мощной потребности. Здесь тебе и кафетерий, и ресторан, и бар, и общая столовая. Сложно сказать, насколько уместно в тюрьме наличие фаст-фуда, но такое заведение тоже на месте.

С открытием первых холодильников возвращается и обоняние. Скорее, грубо врывается.

Инженер связи Джозеф Бриггс и рядовая отряда специального назначения Кристина Китон не ели уже больше суток, отужинав последний раз перед вылетом с родной планеты. Детектив Герон кушал как минимум не позже. Мария Альварез, Павел Сихов и Банни Лоуренс были изолированы жарами от благ цивилизации в технической каморке космопорта, в грузовом шахтовом подъёмнике и в вонючей тюремной клетке, соответственно.

На голосование выносится предложение об отложении дела лифта до полного удовлетворения аппетита личного состава. Голосовать не стали.

Не желая разделяться, все направляются из холла в общую столовую. Классическое убранство не отличает её от земных аналогов, школьных или офисных. Просторный зал с опорными столбами через каждые плюс-минус пять метров. Белая плитка. Длинные ряды заляпанных столов, железные табуреты. Подносы серебристого оттенка сложены в одну стопку. Тусклый свет включается посредством прямого механического воздействия на электрические пробки в щитке. В общем, если крепость и могла выглядеть технологично, то только с Земли.

Хотя удивляться, в общем-то, нечему, но Джозеф испытывает расстройство. Почти все найденные съестные запасы заключены в холодильник и представлены ледяными сэндвичами с беконом, с яйцом, с курицей. А единственными напитками оказываются кофе из старенького автомата и лимонад, болтающийся в чреве того же холодильника. Через три минуты каждый жуёт холодный сэндвич, запивая его горячим американо или эспрессо.

Каждый, но не Джозеф. Жизнь сложилась так, что за почти шестнадцать лет мужчина ни разу не смог заставить себя выпить американо или любой другой кофе. Кто бы его ни варил, как бы его ни рекламировали, сделать лучше, чем делала Елена, не умел ни один человек. Джозеф бы, может, и рассказал, какой рецепт ему по нраву, да он и сам не в курсе. Любимая женщина никогда не говорила ему, что именно при варке она делает неправильно.

– Это любовное зелье, чтобы ты не ушёл к другой, – шутила она. – Пей, что даю.

Джозеф честно попробовал попробовать, но поднеся стакан к губам, вдруг вспомнил залитую утренним солнцем кухню их старого дома. Она была такой каждый день, когда ему доводилось быть не на работе. Его жена в синем дешёвом пластиковом фартуке, купленном смеха ради, намеренно измазывает себя соусом, чтобы оправдать наличие этого фартука. Звонкий, почти что детский хохот заполняет комнату задолго до появления в их жизни детей. Аромат жареного хлеба исходит от небольшой сковородки, но он тонет в царящем запахе кофе, столь терпком, что слюнки во рту бурлят от вожделения.

А теперь перед ним такой же американо. Но что-то в нём не то. Нечто подобное в тот роковой день было на их кухне: знакомая внешне, она густо измазана в чём-то тёмно-красном. Не в соусе.

Пока все наслаждаются горьким кофе, Джозефу приходится довольствоваться мерзкой сладкой газировкой. Жизнь не сладка.

– Привет.

Китон подходит к Альварез. Пока все обедают в относительной близости друг от друга, женщина уединилась. Снова плачет. Кристина, как медик и человек, не может не заметить, что дела Марии всё хуже.

– Привет.

– Вы как?

Альварез поднимает на девушку опухшие красные глаза и благодарственно качает головой.

– Я думала, по мне видно, – женщина с горечью улыбается. Несколько мелких крошек прилипли к уголкам треснувших губ. Облизывает и закусывает их. У Китон тоже есть такая привычка.

– Простите, что лезу не в своё дело, но ваш отец... Он давно?..

– Умер? Он не умер. Его убили.

– Давно?

– Мне было лет двадцать.

– Тяжело пришлось?

– Что именно? Убивать отца? Или жить с этим всю жизнь?

Китон не ждала такого. Слушая тихие всхлипы Альварез, она не знает, что сказать. Женщина видит это и смягчается, понимая, что девушка просто хочет помочь. Поддержать.

– Я тогда только получила диплом инженера и вернулась на родную ферму. Отец держал овец, и для их защиты обустроил электрическую ограду. Во время плановой проверки он застрял в проволоке, а я, не зная, подала напряжение, – слёзы из глаз Альварез текут с новой силой. – Это была случайность. Меня признали невиновной. Но я так не считала, – на секунду она заминается, – не считаю.

Мария вытирает лицо. В этот момент Китон всё понимает.

– Тогда вы и заперли себя в этой тюрьме?

– Обычно это называют «устроиться на работу», но да. В моём случае именно так.

– Знайте, лично я не думаю, что вы плохой человек, – после краткого молчания говорит Китон. – Морес уж точно не причём. Вы его заслуживаете. Наверняка он уже близко, жив и ищет вас.

Альварез вдруг очень пронзительно смотрит в глаза Китон. В её взгляде чувствуется дух безумия.

– С тех пор как здесь всё испоганилось, я видела отца не один раз. И каждый раз он говорил, что тридцать лет тюрьмы слишком мало для того, что я сделала. Я держалась, потому что знала: это галлюцинации, отец не мог такое сказать. Но он мёртв, – Мария понижает голос. – В той камере я видела с ним и своего сына. Так что я уверена...

Мария переходит на заговорщицкий шёпот.

– Я точно уверена, Морес мёртв тоже.

Китон вместо ненужных слов аккуратно обнимает взрослую женщину. Из-за ближнего к ним столба медленно выходит Банни. Он снял очки, и теперь бережно их протирает.

– Извините, я случайно подслушал. Морес Альварез – ваш сын?

Альварез кивает.

– Мы работали вместе. Я тоже из радистов, – Банни неловко показывает на свою форму. – Он хороший человек.

– Mierda de toro. Он – обычный хам и грубиян.

– Возможно. Но всё равно человек хороший. Не знаю, где он и что с ним, но он справится.

– Как, говоришь, тебя зовут? Не вижу бейджа.

– Банни. Банни Лоуренс.

– А ты, Банни, хороший человек?

– Ну, пока мало кто может пожаловаться, – мужчина озирается вокруг, – особенно теперь.

Здание Административной башни заметно трясётся, осыпаясь мелкой крошкой. За стенами бушует очередное непродолжительное внеплановое лунотрясение.

– Джозеф, верно?

Бриггс только закончил свой ужин. Аппетит он утолил, и судя по качеству пищи, этот аппетит ещё не скоро захочет просыпаться.

Прежде чем двигаться дальше, решено ещё минут сорок посвятить отдыху. Разумное предложение. Никто не знает, что их ждёт дальше. Никто не знает, когда выдастся следующая передышка. И, в любом случае, никто не знает, как запустить несговорчивый лифт.

Единственными вариантами для его взлома были ЭНУ Детектива, окончившее свою бравую жизнь ярким фейерверком во имя жизней людей, и инструменты Джозефа, которые так удобно для псевдоинженера тоже остались под грудой обломков.

Поэтому особой спешки никто не испытывает. Герон, негласно принятый всеми за старшего, признаёт идею отдыха хорошей, поскольку время, проведённое в тишине и спокойствии, поможет придумать хороший план. Теперь он уединён поодаль. Остальные выжившие кружком сидят на полу, передавая друг другу найденный термос с тёплым чаем.

Джозеф сейчас не откажется от чего-то более горячительного.

– Можно вопрос?

– Валяй.

– Я всё думаю о твоей теории, о том, что сойти с ума окончательно невозможно.

– Это не теория.

– Ха-ха, я-то знаю! Но мне очень интересно, что произошло?

– Апчхи! – Банни, прежде чем усесться, переложил из заднего кармана свой бумажный пакет, по пути проверив содержимое. Что бы там ни было, теперь мужчина с периодичностью в полминуты громко распространяет свои бациллы. – Извините...

– Не понял, – отвечает Джозеф Павлу.

– Всё ты понял! У нас – русских – хорошо развита интуиция! Тут и дураку понятно, что подобный твоему вывод можно сделать только столкнувшись с тьмой бездны лично. Ха-ха, я-то знаю!

– Или полистать новости, – говорит Китон, отпив из термоса.

– Девчонка права. Сколько людей выкидывают своих детей с балкона? Больше, чем хотелось бы.

– Апчхи!

– Не так давно я слышал о женщине, выкинувшей девочку-младенца с седьмого этажа. А потом та тётка так обдолбалась, что не пускала в дом полицию, угрожая скинуть и старшего ребёнка. Лет семи. А самый сок, что этот старший мальчишка даже не плакал, не боялся и не прятался. Он просто был готов ко всему.

– Господи... Что та женщина с ними делала?

– Не знаю. Но узнав про сестру, у него ни одна мышца не дрогнула. Может он и сам уже глубже матери спустился?

– Апчхи!

– Дерьмо. Я много историй слышал, но таких сук не встречал. По крайней мере, не лично, ха-ха. Что стало с той бабой?

– Должно быть мы завалили её динамитом.

– Ха-ха!

– Мы и сами видели, – говорит Альварез. – Вспомните того несчастного в спортзале. Раздет, распят и обезглавлен. Для чего?

– Апчхи!

Банни, до которого дошла очередь с термосом, бледнеет. Он передаёт чай дальше, не сделав положенного глотка. Кажется, у паренька крепкая фантазия.

– Может это они? Жары? – спрашивает он, вытирая сопли.

– Я видел много жаров, сынок. Ни один из них не забивал гвозди в член, ха-ха.

– Может месть?

– Так не мстят. Это сделал спятивший маньяк ради забавы, – вдруг говорит Артур. Никто не ожидал, что он примет участие в беседе, поэтому высказывание возымело двойной неожиданный эффект. – Может быть в порыве извращённого творчества.

– Что только подтверждает мою, хм, теорию. Как её назвали.

– Апчхи!

В кафетерии воцаряется безмолвие.

– Лично тоже бывало, – говорит Джозеф. Он не собирался рассказывать об этом, но почему-то чувствует, что окружающее их внешнее безумие рано или поздно приведёт к извержению его изнутри. Пожалуй, лучше выплеснуть его самому. Хотя бы долю.

– В нашем доме жил мужчина. Назовём его Сергей. Падок на алкоголь. Вечно бухал с соседом. Сидел на балконе, хамил прохожим. Был мишенью измывательств местной шпаны. Стандартный дворовый сумасшедший. Но Сергей смог удивить.

– Апчхи!

– Во время одной из пьянок с товарищем они что-то не поделили, и Сергей убил собутыльника.

– Тут таких немало, уж я-то знаю. Классическая история!

– Ага, до этого момента. Сергей расчленил убитого, пожарил на сковороде кусочки человечины, и отведал. Знаете, как он это объяснил? Ему просто стало интересно.

– Апчхи!

– Потом он, конечно, сожалел, плакал, но чётко и внятно выражал свой интерес. Сошёл ли он с ума окончательно? О, нет. До того, как его поймали, он угостил этим мясом жену того соседа, которая пришла к нему искать мужа. А потом он угостил блюдом собственных детей. Мол, вот, смотрите, друг передал, – Джозеф видит краем глаза, как Китон с серым лицом поспешно встаёт из круга.

– Апчхи!

– Говорят, внукам оставлял ещё, благо дело не дошло. А там, кто знает, может продавать бы пошёл. Каким бы безумцем он не был, он находил, что сделать ещё ужаснее. Шаг за шагом. Вниз.

Джозефу становится немного легче. Все молчат, обдумывая услышанное. Сколько уровней безумия было бы впереди у этого мужчины, если бы его не остановили?

– Спятившие не знают, что они спятили, – говорит Джозеф. – По их мнению, они в порядке. С ума сошли все остальные.

– Апчхи!

– Ну, я понятно объяснил, почему считаю, что сумасшествие не имеет предела? – Джозеф косится на Детектива. – В отличие от самих людей.

– Я бы сказал, что можно было и менее понятно, – отвечает карлик, косясь на Китон. – Девчонку совсем помутило.

– Она крепкая.

– Апчхи!

– Да будь ты здоров уже, – говорит Альварез.

– Спасибо...

– Джозеф, а ты его хорошо знал? Ну, того Сергея?

– Да, вполне. Это был мой дедушка.

Джозеф с досадой отмечает, что вновь дошедший до него термос всё ещё с чаем.

* * *

Иногда тебя охватывает такое чувство покоя и блаженства, что чудится, будто лучший момент твоей жизни уже здесь. Словно ты ничего не делал, вовсе не двигался, а кто-то незаметно воздвиг вокруг тебя сам рай. Такое бывает, когда влюблённые проводят вместе первую ночь, а затем просто тешатся в объятиях друг друга. Такое бывает, когда младенец впервые засыпает на руках у матери. Такое бывает, когда мужчина с пивом в руках смотрит, как его команда громит принципиального соперника.

Совершенно ничего подобного не испытывает Джозеф. Ему не нравится Луна, не нравится космос, не нравится всё, что здесь происходит. У него нет ни малейшего желания находиться здесь дольше положенного. А положено ему выполнить всего две задачи. И ни одной из них не числится перекур.

Джозеф встаёт из круга, орудующего термосом мира, и направляется в сторону тёмных коридоров. Его цель проста: попытаться отыскать проход дальше. Найти что-то, что позволит сдвинуться с точки. Отряд – это хорошо. Но пора расставаться.

Павлу, Банни и Марии особого дела до Джозефа нет. Мало ли куда собрался этот немолодой человек. В конце концов, сколько чая он только что выпил?

Кристина Китон не осознаёт свой восторг. Если забыть об обрушившемся на неё сюрреалистичном кошмаре, то в какой-то степени она счастлива. Но думать об этом она не то, что бы не хочет, а не подозревает, что может.

С самого детства Китон мечтала стать Детективом. Она знает, что программу по их созданию свернули ещё в 2015 году. Именно поэтому её желание – не цель. Мечта.

Именно благодаря Детективам, увиденным по телевизору в далёкой юности, уже тогда Кристина захотела стать полицейским или солдатом, решив посвятить свою жизнь защите граждан. Стремление стать лучшей из лучших имеет те же корни. И кто знает, быть может именно они же привели девушку в тот момент, в котором она сейчас находится.

А находится она непосредственно в компании со своим кумиром. С Детективом Героном. Конечно, она уже немного привыкла к нему. Но девчачье восхищение, проявленное однажды, успокоит только разочарование. О последнем не идёт и речи, ведь именно Герон неоднократно спасал их миссию и лично её жизнь. Именно он рискует собой, чтобы все остались с головой на плечах.

Не беспокоясь о его эмоциональной сдержанности, она очень желает его заинтересовать.

Детектив Герон не знает, как отделаться от девчонки.

Нет, она ему нравится. Не слишком, но всё же.

Артур боится этого. Среди общественности распространено мнение, что Детективы лишены всех чувств и эмоций. Разумеется, больше всех в выигрыше от этой информации сами Детективы. И разумеется, это сказка. Основанная на реальных событиях, но по большей части всё же выдумка.

Любят люди фольклор.

На деле Детективы чувствуют всё. В несколько искажённом, будто подавленном виде. Но достаточно ясно и человечно.

Артур не может не замечать, как на него смотрит Китон. И ещё глупее заставить себя закрывать глаза на то, что что-то глубокое в нём отвечает ей взаимностью. Однако проявлять эти переживания, выпускать их на волю ни в коем случае нельзя. Вернувшись домой, он может пригласить её на ужин, но здесь первостепенно выживание и успех миссии.

Других мыслей допускать не простительно.

У Кристины красивая ямочка на правой щеке, когда она улыбается.

Джозеф проходит мимо Китон и Герона, стоящих немного поодаль от остальной группы. «Чего это она улыбается Пустому?» – думает он.

– Эй, вы куда? – спрашивает Китон.

Девушка обращает внимание на Джозефа, моментально посерьёзнев в лице. Её и без того тонкие губы сужаются.

– Да так. Посмотрю всякие инженерные штуки. Может что придумаю с подъёмником – отмахиваясь, отвечает мужчина.

Погодя, пока он пройдёт, девушка спрашивает у Детектива:

– Правда, он странный?

– Не больше, чем другие.

Тем не менее, идея осмотреть этаж привлекает и Кристину.

Девушка уверяет Детектива, что может у них действительно получится найти проход. Её мысли крутятся вокруг того, что может у них действительно получится уединиться.

Разведывательная двойка направляется в противоположную от инженера связи сторону. Они рассчитывают на быстрое исследование круглого этажа и встречу с Джозефом на другом конце воображаемого ими диаметра.

Наконец-то девушка стала мыслить об успехе операции, а не о нём. Детектив Герон мысленно хвалит Китон, храня неизменно спокойное лицо и тон.

Уже во второй мрачной комнате, лишённой полноценного источника света, девушка жёстко прижимает Детектива к стене, заглядывая в его глаза. Её поведение не двусмысленно, но она не спешит.

И почему-то вся дрожит.

А затем впивается в губы Детектива. Отыскать их не составляет никакого труда, так как вены мужчины слабо подсвечиваются «лучом». Китон гладит Артура непослушными руками, которые постепенно совершают набег всё ниже: от шеи к локтям, оттуда к бёдрам.

Мужчина, намеревающийся противостоять вероломному нападению, почти незамедлительно сдаётся и отвечает на поцелуй девчонки. Он знает, что это глупо, но глупости с каждой секундой теряют свою авторитарность и значимость.

Её части тела не светятся в темноте, но Артур безошибочно находит всё, что интересует мужчин. Небольшие упругие груди, как и главное достоинство девушки чуть ниже спины, наглядно демонстрируют прелести спортивной подготовки в армии.

Футболка Китон летит куда-то в сторону, вслед за курткой.

«Вещи казённые, – успевает подумать Кристина, – их бы потом найти в потёмках».

– А правда, что у вас ярче всего... – Китон, задыхаясь от возбуждения, расстёгивает штаны Детектива.

Она не договаривает вопрос. Слухи оказываются правдой.

Китон никогда не считала себя горячей штучкой. Напротив, её скромность и смущение, чётко отпечатанные на наивном лице, нередко становились для парней привлекательными факторами до знакомства, и разочаровывающими – после.

Нет, она не девственница.

Но такой распутной, как сейчас, она не чувствовала себя никогда. И от этого её действия так нечаянны и неловки. Головой она думает, что ей стыдно за руки, а бесстыжие руки бездумно тянутся вниз.

Она не вспоминает о миссии, ради которой собирался их отряд лучших из возможных. Она не опасается, что по соседству притаились людоедские твари, способные в секунду разорвать их распаренные тела на куски. Она не переживает, что их увидят навязанные событиями друзья. Она не думает о последствиях.

Её мысли заняты только Детективом, подобно её же языку, на котором эти самые мысли заранее не успели завязаться.

Постепенно «луч» в венах Герона становится всё ярче и ярче, пульсируя в такт движениям ладони девушки. Он ещё не вошёл в неё, но голова Китон закидывается назад.

А затем Артур отбрасывает девушку прочь от себя, не дав ей потеряться в блаженном экстазе.

Джозеф потерялся.

Ему очень не хочется признавать очевидный факт, весьма глупый ко всему прочему. Но он и вправду потерялся.

Просторные залы обитаемых ранее мест перекуса очень скоро сменились на маленькие кухоньки и подсобки, и тесные, тёмные проходы между ними. Узкие, они ведут и петляют, словно Джозеф находится в стенах Кносского дворца. Ему уже доводилось там бывать в юношестве. Вот только тогда он Минотавра встретить не ожидал, и не встретил. А сейчас он вряд ли удивится при виде мифического зверя.

Оставляя за спиной очередные помещения, мужчина смекает, что дорогу назад он не нащупает. Нужно было нитки разматывать, или хлеб кидать. Или сидеть на месте, пить чай.

Джозеф ругает себя за излишнюю инициативность, хотя прекрасно понимает, что иначе он не мог. Да и сейчас он разговаривает сам с собой только с целью отвлечения. Ноги продолжают идти, руки нащупывают дорогу, ориентируясь по стенам. Зрение постепенно привыкает к темноте, но назвать видимость ясной Бриггс никак не может.

Недаром говорят, что если одно чувство приглушить, то другие обострятся. Для Джозефа миф доказан. Однако усиленный слух так и не ловит ничего интересного. А вот, казалось, отказавшее до конца жизни обоняние пробуждается. И, к сожалению для мужчины, узнаёт знакомую картину, ждущую его в соседнем будущем.

Будто Рокфеллер из мультсериала «Чип и Дейл», хотя и с меньшим вожделением, Джозеф движется вперёд по следу дурного трупного амбре, с каждым шагом всё больше напоминающего вонь горчичного газа.

Источник обнаруживается вблизи, всего в комнате дальше. Или двух. Небольшое помещение стало местом захоронения пяти или шести жильцов. Подобно их товарищам с Плаца Смерти, каждое туловище хранит в себе по паре пуль, выпущенных неизвестными.

Мелом, который использовался, видимо, для нанесения блиц-меню на доске одной из забегаловок, на стене выведено жирное послание:

ТЫ ТОЖЕ УБИЙЦА!

Текст достаточно различим в потёмках. Джозеф бы может и обиделся на это заявление, если бы оно не было правдой. Да и, в общем-то, вряд ли оно адресовано ему конкретно. Хотя совпадение забавное.

В дальнем конце комнаты он разглядывает приоткрытую дверь в крохотную подсобку. С ходу мужчина наступает в лужу, вытекающую, как можно судить в темноте, из-под ещё одного мертвяка. Тот лежит рядом с заваленным стулом. На столе возле него лист бумаги и карандаш.

Запалив зажигалку (сейчас, конечно же, с первого раза!), Джозеф берёт записку. Она составлена корявым почерком, трясущимися руками. Содержание нельзя наречь позитивным. Оно вызывает отвращение, которое нет необходимости усиливать, нарочно лишая себя других чувств.

Я убил их. За нами гнались эти сумасшедшие. фанатики. сумасшедшие фанатики. Я успел забежать сюда первый и заперся. Я знаю, это неправильно. Так быть не должно. Они кричат. Там, за дверью, они кричат, обзываются. Простите, простите...

Зачем они кричат? Может если бы они молчали, их бы не нашли! Теперь стреляют. Криков становится меньше.

Стрелять перестали, но я все ещё слышу выстрелы. Прям внутри головы. Я тоже убил их. Я тоже убийца. Я жив. Я спасся.

Я слышу их. Они говорят о каком-то ручном звере. И О ЗАПАСНЫХ КЛЮЧАХ. В голове ещё стреляют. Может и мне выстрелить в голову? Всё прекратится? Или я продолжу жить?

Мама снова повторяет мне, что всю жизнь без драки не проживёшь. А я ей доказываю обратное. Я снова убежал. Не помню, когда впустил её, но теперь мы прячемся вместе. Про нас не знают.

ОНИ ПОЙМАЛИ ОДНУ ИЗ ЭТИХ ТВАРЕЙ! ОНИ ПОЙМАЛИ ГОРЧИЧНИКА! И СЕЙЧАС ОНИ ХОТЯТ ПОТЕШИТЬСЯ, ЗАПУСТИТЬ ЕГО КО МНЕ! НУ ЭТО МЫ СЕЙЧАС ЕЩЁ ПОСМОТРИМ КТО ПОТЕШИТСЯ

простите простите меня я не открыл грех я убил их грех я хочу убить себя грех я врал маме грех я бил заключённых

я выстрелю и избегу драки

вячеслав

Вячеслав хотел застрелиться.

Джозеф подносит огонь к телу. Форма надзирателя. Вся в крови. Половины лица нет. Грудь разорвана, будто в её нутро пытались проникнуть при помощи отбойного молотка. Однажды Джозеф видел останки девушки, задранной медведем. Приблизительно та же картина. Но тогда его не стошнило.

Глядя на лежащего Вячеслава, совсем не похоже на то, будто его план исполнился. Видимо, жар ворвался и убил его за секунду-две до выстрела. Джозеф знает, что секунды этим чудовищам более, чем достаточно.

Убийство при попытке самоубийства. В отличие от юмористической истории Миллса, действительность вышла не такой уж веселой.

Смрад невыносимый.

Джозеф вытирает рвоту со рта тыльной стороной ладони, после чего осматривает комнату с зажжённым источником света. Пистолета нигде нет. Скорее всего, забрали убийцы этого бедолаги. Зато находится нечто поинтереснее.

Джозеф улыбается, искренно, как не улыбался уже очень давно. В углу задвинута под стол картонная коробка, промаркированная как текила марки «Patron Reposado».

Китон и Герон лежат на холодном плиточном полу, который быстро остужает их горячие тела. Девушка подложила под спину свою куртку, Детектив остывает прямым контактом. Его кровь всё ещё светится ярче обычного, хоть и ненамного. Температура не падает. Кристина думает, что это пыл. Артур знает, что вирус в его организме начинает действовать.

Между ними ничего не произошло. Ничего непоправимого. Он нашёл в себе силы оттолкнуть её. Чуть не поддавшись инстинктам, он подвергнул девчонку опасности.

Мог ли он заразить её посредством полового акта? Вполне возможно. Стоило предупредить её, а не отпугивать.

Дурак. Раньше нужно было предупреждать.

«В следующий раз сперва поговори,» – думает Артур.

Он понимает, что следующего раза не будет. Мужчина переводит взгляд на девушку.

Китон дрожит. Она не знает, почему он отказал ей. И почему продолжает лежать рядом.

Ей была нужна разрядка. Она искала способ справиться со страхом и всем навалившимся, попытка напомнить себе о чём-то земном, приятном. А он лишь подкинул ей ненужных сомнений.

Детектив ловит себя на мысли, что даже мысли его слишком сухие. Чёткие. Компьютерные.

– Прости, – говорит Герон.

– За что?

– Я поступил неправильно. Я должен был тебя остановить. Сразу.

Артур истинно обладает сверхчеловеческой силой, скоростью, рефлексами и умственными способностями. В какой-то мере его правда можно назвать супергероем. Но нет абсолютно никакой необходимости во всех этих способностях, чтобы понять: Китон злится.

– Почему ты всё время говоришь так, будто во всём мире нет никого кроме тебя? Ты сделаешь то, ты должен был сделать это. Ты, ты, ты. А что если это я хотела этого? Как ты можешь говорить так, будто не дал мне какое-то разрешение?

– Я не это...

– Да, я никого не спасала, не убивала, тащусь за вами, как балласт, хотя вообще-то я из военного спецназа, к которому вы шли всего лишь в нагрузку. Но это не делает меня пустым местом!

– Ты – не пустое место! – Детектив повышает голос. И тут же с ним справляется: – Поэтому я за тебя боюсь.

Китон замолкает. Несколько минут успокаивается.

– Всё из-за этой царапины? – девушка проводит рукой по щеке Артура.

– Будет нечестно, если я совру, сказав «да». Но в основном из-за неё, да.

– Ты не должен извиняться, – после недолгого молчания говорит Китон. – Зря я так. Это всё стресс, и обстановка, мягко говоря, не домашняя. Ты... Правда, спасибо тебе за... всё. Ты хороший человек.

– Я не хороший человек. Кое-кто даже сказал бы, что плохой. Ужасный.

Детектив замолкает. Он чует, что Китон хочет что-то сказать. Спросить. Но она не знает, как подступиться. Да он и сам не знает, нужно ли продолжать, или оставить всё как есть.

Долго мучиться ему не приходится. Выбора Артура лишает приглушённый, но от того не менее истошный крик из неосмотренных уголков этажа.

Джозеф стоит на заднем дворике своего старого дома. На нём рубашка, которую ему сегодня подарила жена. Сколько раз он возвращался сюда в мыслях, воспоминаниях, мечтах, кошмарах. И вот он снова тут. По-настоящему.

Вокруг море гостей, все босые – это традиция праздника. Домашнее солнце припекает. Нет ни единого места полного темноты, нет давящих коридоров и потолков, нет опасностей и ужасающих монстров. Зато есть деревянный домик, обшитый зелёной вагонкой. Они с Еленой красили его в прошлом году. Им помогал её отец. Их с Джозефом дети тоже помогали, если помощь последних считается помощью, а не стихийным бедствием.

Ещё есть сама Елена. Вернее, пока ещё есть. Ком, состоящий из множества детей, вот-вот поглотит её заживо. Жертва и пожирающий её рой заливаются смехом, не в силах остановиться. Также есть Андрей Бриггс, которому в силу возраста намного занятнее пялиться в смартфон, чем веселиться на детском дне рождения. Или веселиться вообще.

И конечно, как и в центре всякого разудалого бардака, посреди двора, прыгая на привезённых на заказ батутах, хохочет Кристина, младшая из Бриггсов. Колпак на её голове забавно сбился на подбородок, не желая улетать восвояси только благодаря плачущей из последних сил резиночке.

Джозеф поступает как плохой, но рано или поздно любой родитель: сравнивает двух своих детей. Почти моментально жалеет, что заказал в качестве подарка для дочери планшет. Скоро они с братом будут стоять рядом, но очень далеко друг от друга. Может и хорошо, что мужчина ошибся с доставкой. Пусть малышка сегодня ещё повеселится.

Джозеф помнит эту дату. И конкретно этот день. 13 июля 2015. Первый настоящий юбилей его дочери, и, как оказалось тридцать семью днями позднее, последний. Кристина всегда улыбается. Джозеф не раз говорил ей, что однажды её арестуют за недопустимо высокий уровень эндорфинов в крови. Но именно этот день он запомнит, как самый радостный для неё. И, наверное, для себя тоже.

Мужчина не может оторвать глаз от происходящего. Он уже всё это пережил когда-то, и при этом переживает снова. Впервые и особенно остро. Он знает, как выглядит торт-сюрприз, который ни разу не видел, и восторженно приветствует смутно знакомое ему лакомство из прошлого. Но думать об этих парадоксальных чувствах он не хочет совсем.

При виде торжественного пирога глаза его дочери округляются, натурально увеличиваясь в размерах. Но через секунду снова сужаются в хитрые щёлки. Брови заговорщически ползут на переносицу. На лице играет дьявольская ухмылка. Голова слегка клонится вниз, вонзая праздничный колпак в детскую грудь. Всё говорит о том, что желающим попробовать торт лучше не медлить, иначе потом им может не достаться.

Но, естественно, это ещё не всё. Слишком взрослый сын Джозефа где-то за кадром разменял свой мобильник на большие свечи, и теперь, крича и ликуя, вставляет их в угощение. Елена, разменявшая по более выгодному курсу свечи на телефон, снимает всё происходящее и первой среди всех замечает тихого Джозефа. Она ласково зовёт отца её детей, чтобы тот нашёл полезное применение новой зажигалке.

– Дарю, пока ты нас не разорил на одноразовых, – сказала Елена этим утром. У них есть традиция обмениваться подарками на праздники детей. Он сегодня получил рубашку и золотую Zippo. Тогда он ещё курил.

Но мужчина не спешит зажигать свечи. Он точно знает, что сейчас случится. И он так же, как и все остальные, не ожидает случившегося: Андрей, освободив руки, вскидывает их вверх в жесте победителя, случайно отправляя торт на не очень аккуратно постриженный, а сейчас и вовсе затоптанный газон.

На дворике повисает тишина. Как комариный назойливый писк под утро, в безмолвии раздаётся короткий щелчок, неловко повествующий об окончании видеосъёмки.

Кристина ещё не до конца осознаёт произошедшее, тупо выпучив наивные глаза на остатки крема и теста, словно это поможет собрать его воедино. Рот невольно полуоткрыт. Кристина хорошая, не вредная девчонка, но раскаты истерики уже отдалённо шумят.

«Нет. Так быть не должно», – думает Джозеф. Этот день всегда был, есть и впредь должен оставаться самым счастливым для его дочери. И он сделает всё, чтобы так оно и было.

Джозеф выходит из тени невысоких яблонь – урожай в этом году, кстати, пригоден для хвастовства им – и делает шаг по направлению к разрушенной сладости. Девочка с надеждой поднимает взор на отца, который склоняется над трагедией. Неожиданно он грубо хватает рукой кусок торта и поднимает его к лицу Кристины. Она не понимает той красоты, которую видит Джозеф, пока он не вставляет в ошмёток пирога одну из свеч, представляя дочери своеобразное сыплющееся, неровное пирожное.

Мама Кристины в тот же миг присоединяется к отцу девочки, хватает с земли часть разбившейся сладкой мечты и вставляет в неё свечу. Девочка смеётся. Её настроение всегда как качели, и чаще – особенно в этот раз – эта особенность оказывается полезной. Она снова на седьмом небе, тучи слёз на котором рассосались, не успев толком появиться. Её брат присоединяется к семье. Вскоре их поддерживают другие дети и гости праздника.

Елена просит у мужа зажигалку, поджигает свою свечу и передаёт её дальше, Андрею. Потом соседям по фамилии Шрудт, живущим через дорогу. Сейчас Джозеф не помнит их фамилию. И за ними далее.

А затем происходит то, чего Бриггс однозначно не ожидал: Елена разлетается на мелкие кусочки. Вспышка с эпицентром в её вытянутой красивой ладони разносит женщину, оставляя под ней неглубокий чёрный кратер и столб дыма, пыли и мельчайших частиц человеческого тела. Странно, но звук этого действа не превышает хлопок петарды. Секундное замешательство, наперво возникшее на площадке, моментально сменяется взрывом хохота. Иррационального, но жутко реального.

Все, кроме Джозефа, смеются.

Мужчина не понимает, что происходит. Вслед за его женой, разрывается его сын, с теми же причинами и последствиями. За ним соседи, живущие через дорогу, за ними следующие и так далее. Тех, кто ещё стоит невредимым, распирает дикий гогот: взрослые, и дети ржут, показывают пальцами в следующего пострадавшего, и каждый раз неизменно оказываются правы.

Джозеф кричит, ему не под силу сдвинуться с места.

Кристина стоит в центре хаоса и надрывает живот как ненормальная. Гости лопаются один за одним, постепенно сужая круг потенциальных трупов до Джозефа и его дочери. Оставшись вдвоём, девочка пронзает умными очами отца, после чего они с всхлипом вырываются из глазниц за микросекунду до того, как её тело испепеляется в смертельном урагане.

Джозеф рыдает.

Его собственные слёзы так и норовят, но всё равно не способны скрыть от него отвратительнейшую картину, разыгравшуюся на детском дне рождения. Повсюду, где раньше стояли живые красивые люди, теперь только страшные ямы на траве. В воздухе вместе с пылью медленно оседают пары крови, обжигая единственного оставшегося человека. Рядом с ним с тихим посвистыванием сдувается батут, выполненный в виде гигантского сердечка.

Джозеф плачет.

Вдруг его телефон вибрирует, оповещая о входящем вызове. Звонит Кристина с планшета, который доставили на дом только через два месяца после её первого и последнего круглого юбилея, и почти через месяц после того, как девочки не стало.

Тело мужчины сотрясается, соль нагло заливает лицо. Сквозь размытое изображение он видит у своих босых ног знакомый ему предмет. Зажигалка.

Джозеф хлюпает носом, пуще всякой школьницы, но ему всё равно.

Он тянет открытый ручной огонь к собственной свече.

Смутные стоны становятся явственней. Теперь их слышит и Китон. До её носа доходит благоухание, какое бывает от нечищеных зубов, но десятикратно усиленное. Герон терпит эту гниль уже несколько минут.

Источник запаха наконец предстаёт пред несостоявшимися любовниками в виде кучи неаккуратно убитых. На стене Артур различает надпись.

ТЫ ТОЖЕ УБИЙЦА!

Кристина, похоже, её не видит. Детектив решает отвлечь внимание девушки от возможной встречи с бесполезным, но удручающим меловым граффити, и кивает в сторону каморки, расположившейся в этой же комнате. Из неё доносится заметно стихший плач.

Осторожно заглядывая внутрь, Китон робеет при виде открывшегося интерьера: босой Джозеф с повисшими соплями и пустым взглядом стоит в углу. В его руках шашка динамита и горящая зажигалка. В свете огня на полу блики осколков бутылок и разлитое содержимое разбитой тары. Обычная вода. Её затхлый душок смешался с газовыми выделениями соседних трупов, превратившись в ядовитую тошнотворную смесь, забивающую дыхательные каналы, как сгнивший мусор сточную трубу. Губы мужчины беззвучно шевелятся.

Динамит.

Зажигалка.

До того, как Кристина соображает, чем чревато бездействие, Детектив бросается к спятившему человеку. Китон ожидает удара, подсечки, толчка или ещё бог весть чего, но Артур вдруг обнимает Джозефа, резко уводя руку со взрывчаткой в сторону, и мягко задувает огонь.

Перед наступлением кромешной темноты, Китон успевает заметить, что глаза Джозефа на миг блеснули разумом. В глухой тишине его потерянный голос опровергает увиденное.

– Сундара?

Эпизод 9

Свет в каморке включен. Джозеф сидит на кресле, собирается с мыслями. Артур стоит подле, а в дальнем углу, не утруждая себя комфортом, на полу расположилась Кристина. Она крутит в руке предсмертный дневник охранника, сложенный пополам четыре или пять раз. После прочтения девушка пнула ногой то, что осталось от негодяя под столом. Теперь спокойная. Губы поджаты, кисти трясутся. Сейчас это считается спокойствием. Джозефу заметно легче.

– Как вы? – спрашивает Китон.

– Ты хочешь услышать правду или дежурное «я в порядке»?

– Правду, конечно.

– Я в порядке.

Китон переводит вопросительный взгляд на Артура, но тот пожимает плечами. Мысль ясна: её учтивость сейчас не нужна.

– Где ты взял динамит?

– Слабенький вопрос для Детектива. Взял из той кучи, когда ты меня оттолкнул. Динамит не бывает бесполезным.

– И безопасным.

Вновь молчание. Каждый из присутствующих сознаёт, что возникшую проблему нельзя игнорировать. Уже двое из их небольшой группы подверглись галлюцинациям. Необходимо обсудить, понять это. Но никто не знает, как подступиться.

– Кто такой Сундара?

Джозеф поднимает голову так резко, что оправдаться безразличием позднее не получится. Артур спокойно продолжает:

– Ты произнёс это имя, когда мы спасли тебя.

– Спасли? А немного ли вы на себя берёте?

– Когда мы вошли, мне показалось, что тебя вот-вот разнесёт на мелкие кусочки. Как, впрочем, и нас. Так что в какой-то степени ты прав. Мы, скорее, спаслись сами.

– Так проницательно, что иди ты в жопу.

– Джозеф! Для вас это всё шутки? – кричит Китон, подрываясь со своего места. – Вокруг творится сраный бред, обезумевшие люди жрут друг друга, а не обезумившие – стреляют! А теперь среди тех немногих, кому я доверилась, появляются долбанутые самоубийцы, готовые отправиться на тот свет с помощью динамита! Динамита, Джозеф! Вы рисковали не только собой! И не только нами! – девушка наконец выдыхает. – Да что с вами?

Оба мужчины молчат. Похоже, их лёгкая перепалка не задумывалась такой серьёзной. И, похоже, зря. Даже Детектив растерял свой невозмутимый вид и выглядит так, словно тирада Китон обрушилась на него лично.

Внезапно Джозеф встаёт, хлопает Артура по плечу и проходит к дальней стене, где останавливается спиной к собеседникам. Выжидает.

– Отдайте зажигалку.

– Нет. Я верну тебе её после.

Опасаются. За него, и за себя, конечно. Что ж, справедливо. Потом заберёт. Если не оставит попыток угробить себя.

– Спасибо, – вдруг говорит Джозеф.

Его губы пересохли. Они очень давно не чувствовали этого слова, язык забыл его вкус. Не может вспомнить, когда последний раз говорил его.

– Вы здесь из-за него? Из-за Сундары?

– Да.

– Он ваш друг?

Джозеф поворачивается к девушке. Хмыкает.

– Что с ним случилось?

– Начну с самого начала. Я – не инженер связи...

– Да что ты, – говорит Герон.

– Мне показалось, ты хотел побольше узнать обо мне? Вот и заткнись.

И больше его никто не перебил.

Джозеф рассказал, что работает правительственным агентом уже больше двадцати лет. Рассказал о своей семье, жене, двух детях. Дочку зовут так же, как и Китон. Имя не редкое, но слышать его для него сродни куску льда, закинутому за шиворот. Рассказал о той ночи, когда повсеместно шли митинги, погромы. Он был в командировке на очередном задании, когда в его дом вломились наркоманы под предводительством Сундары Азада.

Рассказал, как никто ничего не слышал и не видел, из-за шумящих вокруг демонстрантов.

Также рассказал о том, что Детективы быстро поймали Сундару и отправили его на Луну, тем самым укрыв подонка от праведной расплаты. Рассказал, что ненавидит Детективов.

Рассказал о шестнадцати годах игры в поддавки с алкоголем. Рассказал о самоубийственных миссиях, на которые из всех агентов соглашался только он.

Рассказал, что тайно мечтал погибнуть на каждой.

Рассказал о текущем задании, о цели, о документах, и о том, что на всё это ему плевать. Согласился только из-за возможности повидаться со «старым другом». Ещё и наедине.

Рассказал о галлюцинациях, начавшихся сразу по прибытии на Луну. Рассказал о галлюцинации, увиденной им недавно.

Рассказал о дне рождения дочери, первом и последнем её юбилее. О последнем хорошем воспоминании, испорченном этим местом. Возвратился к Сундаре, который испортил его жизнь, которая чуть не оборвалась при помощи спрятанного от чужих глаз динамита в окружении разорванных родных.

– Ты был прав, Детектив, – заканчивает Джозеф. – Смерть может и одинакова в итоге. Но встречу с ней можно организовать и поприятнее.

Герон, до этого внимательно слушавший Джозефа, безмолвно подпирает стену. Теперь он знает о своём коллеге куда больше, но вряд ли то, что он испытывает, называется облегчением. Скорее, наоборот.

– Тем не менее, ты продолжаешь к ней идти, – говорит Артур.

Джозеф вопросительно смотрит на Детектива.

– К смерти. Ты пришёл сюда за местью, если я всё правильно понял. А я слабо представляю, чтобы из всего сказанного кто-то понял тебя неправильно, – продолжает Артур. – И твоя месть до добра не доведёт.

– Я не боюсь смерти, ты же слышал. Главное, чтобы этот ублюдок отправился на тот свет со мной.

– Ты не слышишь. Месть – не выход.

– Ага. Ни разу не банально. Так все говорят. Кто не терял семью.

Джозеф впивается взглядом в Детектива. Бриггс зол. Какое право этот мутант имеет, чтобы судить его?

– Детективом никто не рождается, – говорит Артур после краткого молчания. – Я был человеком. И у меня тоже была семья.

– Была.

– Да. Никаких наркоманов, издевательств, грабежей. Только две машины, и пьяный водитель, влетевший в заднюю часть Ниссана моей жены. Там всегда сидели дети. И в тот раз, – голос Герона остаётся ровным. – Выжили двое. Взрослые. Два водителя. Тот, который был пьяный, оказался важным адвокатом. Чарли Киз. В тот день он отмечал победу в крупном публичном деле. И скоро отметил ещё одну. Судился когда-нибудь против члена Судебной Коалиции? Та ещё затея.

– Но ты не сдался.

– Нет. Конечно, нет. Чёрт, Джозеф, ещё скажи, что ты бы сдался?

– Нет.

Китон слушает мужчин. У неё, слава богу, нет причины влезать в разговор об убитых семьях, но всё сказанное девушка, кажется, принимает ближе к сердцу, чем сами говорящие.

– Я выследил его. Моя... Меня отговаривали. Долго и упорно. И напрасно. Он ехал с семьёй на своём седане – чёрт, я даже не помню марку или хотя бы цвет, – когда я вытолкнул их на встречку.

– В таких машинах обычно никто не выживает.

– Значит, тот случай был обычным.

– Там были дети? – спрашивает Китон.

– Да.

– Ты...

– Подожди, ещё рано. В тот же вечер я узнал, что это были не его дети. Точнее, не только его. Помимо своих, он отвозил двух племянников к сестре. Они возвращались из кино. Тогда я понял, что натворил, – Детектив замолкает, чтобы поняли и слушатели. – Жена ушла от меня. Ну, формально, она осталась в том же доме.

– А ты отправился сюда.

– Чарли Киз забрал у меня детей, а я выкинул всё остальное. Вот что привело меня к тому, чтобы стать Детективом. Эти опыты либо убили бы меня, либо лишили бы чувств. Оба варианта меня устраивали.

Детектив замолкает. Он даёт время слушателям обдумать. Он обдумывает сам. Как будто в тысячный, нет, миллионный раз одни и те же мысли приведут его в другое место. Это характерная человеческая черта: мусолить давно пережитое и раз за разом мечтать поступить иначе. Что если то, что если это. Но и «то», и «это» всегда приходят слишком поздно. Что не останавливает человека от бесполезных фантазий.

Да, это характерная человеческая черта. И она имеет общие корни с безумием.

А безумие Детективу, вообще-то, не полагается по статусу. Быстро загнав свои мысли обратно, Герон возвращается взглядом к молчаливым собеседникам. Китон теребит послание Вячеслава. А Джозеф...

– Твою мать, Бриггс. Какого хрена ты без штанов?

– Мочусь. Или ты думал, что я какой-то герой видеоигры?

Джозеф настолько искренен и наивен в своих деяниях, что против его слов сложно что-либо возразить. Тем более, что единственная девушка в их малом коллективе, похоже, не видит ничего за пределами мятого листа, шуршащего в её ладонях.

Закончив с естественным процессом, Джозеф возвращает штаны обратно в ореол обитания, попутно обернувшись к Артуру.

– Так что, Детектив, теперь я должен тебя полюбить?

– Нет. Ты должен понять, что месть – херовая затея.

– Возможно. Но я собираюсь расправиться только с одним человеком, и, поверь мне, он точно виновен. И даже не был пьян, когда сделал то, что сделал. Если надо, я умру сам, но ему точно не жить.

– Ты не понимаешь. Мне плевать и на тебя, и на то, что ты там собрался делать. Я говорю, что твои действия принесут вред не только тебе, но и кому-то из невинных. Альварез, Сихов. Или Китон, – Герон указывает на девушку. – И вот этого я тебе позволить сделать не могу. Ты уже подставлял нас и принимал опасные решения. Теперь я знаю почему, и прошу тебя: отпусти. Иначе хэппи-энда не случится.

Мужчины держат самый мощный зрительный контакт. Они выслушали друг друга, и теперь решают: понять собеседника или стоять на своём.

– Я не могу, – наконец говорит Джозеф, отводя взгляд. – Этот урод забрал у меня их.

– Но он их не вернёт.

– Нет. Но он вернёт то, что украл у меня после. Он взял трофей с тела моей Елены. Её обручальное кольцо.

Джозеф отворачивается обратно в угол. Герон отрывается от Бриггса и смотрит на девушку, пытаясь найти поддержку. Но он находит лишь растерянность.

– Ты поэтому говорил, что не хороший человек? – как бы нечаянно спрашивает она.

Детективы не в ладах с человеческими эмоциями, но сейчас Артур завидует Джозефу – тот занял единственный свободный угол в подсобке.

– Я... Я не ожидала такого. То есть, Детективы – это же квинтэссенция закона. Вернее, вас же... Отбирали. Я думала, в Детективы идут полицейские или хотя бы не имевшие проблем с законом. А ты... Вы... Это же ужас!

– Просто подумай, Китон, кто ставит опыты на хороших людях? Преступникам давали выбор: смерть или эксперименты. В моё время формула создания Детектива была близка к совершенной, но ещё не была таковой. Я рискнул. И оказался последним заключённым, которого подвергли перекодировке мозга. И первым настоящим Детективом.

– Вы первый?.. Но как же Гаканов? Все знают, что он первый Детектив в мире.

– Первый полицейский, ставший Детективом, – говорит Артур. – Кто станет выставлять убийцу пятерых детей как первого всесильного защитника Земли?

– Только идиот.

– Только идиот. В Первой Трибуне те ещё гондоны. Но не идиоты. Меня же сразу отправили в поле. На самые грязные задания. Официально на правительство я стал работать только недавно, когда нас осталось не так много, а события минувших дней позабылись в памяти обывателей.

Артур заканчивает, заметив смятение на лице девушки, ступор в её глазах. Для неё правда оказывается жёстким шоком. Или дело не столько в правде, сколько в её сокрытии? В их близости? В её доверии?

– Кристина, это что-то меняет? Вернее, это многое меняет?

– Я... Нет. Не знаю. Не думаю, – отвечает девушка. – Не знаю.

Все находящиеся в комнате вновь погружаются в немые раздумья. На это уходит около пяти минут. Снаружи покой давит на черепа, разрываемые мыслями изнутри. Нельзя тут больше оставаться.

– Так значит, идеальных людей не бывает? – спрашивает в тишине Джозеф.

– Не бывает, – отвечает Артур.

– Не бывает, – подтверждает Кристина.

– Тогда вернёмся к остальным. Думаю, отдых порядочно затянулся.

– Это точно. Не знаю, как можно было испортить трупный запах, но ты, Джозеф, отлично постарался.

Согласно кивая головой, Китон поднимается с пола и бросает записку охранника Вячеслава к его безжизненным останкам. Артур замечает, что она делает это слишком зло. И вряд ли причина в авторе прощального письма. Девушка покидает каморку.

Джозеф кидает беглый взор на пару целых полных бутылок. Они не несут на себе опознавательных знаков, а внутри простая вода. Теперь он это знает.

Мужчина движется к выходу, следом за Кристиной, когда его притормаживает Детектив.

– Джозеф? – говорит Артур. – Детективы, которые отправили Сундару сюда, действовали по закону. Они не могли рисковать и допустить нечто подобное с другими. Ты это прекрасно знаешь.

– Знаю, Артур, – отвечает Джозеф. – А те митинги были против Детективов. Против самого явления вас, против бесчеловечных опытов, результатом которого стали вы. Если бы вас не было в принципе, никто бы не вломился в мой дом под шум беспорядков. За это я вас ненавижу, – твёрдым голосом заканчивает Джозеф, – за то, что вы есть.

Трое возвращаются на просторную площадку, недавно называвшуюся фудкортом. Идут вместе, на некотором отдалении друг от друга. Не шибко яркий свет непривычно бьёт по глазам, заставляет щуриться. Артур не щурится. Говорят, Детективы видят в темноте не хуже кошек, но это снова преувеличенная информация. Пусть, опять же, и не полная ложь.

Никуда не уходившие люди тесно засели на холодном полу в окружении перевёрнутых столов. Наверняка гениальная идея принадлежит Сихову. Только подойдя ближе, становится ясна причина: Альварез без сознания лежит в поту. Отрывисто, быстро дышит. Сотрясается.

Покинув импровизированные баррикады, им навстречу выходит карлик.

– Вы где были?

– Да так, – отвечает Джозеф, – упражнениями занимались.

– Не сильно вы упыханные. Ха-ха, упражнения на доверие что ли?

Тройка прибывших переглядывается, но оставляет вопрос без ответа.

– Что с Альварез? – меняет тему Герон.

– Хреновы её дела. Полчаса назад температура поднялась. Не как у этих. Скорее, обычная горячка. Как будто облегчение, да? Ха-ха.

– Я пойду к ней, – говорит Китон.

– За ней приглядывает Банни. Говорит, немного изучал медицину. Хотя помощь ему пригодится.

На момент окончания фразы девушка уже наклоняется над женщиной. Сихова это не обижает.

– Удалось найти пункт управления лифтом или типа того? – спрашивает Павел.

– Нет. На механические действия он так и не реагирует?

– На удары что ли? Что за стереотип, будто мы – русские – чиним технику, избивая её? Хотя не важно. Мы били по нему – не реагирует.

– Чёрт, – раздосадовано говорит Детектив, хотя досады в его голосе не слышно.

Джозеф смотрит на прозрачную трубу шахты лифта. Она светится мягким голубоватым оттенком, ближе к бирюзовому. Очень приятно и уютно. Одновременно с тем, хладнокровно.

Если они в срочном порядке не придумают, что делать дальше, им придётся разворачиваться и пытать удачу в другом месте.

Если в этом вообще есть смысл.

– Чёрт, – повторяет за Артуром Джозеф.

– Не надо чертыхаться. Это к беде, и может призвать нечистую силу, – жёсткий женский голос, почти механический, раздаётся одновременно со всех сторон и чуть-чуть сверху.

От неожиданности Джозеф и Артур группируются, Сихов шмыгает им за спину, Банни роняет из рук термос, а Китон дёргается, но уже в следующий миг зачем-то закрывает собой беззащитную Альварез. Возможно, неосознанный жест смелости после краткого мгновения испуга. Так бывает, когда видишь в подворотне шпану, издевающуюся над девушкой, и спешишь на помощь, не задумываясь над последствиями относительно себя. Единственный шанс победить – сыграть на уверенности. Или действительно намять бока нападающим, если владеешь боевыми искусствами. Китон – не владеет.

Не найдя новых персонажей вокруг себя, Джозеф замечает несколько динамиков, расположившихся по периметру. Что ж, за ними наблюдают. Вопрос: как давно и насколько успешно?

– Уважаемая, не знаю, куда и откуда вы смотрите, но, сдаётся мне, тут уже зачертыхались миллионы, – говорит Джозеф. Он пытается вложить в свой низкий пропитый баритон хотя бы крупицу доброжелательности.

– Это что, шутка?

– А вы не заметили, что тут происходит?

– Бриггс, помолчи, – говорит Артур. – Мэм, как я могу к вам обращаться? И куда?

Камера наблюдения, висящая рядом с дверями подъёмника, судя по зелёному индикатору работает. И, очевидно, работала всё это время. Но никакого внимания прибывшим гостям не уделяла. До этой поры. Её объектив плавно водит из стороны в сторону, привлекая к себе взгляды собравшихся.

– Знакомство оставим до личной встречи, – женский голос разносится по всему этажу, – с которой я бы не хотела затягивать.

– Вы можете открыть нам лифт?

– Он уже едет к вам.

Группа выживших поднимает глаза к высокому потолку и видит, как стеклянная кабина лифта сбрасывает скорость, готовясь впустить их в себя. Странно, но функционирование вертикального транспорта происходит практически полностью бесшумно.

– Куда именно нам подниматься?

– Панель внутри заблокирована. Я сама доставлю вас к себе. Если вы не против.

Переглядываться между собой нет никакой необходимости. Возвращаться назад никому не хочется, следовательно, выход только один. И он сейчас раздвигает перед ними свои красивые манящие двери.

Банни и Кристина приводят в чувства Марию и, поддерживая её под руки, помогают войти в лифт. Оставшиеся заходят следом.

Чувство напряжения пропитывает собой саму атмосферу, но никто не решается облачить опасения в слова. Все хотят верить, что им наконец просто повезло.

Яркий свет греет шеи и плечи отряда. Как и сказала их неведомая проводница, панель внутри кабины не активна. Нет никаких лазеров и мощных железных мини-занавесов. Просто кнопки не реагируют на нажатия. Так же и наружная клавиша вызова бездействовала при попытке взаимодействия с ней.

Кабина закрывается и отрывается от этажа, взмывая вверх. «Взмывая» - конечно, сильное преувеличение, так как лифт особо не спешит. Темные этажи проплывают один за одним. Никто не знает, куда их везёт подъёмник, но догадываются все. Джозеф смотрит на Артура, и тот кивает.

– Странный сегодня денёк, – говорит Джозеф.

– Суббота, – отвечает Артур.

– Иди ты. Не может быть. Я по субботам выходной.

– Ха-ха! А ты сейчас разве не отдыхаешь? – спрашивает Павел?

Джозеф на секунду задумывается.

– В принципе, похоже.

Лифт наполняется хихикающими голосами, разбавляющими обычно одинокий сумасшедший смешок Павла.

За прозрачными стенками сменяются этажи, но почти не меняются пейзажи на них. Нигде нет мощного освещения. Глядя на убранство тех или иных пролётов, сложно предположить, какая суматоха происходит вокруг. Многие рабочие места покинуты, как есть. Ни разрухи, ни паники. Складывается ощущение, будто все ушли на обед и задержались. Обманчивое чувство покоя дурит головы, но лёгкий диссонанс между «должно быть» и «действительность» не даёт расслабиться ни на йоту.

На эту работу никто не вернётся. Включенные компьютеры не выключат. Открытые ящики не закроют. Отчёты и заявки не рассмотрят. Жизнь не продолжается.

В самом лифте тоже неярко. Горит только диодная лента, встроенная по периметру в строение кабины. Лица людей в бледно-голубоватом свете напоминают свежих мертвецов. Особенно жутко выглядит будто искрящийся Детектив, «луч» которого чуть слабее несчастных диодов.

Разговаривать не хочется, но и глухота вкупе с наваливающейся со всех сторон тьмой покоя не дают. Внезапно стены шахты сильно сотрясаются. Затем ещё. И ещё. Никто не переживает. Все, по большей части, уже привыкли к странным лунотрясениям. Единственное, что отмечает Китон, это то, что с каждым разом явление становится сильнее. Может, сама Луна теперь враждебна к человеку?

Створки отворяются на самом верхнем этаже, выплёвывая содержимое из домашнего света в отвратительный полумрак. Длинный грязно-серый коридор освещается мутными лампочками советского времени, встроенными в стены на расстоянии двух метров друг от друга. Видимости едва хватает, чтобы разве что не целовать носками пятки впереди идущих.

Дорогу выбирать не приходится. Редкие повороты от основного прохода уходят в черноту и заканчиваются, вероятно, тупиками. Нужный же путь завершается встречей с двойными дверями. Электронный замок на них размеренно мигает красным. Короткий высокий звуковой сигнал и свет меняется на стабильный зелёный. Банальные цвета когда-то всё же были выбраны не случайно. При появлении второго в душе и мозгу смотрящего на него происходят позитивные реакции.

Джозеф не знает, что это за процессы такие и, в общем-то, они его не занимают. А если бы и занимали, он бы перестал думать о них в то же мгновение, как отворились двери.

Слепящий белый свет, усиливаясь от кристально чистых белых стен открывшегося помещения, на малое время лишает их зрения. Оправившись от первого шока, Джозеф видит престранную картину. В белой комнате, расположившись где и как придётся, сидят люди в самых разных костюмах: клерки, охранники, радисты, техники, уборщики, повара. Заключённые.

Почти каждый из встречающих, независимо от формы, вооружён.

В центре комнаты стоит большой, разумеется белый, стол. Из-за него, приветливо разводя руками, поднимается немолодая женщина. Короткие седые волосы. Строгий, конечно белый, костюм. Натянутая, усталая улыбка.

– Добрый день и добро пожаловать, – говорит обладательница жёсткого голоса. Его механичность оказывается не заслугой сломанных динамиков или ошибки в цифровой передаче. – Меня зовут Александра Остин. Я – Директор Лунной тюрьмы.

«А вот и Волшебник», – думает Китон.

Эпизод 10

Комната действительно слепит. Глубокая и белая, она совсем не обладает другими цветами. Мраморный пол и расположенные кругом лампы не оставляют шанса ни одной тени. Единственное, что выделяется из белой массы – разбитое красное стекло под самым куполообразным потолком. Сигнальное. Кроме того, оно же – единственная неаккуратность: в остальном помещение безупречно чистое, всё ровно и чётко на своих местах.

Словно ангельская опочивальня.

Добавить вентилятор – точь-в-точь отдых на облаке в ясную погоду. И даже более приземлённые новые жильцы не смогли замарать кабинет Директора.

К слову о них. Мужчины и женщины из встречающей делегации выглядят, мягко высказываясь, неважно. Кровоподтёки, ссадины, синяки, порезы, переломы. У одной из пожилых уборщиц под левым глазом вздулась здоровенная гематома, сквозь полную длину которой идёт красная трещина – лопнула при повторном ударе или падении. У других не хватает пальцев на руках. Не укусы, иначе здесь бы не стояли. Глядя на несчастных, люди с Земли понимают, что основную часть убийственной программы они благополучно пропустили, и столкнулись лишь с отголосками настоящей бойни. Они понимали это и раньше, но встречали в основном уже мертвых. А эти, хотя и близки к ним, всё же ещё дышат.

Первым оцепенение спадает с Герона. Детектив делает шаг вперёд, забирая внимание присутствующих на себя.

Показывает лидерство.

По правде, их внимание и так было на нём, поскольку со светящегося мужчины глаз не сводил никто: кто-то только слышал о мифических ныне Детективах, кто-то оказался здесь именно благодаря таким, как Артур, а кто-то просто ненавидит их в знак солидарности с местными друзьями.

Видимо, с камер наблюдения «луча» не видно.

Либо всем подряд в камеры смотреть ещё не дают.

– Спасибо, что впустили нас, Директор. Я – Детектив Герон. Мы с отрядом... С теми, кто остался, прибыли, чтобы эвакуировать вас и весь персонал. Боюсь, я не уверен насчёт остальных.

Артур окидывает равнодушным взглядом зэков, столпившихся поодаль. Некоторые из них недовольно встают. Директор поспешно успокаивает их жестом, известным всем как «ладошки вниз».

– Сейчас эти самые «остальные» – в такой же беде, как и персонал. У нас одна цель: выжить. И уже несколько дней мы отлично справляемся сообща. Думаю, вы понимаете, что делиться на разные классы в данном случае неуместно. Люди – есть люди. Кроме того, я вижу, что в вашем коллективе до этого тоже дошли.

Джозеф и Китон косо поворачиваются к Сихову. Тот пожимает плечами, переигрывая, как вошедший в раж комик.

– Если нет разницы, то почему вы нас сразу не впустили? – спрашивает Джозеф.

– Разницы нет между людьми. Здоровыми. Поэтому мы были вынуждены немного, скажем, изучить вас. Чтобы не было заражённых.

Альварез неловко кашляет. Достаточно, чтобы её невзначай заметили.

– Главный инженер Альварез, рада вас видеть! Более того, рада сообщить, что с вами всё в порядке. В этих тварей...

– Мы называем их жарами, – важно вставляет Сихов. – Не «мы» – в смысле русские, а «мы» – в смысле мы.

– В жаров, – небрежно соглашается Остин, – превращаются быстро. А вы и ваша группа всё ещё живы. Думаю, у вас простая лихорадка.

Герон невольно проводит рукой по раненой щеке.

– Да, я сама видела... Превращение, – говорит Мария.

– Тогда вы понимаете, что новость действительно хорошая. Впрочем, довольно вас мучить. Вам нужен отдых. Нахум проводит вас в импровизированную медицинскую комнату, к другим раненым.

Один из людей в оранжевом костюме – по-настоящему необъятных размеров – отделяется от небольшой кучки экс-заключённых и приближается к Альварез. Женщина из последних сил пытается отойти от великана подальше, но поддерживающий её Банни не позволяет этого сделать. В треснувших линзах его очков Нахум кажется ещё крупнее.

– Я никуда не пойду, пока не увижу своего сына, – говорит Альварез, не одарив громилу и мимолётным вниманием.

– Нет, Мария. Вы пойдёте и отдохнёте. А мы пока найдём Мореса и пришлём его к вам. Хорошо?

Холодный тон и взгляд Директора не вяжутся с добрыми намерениями помощи. Женщины не сводят друг с друга глаз, пока ослабевшие ноги Альварез не подкашиваются.

Она вдруг оседает, но её вовремя подхватывает Банни.

– Я останусь с ней, – говорит он. – Если никто не против.

– Пожалуйста.

Александра Остин кивает Нахуму, и под его шефством вся тройка покидает Белую комнату.

Джозеф вновь осматривает встречающих. Анекдотично, но в действующей сейчас на Луне классификации состояний они даже не считаются ранеными. Крепкий народ.

Дождавшись, пока двери за ушедшими закроются, Китон показывает свой твёрдый голос:

– У неё не простая лихорадка.

– А что же?

– Я не знаю. Но она видит галлюцинации. Не типичные, – на этом слове Китон запинается. – И стала видеть их раньше, чем её подкосила зараза.

– Похоже, они не в курсе? – спрашивает Остин, обернувшись к своим боевым «товарищам».

– Не в курсе чего? – уточняет Артур.

На лицах Директора и её преданной свиты пробегают тени и вспыхивают невесёлые ухмылки.

– Ох, наверное, вы ещё слишком мало тут побывали. Мы все видим что-то. Обычно галлюцинации связаны с печальными событиями жизни. Странно, да? Почему в подобных ситуациях не бывает хороших видений? Подсознательно мы нуждаемся в поддержке, как миражи оазисов в глазах бредущих по пустыне. А тут нас будто что-то хочет сразу добить, дожать.

Китон смотрит на Джозефа, который не подаёт вида.

– Не понимаем, о чём вы, – говорит он. – С нами всё в порядке.

– Разве?

Ну да. Их изучали. Наверняка видели или, как минимум, слышали драму, развернувшуюся в подсобке Вячеслава.

– Вы всё поняли, Джозеф. Вы ведь Джозеф, верно? Наблюдение – превыше всего.

– О чём она? – тихо спрашивает Сихов. Джозеф пожимает плечами, подобно реакции карлика на замечание о наличии преступников в команде. Павел хмыкает.

– Предлагаю перейти ближе к делу. Мы слышали про документы, за которыми вас сюда направили. Вы, Артур, может и хотите спасти нас, но этот мужчина здесь по двум причинам. И ни одна из них не совпадает с вашей. Я же предлагаю эти причины объединить.

– Что это значит? – спрашивает Китон.

– А то, юная леди, что мы выживаем в этом хаосе, как дикие звери, гораздо дольше вас, но всё ещё не знаем причин случившегося. И у меня – так же, как и у вас, полагаю – возникло чувство, что в отчётах доктора Бреннина найдутся ответы на некоторые вопросы. Уверена, Первой Трибуне они нужны, чтобы собрать очередное мега-оружие или замести следы. Я же просто не хочу допустить ничего подобного на родной планете с хорошими людьми. Без обид, парни.

Преступники смиренно кивают головами и беззаботно отмахиваются.

– Кроме того, я знаю, где остался последний пилотируемый транспорт. Так что вы не улетите без меня, а я никуда не полечу без документов.

Детектив обдумывает услышанное. Его лицо, как и прежде, не выдаёт ни намёка на направление его мысли, но Джозеф догадывается, что Артур не согласится.

– Директор Остин, боюсь, вы меня неправильно понимаете, – говорит Герон. – Не знаю, что вы там услышали, но мы пришли не торговаться или обсуждать тайные заговоры. Мы здесь только чтобы забрать вас и персонал.

На этих словах Артур деликатно внешне, но отнюдь не легкой хваткой берёт Директора под левый локоть. Внезапно все вооруженные люди в комнате подскакивают со своих мест и вздымают стволы в сторону пришедших гостей. Немолодая женщина с треснувшей гематомой под глазом в три резвых прыжка оказывается рядом с Детективом и отталкивает его от начальницы древком, доставшемся ей, скорее всего, от швабры.

Артур больше поражён, чем взволнован.

Уборщица – одна из немногих, у кого нет огнестрела, но Джозеф знает опасность звериной натуры. Такая присуща самым верным соратникам. Или слепым фанатикам. Это чувство преданности читается в глазах всех людей за спиной Директора.

Джозеф в душе радуется, что из комнаты ушёл хотя бы Нахум.

– Лидия, прошу тебя. Ребята, опустите оружие. Это же гости.

Женщину в белом тут же слушают.

Левый рукав пиджака Директора приподнялся, оголив запястье и слегка задернув сорочку. Остин поправляет эти незаметные изменения, после чего поправляет и правый рукав, с которым ничего и не случалось. Для баланса. Затем она оттряхивает тыльной стороной ладони от грязи то место, где её держал Детектив. Один взмах. Пауза. Два быстрых взмаха. Пауза. Последний взмах. Точно такую же последовательность действий она повторяет и с другим, совершенно чистым рукавом.

Джозеф замечает прямоугольные очертания во внутреннем кармане Директора. Книга? Фляга? В текущих событиях всё видится подходящим.

Директор Остин берёт за плечи заступившуюся за неё женщину и мягко отводит в сторону. Аккуратно сдувает частицы пыли с раны на лице Лидии. Как ни в чём не бывало, поворачивается к Герону.

– Вы верите в Бога?

– Нет.

– Почему?

– Вы спрашиваете у существа, созданного людьми благодаря техническому прогрессу, верит ли он во Всевышнего Создателя? – опережает Артура Джозеф. – Какого чёрта с вами творится?

– Я же просила не выражаться так.

– Ну а я буду. Потому что я тоже не верю во всю эту хрень. Ни в Бога, ни в его всемогущество.

– Но почему?

– Потому что «всемогущий» папочка не может даже поднять болт, который сам же на нас и положил. Внушительных размеров.

Директор Остин внимательно изучает Джозефа, ничего не говорит и не провоцирует его на разговор. Какое-то время.

– А я считаю, что Бог с нами. Именно он помогает нам выжить, и будет помогать до конца. Видите ли, Бог жив, пока жив человек. Бог жив, пока его почитают, молятся ему. И поэтому Бог не выживет там, где не выживет человек. Посему Бог сейчас здесь, и будет до конца. Это его личная заинтересованность.

Джозеф оглядывается на своих товарищей, чтобы убедиться, что не он один не понял, что за ересь сейчас услышал.

Убеждается.

Поворачивается к Директору Остин.

Похоже, в её внутреннем кармане пиджака всё-таки фляга. Иначе её бред не объяснить.

– Если Бог здесь и допускает всё происходящее, то я бы предпочёл взорваться динамитом. В надежде, что заберу и Бога с собой.

– У вас уже был шанс, – говорит Остин.

Сихов окончательно перестаёт понимать, что происходит, и с недовольным детским лицом разводит руками, закончив их короткое путешествие на своих боках. Озирается по сторонам в поисках, на что бы отвлечься.

– Метафорически, конечно, – добавляет Остин с ехидной улыбкой.

Джозефа не задевает её выходка.

Но что-то жжётся в нём ответить Директору едкой фразой.

И он сдерживается.

А затем поворачивается к Кристине.

– Китон, я не привык обижать женщин, поэтому ты скажи: её метафоры – всего лишь метафоры. Ещё и дерьмовые. А нам пора спускаться обратно, пока эта сумасшедшая не стала раздавать нам из своих карманов подписанные библии.

Звенящая тишина. Напряжение на лицах тюремных жителей.

– Никто не смеет меня так называть, – голос Директора дрожит от ярости.

Джозеф оборачивается к ней. Щёки красные, пунцовые. Видно мужчине всё же удалось вывести её из себя, и теперь она держится из последних сил. Её последователи – а в том, что их объединение строится на болезненной вере, никто больше не сомневается, – не знают, что делать. Они тоже злятся, но боятся действовать без одобрения своей проповедницы.

Кажется, ещё секунда, и она его даст.

Джозеф представляет, как его тело изрешечивают десятки крупнокалиберных ружей. Как он падает, и жизнь улетучивается со всеми воспоминаниями, хорошими и плохими. Это похоже на сон, который чёток и ясен, но бесследно пропадает через пару мгновений после звонка будильника. На кошмар, с теми же последствиями.

Но полёт фантазии прерывает Герон, который не разделяет стремлений Джозефа к преждевременной и бесславной кончине.

– Где эти документы? – спрашивает он. – Мы достанем их.

Директор сверлит Джозефа глазами. Отпускает ситуацию. Возвращается за стол, садится, предварительно расстегнув пиджак. Упирает локти в поверхность стола, скрещивает руки в замок перед лицом. Тяжело выдыхает. Успокаивается достаточно, чтобы возобладать над железным голосом.

– В этом основная загвоздка. Отчёты доктора Бреннена хранятся в его лабораториях, под которые отведён целый этаж. Нюанс в том, что всё, что мы знаем об этой заразе, так это то, что её распространение началось из тех же лабораторий, – Остин многозначительно обводит их взглядом. – Там полно... Жаров.

– Ну, разумеется. Как иначе... – кивает Детектив. – И где эти лаборатории?

– Мы стоим у них на потолке.

Герон, Китон и Сихов смотрят на безукоризненно блестящий пол из белого мрамора, испещренного тонкими чёрными и серыми нитями, складывающимися в причудливый узор. Узор такой лёгкий и воздушный, что совсем не представляется, как он скрывает за собой ненасытную смерть в исполнении бесноватых исчадий.

Только Джозеф, не моргая, продолжает изучать женщину в белом.

– Не думал, что мы на рынке, Артур.

– Не беспокойтесь, Джозеф. Я знаю, чем вас купить, – говорит Директор Остин. – Если вас интересует информация об одном местном постояльце, то я бы очень хотела поделиться ею. С другом, конечно.

Эпизод 11

На импровизированном брифинге к их новому – наверняка, смертельному – заданию Директор Остин рассказала, что лаборатория, как и другие этажи, в изоляции. По этим причинам они видели разрушенные лестницы. А из всех лифтов в Башне напряжение подаётся только на центральный.

Сборы проходят в просторной оружейной под неустанным контролем людей Директора, стоящих на выходе. Это вынуждает сообщников извне говорить вполголоса.

Выбор пушек невелик: Джозеф берёт дробовик – огневая мощь, Артур и Кристина – пистолеты, которые удобно лежат в руке и не ограничивают пользователя в подвижности, что особенно важно для Детектива. Сихов отказывается от оружия в принципе, что не укрывается от внимания Джозефа:

– Может тебе лучше остаться?

– В каком смысле? Это из-за того, что у меня корни русские?

– Твою же ж мать. Да плевать всем на твои корни.

– Это что, расизм?

– Равенство.

– Ха-ха! Так если мы равны, почему мне нельзя с вами?

– Ты медленный! Громкий! Невезучий! Последнее ты сам говорил. Ты мне нравишься, правда, но в этот раз получится быстрее без тебя.

– Не хочу говорить, что он прав, но он прав, – говорит Артур. – Здесь безопаснее. Светло, тепло, в окружении людей.

– Ха-ха, тех самых людей, от которых мы сейчас шепчемся? Нет уж, увольте, я лучше с вами шкурой рисковать буду, чем останусь с этими фанатиками. Не настолько я псих, ха-ха!

– Альварез остаётся, – говорит Джозеф.

– Потому, что ходить не может. Уж я-то знаю.

– Я к тому, что, если упадёшь – никто тебя больше не понесёт.

– Я шнурки перевязал, ха-ха.

Джозеф и Артур, не поднимая голов, продолжают набивать патронташи и подсумки патронами. Китон осуждающе смотрит на обоих.

– Павел, на вас сумка с припасами. И возьмите воды, нам пригодится, – говорит она.

Джозеф и Артур одновременно поднимают глаза на девушку и, наконец, замечают её взгляд. С таким сложно спорить, особенно когда аргументы разбиваются о безразличие к собственной безопасности. Китон кивает в сторону оружия:

– И лучше бы мы знали, что в крайнем случае вы сможете защититься. И прикрыть чью-то спину.

– Да, дочка. Я просто... Не могу выбрать. Они все такие прекрасные, – ворчит Сихов, перебирая смертельные железки на столе, высота которого приходится ему по шею.

– Тогда может останешься?

– Джозеф, заткнитесь.

– С каких пор она командует? – шёпотом спрашивает Джозеф у Артура. Но хороший слух не только у Детектива.

– С тех самых, как выяснилось, что в отряде одни психи и убийцы, а я – единственный разумный солдат.

– Это пройдёт, – говорит Артур Джозефу.

Джозеф не знает, про что именно говорит Герон: про командирское настроение Китон или про её разумность. В любом из двух случаев мужчину веселит мнение Детектива. С улыбкой Джозеф оборачивается к Павлу:

– Хрен с тобой. Но есть одно правило: не отходи далеко. А то чего доброго споткнёшься о пыль.

Сихов смотрит на Джозефа таким лицом, будто сам ни разу не шутил.

– Ладно-ладно... Стрелять хоть умеешь? – спрашивает Джозеф.

– Ещё как! Меня дед учил, а он Берлин брал! У меня даже собственное ружьё было!

– Подозреваю, что с ним не всё в порядке.

– С дедом или ружьём? А, неважно. Оба заржавели, ха-ха!

– Хороший ты стрелок. Предпочитаешь голыми руками?

– На что это ты намекаешь? Если я в тюрьме, значит точно убийца?

– А ты не убийца?

– Ну как сказать...

– Так и думал.

– Кстати, Павел, как вы здесь оказались? Извините, если...

– Серьёзно, Китон? Сейчас?

– Ха-ха, а почему бы и нет? Я бы сразу рассказал, коли бы спросили! История-то смешная! Я убил своего начальника!

– Действительно, смешная, – говорит Джозеф. – Каждому бы такую.

– Не-не-не, убийство – это плохо. Но как оно вышло – вот же ж комедия!

Сихов заливается хохотом. Так продолжается с минуту, а затем карлик неожиданно замолкает и задумывается. Ненадолго.

– Я вообще-то не убийца. Никогда не специализировался на этом. Воровство, мелкие грабежи, аферы – это да. Но жизнь... Жизнь – это святое. Я мог забрать всё что угодно у кого угодно, но никогда не забрал бы жизнь.

Павел стаскивает со стола массивный дробовик. Покачав его в руках вверх-вниз, он с трудом кладёт оружие на место. Не его калибр.

– Всю молодость действовал. Даже Луны не боялся – полиции ни за что было меня не поймать. А потом случилось то, что случается только в хреновом кино и жизни: любовь. Примерно в то же время ещё и Детективы появились, но – без обид – думаю, больший эффект возымели угрозы моей Катерины. Мол, нам вместе не бывать, если я не завяжу и бла-бла-бла.

Сихов берёт пистолет. Этот ему, кажется, нравится. Прицелившись в никуда, он примеряется глазом к прицелу. Неумело и комично. Затем вытаскивает магазин, проверить патроны, но увидев, что тот пустой, засовывает его обратно. И, разумеется, у него не получается. Не затолкнув магазин пару раз, он откладывает его и пушку в разобранном виде обратно на стол.

– И вот, я охранник на техническом складе. Я ничего не умел, поэтому пошёл туда, где ничего и не надо. Конечно, если бы знали моё прошлое, на такую работу бы не взяли. Но никто не знал. Правда, я и не собирался грабить сам себя. На тот момент.

Павел вновь смеётся. Сперва громко, потом успокаивается, переходя на лёгкие смешки.

– Работка не пыльная. Сидишь себе, хорошо всё. Я даже компьютерам немного выучился. А потом Катерина забеременела. Зарплаты у нас небольшие. Нужно что-то делать. Катерина бы мне ни за что не разрешила, вот я и не стал спрашивать. Решил провернуть дело в вечер пятницы, когда все гуляют. Больше шансов уйти незамеченным. Ну а дальше вообще смех, ха-ха!

Павел возвращается к дробовику, чтобы дать ему второй шанс. Как только цевьё лишается опоры в виде стола, карлик не удерживает шотган, и тот с громким лязгом падает на бетонный пол. Мужчина отворачивается и делает вид, что это не его рук дело.

– Выношу я, стало быть, дорогую малогабаритную технику со склада в машину, как вдруг заявляется начальник. Пьяный в дупель. У нас с ним отношения были хорошие, ха-ха, я-то человек компанейский. Потому он глазам своим сразу и не поверил. Не понял сперва.

Сихов переводит взор от одного слушателя к другому, как заправский комик, который ждёт реакцию зала на шутку. Продавливает её зрителю, выжидает смех. Не дожидается, продолжает. Это ещё не панчлайн.

– Пьяному-то объяснять – дело невообразимо сложное. Уж я-то знаю. Но я и начать толком не успел. Он набросился на меня, здоровый, сильный, не в своём уме. Ну и как-то я извернулся, оттолкнул его. Секунда делов, а он уже с пробитой головой. Умер на месте. Я убийца, получается, ха-ха. Сразу сюда подался. С повинной пришёл. А жена отказалась от меня. Хотел как лучше, а получается только хуже сделал, ха-ха.

Павел вновь смеётся, не дожидаясь такой же реакции от публики. Остальные переглядываются с непониманием.

– Что-то я не понял, отчего смеяться, – говорит Джозеф.

– От того, – отвечает Сихов, – что начальник приехал, чтобы повышение мне дать, и в головной офис перевести. Прознал он про жену мою, решил помочь. Хорошо мы общались, говорю же! А я вот так! Поспешишь – людей убьёшь, уж я-то знаю, ха-ха! Десять лет уже тут сижу. Юбилей, ха-ха! На следующей неделе должен выйти отсюда, а тут такие дела начались, ха-ха!

Павел хохочет без остановки. Берёт среди прочих пистолет-транквилизатор, перебрасывает его из руки в руку. Заглядывает в дуло и отчего-то морщится.

– Я уже говорил, что мне не очень-то везёт? Ха-ха!

Все рады, что Сихов так ничего и не выбирает с оружейного стола.

* * *

До лифта их никто не провожает. Видимо, сворачивать особо некуда.

Кабина беззвучно открывает и закрывает двери, после чего начинает спуск. Не проходит и полминуты, как подъёмник замедляет ход, открывая перед отрядом вид на глубокий пустой холл.

Освещения на этаже нет совсем, и тусклый свет от диодного покрытия кабины лифта – единственный источник. Тем не менее, его достаточно, чтобы оценить самые ближние отголоски трагедии: горы поломанной мебели, раскиданных вещей гардероба, канцтоваров. Размашистые, широкие следы багровых рек, изображённые мазками, впадают в лужи того же цвета океанов.

При этом не видно ни одной жертвы, ни одного охотника.

Однако никто не выдыхает: большинство уже дважды убедились в том, что непосредственное отсутствие монстров в зоне видимости абсолютно ничего не значит.

– Помните: вы должны быть готовы ко всему, – говорит Артур. – В темноте можно наткнуться на что угодно.

– И на реальное, и на нет, – добавляет Китон.

– Сейчас всё реально, дочка, уж я-то знаю, ха-ха!

Джозеф чувствует, как у него бегут мурашки от слов Сихова. Это необычное и стыдное для мужчины ощущение почти стало родным. Но правда, что он будет делать, когда в темноте пройдёт сквозь родных детей, давно покинувших этот мир?

– Как думаете, они не врут? – спрашивает он. – Что рано или поздно на Луне все видят кошмары наяву.

– Не знаю... Я читала про массовые галлюцинации, но это не похоже на них. Вы и Альварез подтверждаете теорию Директора. Детектив, а вы?

– Видится ли мне всякое? Нет. Мой главный кошмар уже и так реальнее некуда, – после коротких раздумий говорит Герон. – Я снова здесь.

– О чём это он?

– Не знаю, поверишь ли ты, Павел, но наш безукоризненный Детектив когда-то убил одного человечка и пятерых детей, за что попал в эти стены, где на нём ставили опыты и получили в конечном итоге то, что получили, – говорит Джозеф.

– Ха-ха. Я вообще-то серьёзно спрашивал...

– Ну а вы, Сихов, видите семью или убитого начальника?

– У меня всё проще: я ещё до этих несчастий глюки ловил. Ха-ха!

– Значит, осталась только я.

– Не бойся, – говорит Артур. – Мы поможем.

– А иногда это и весело, ха-ха!

– А я и не боюсь. У меня ничего не случалось, никого не убивали. В таком контексте странно жаловаться на скуку, но... Я была бы скучным персонажем, – улыбается девушка.

– Везёт, – говорит Джозеф.

По интонации мужчины понятно, разговор привёл его к финалу, которого он боялся. А потому он не хочет продолжать беседу. Но этого и не требуется – желание двигаться, не стоять на месте, пронизывает не только пространство вокруг, но и каждого человека.

Выйдя из лифта и отойдя на несколько метров, отряд вступает в жуткие владения отвратительнейшей черноты. Во главе идёт Артур, за ним Кристина и Павел, замыкает Джозеф. Руки лежат на плечах друг друга, чтобы держаться вместе. Движение крайне медленное, осторожное. Люди знают, что Детектив что-то видит и ведёт их не совсем вслепую, но отделаться от ощущения что вот-вот раздавишь чей-то череп или поскользнёшься на выброшенной за ненадобностью кишке решительно невозможно.

– Напомните, почему мы отказались от фонариков? – спрашивает Сихов.

– Их свет в широкой темноте не сильно поможет, а ненужное внимание привлечёт издалека. Как и твой трёп.

Обидно. Но верно.

В заданном темпе они двигаются около десяти минут. Концентрация тьмы достигает таких высот, что в какой-то момент Джозеф не знает, живы они всё ещё или уже нет. По коже бегают неприятные холодные мурашки.

Воздух спёртый, невкусный. Пахнет прогнившим мясом, брошенным погреться в тлеющий костёр. Рвотные спазмы преследуют каждого, но останавливаться нельзя. Если отстанешь от остальных, вернуться может и не получиться.

– Ну как, Джозеф, пыльно здесь? И в правду споткнуться можно, ха-ха!

Больше разговаривать не решаются. Во-первых, звук может приманить нежеланных гостей, которые, возможно, в этот момент смотрят на людей в ожидании провокации или просто спят всего в паре метров от них. Во-вторых, всем кажется, что стоит только открыть рот, как язык попробует на вкус склизкую гнойную атмосферу, которая свяжет внутреннюю полость подобно молодой хурме.

Если бы не Артур, идти пришлось бы на ощупь. Джозеф представляет себе, как он, вытянув руки, аккуратно ступает, проверяя каждый шаг собственной ногой, словно тростью. А затем его ладонь плавно опускается на что-то, напоминающее плавленый воск с застрявшей в нём шерстью. И это что-то издаёт тихий, влажный рык, кусает его, отрывает кисть, вгрызается в скулы и выпивает глаза. А этого никто не увидит. Никто не услышит. Елена Бриггс, стоящая в стороне, ждёт воссоединения, против которого Джозеф и не выступает.

Но с ними Артур.

Детектив.

Мутант.

Им повезло.

Продолжают шагать. Неясно идут ли они ровно вперёд, или периодически сворачивают. По логике – второе, а вот по ощущениям – они никогда не вернутся. Едва теплящийся «луч» Герона помогает лишь держать направление для остальных. Одна рука на плече товарища, другая крепко сжимает оружие. Слух напряжён максимально, готовность стрелять высшей степени.

Страшно.

Страшно услышать что-нибудь, ведь стрелять в никуда, не видя товарищей, крайне неубедительная затея. В этом варианте от дружеской пули не рискует пострадать только Детектив, которого видно. Впрочем, если бой приобретёт масштабы и Артур отойдёт хотя бы метров на семь, то и его свечение растворится в беспросветной пучине, потянув на дно и остальных.

Но пока ничего не слышно.

Только Китон прислушивается к шёпоту. Голос ей знаком, но речь его невнятна. Остальные почему-то не обращают внимания на навязчивого собеседника, хотя шептание, несмотря на попытки девушки отмахнуться от него, методично усиливается. Будто назло ей. Китон закрывает неиспользуемые глаза.

Она и её отряд продвигаются вглубь. В сердце самой тьмы.

И оно скоро виднеется.

Где-то далеко впереди – нельзя сказать точно, но Джозеф дал бы метров триста – проклёвывается светлое пятнышко. Его размеры ничтожны, но с каждым всё более и более уверенным шагом оно разрастается и манит путников, подобно блуждающим огонькам на болоте. Перейти на бег не дают только последние капли разумности, которые не успели поглотиться темнотой. И это их спасает.

Границы света, поначалу казавшиеся расплывчатыми и нестабильными, при ближайшем рассмотрении действительно оказываются подвижными, а сократив дистанцию примерно в половину, становится ясно, что движется не сам источник, а множество теней перед ним: приблизительно в сотне метров от них стоит залитая светом лаборатория, от которой их отделяют сонмы пошатывающихся на месте жаров.

Полностью стеклянные двери и окна офиса доктора Бреннена высвечивает перед собой обширную площадку и её обитателей на два десятка метров, постепенно проигрывая тьме.

Непроглядная чернота, которая ещё недавно насиловала психику и восприятие людей, теперь становится их другом. Именно она скрывает их в своих объятиях, не позволяя монстрам заметить свежую плоть. Неизвестно, реагируют ли они на запах или ещё каким-то способом, но инцидент в корпусе D, когда Джозефу почти удалось вплотную подобраться к жару, говорит, что в таком состоянии твари спят. Или близко к тому.

Однако рисковать в попытке тихо пробраться мимо смысла нет: все гады стоят не синхронно, глядя в разные стороны, и у всех широко открыты глаза. Джозеф впервые видит их не полными ярости и злости, но и ничего осмысленного в них не осталось. Они просто пусты. Забавно, но в том числе за очень похожий взгляд Детективов стали обзывать Пустыми. Не видели те, кто это придумал, по-настоящему отторгающих глаз жаров.

Эти факты немного веселят Джозефа, хотя внутренняя радость больше похожа на истерику. И истеричные мысли не заставляют себя ждать: в войне с жарами есть один плюс – морозный в целом этаж здесь прогрелся хорошо.

В секундном затишье безмолвной от удивления Китон впервые становится жалко тварей: в мокрых противных звуках, издаваемых ими, дребезжит что-то странно знакомое – мерещится за ними человеческий плач, всхлипы и страдание больных лихорадкой, жестоко раздираемых горячкой. Так, должно быть, стонали чумные, валяясь в полусознании на тонких, жёстких кроватях. Неожиданный порыв сочувствия внезапен и для самой девушки, но судя по дрогнувшим лицам остальных – слух не подводит никого. Даже сверхстойкий Детектив печально приподнял брови.

– Думал, это местечко совсем от моей депрессии не отличить, – еле слышно нарушает покой Павел, – а тут хотя бы есть свет в конце. Ха-ха.

– Автономный генератор. В любом месте скопления рабочего медицинского оборудования должен быть такой, – говорит Китон. – Что? Я же медсестра. Могла бы ею быть, – продолжает девушка, поймав вопрошающие взгляды мужчин.

– Я рад, наконец, начать видеть, но это не то место и картина, которые я бы хотел. Что будем делать? – спрашивает Джозеф.

– Думаю, я знаю, – отвечает Артур.

Артур знает, как важно начать выполнять свой план, ещё только преподнося его публике. Его предложение, как и следовало ожидать, ошеломило и возмутило всех. Как минимум потому, что оно предполагает полное бездействие этих самых всех, за исключением самого Артура.

Именно поэтому к тому моменту, как он заканчивает говорить, Герон уже оставил ненужные сумки и убрал в кобуру пистолет, подготовив тело под наиболее свободное передвижение, а любые попытки его остановить звучат не как решительные, полные несогласия угрозы, а как робкие детские вопросы.

– Тебя же разорвут, – говорит Джозеф. – В целом, я не против.

– Если я прав – не разорвут. А если не прав – нам и так, и так конец.

– Послушайте, Артур, ваша теория правдоподобна, признаю. Но она всего лишь теория! Нельзя просто взять и пройти насквозь толпу людоедов! Нужно проверить! Сперва на одном, потом на нескольких, потом...

– У нас нет этого потом, – отвечает Артур, слегка дотронувшись до травмированной щеки. Повышенная регенерация уже начала заволакивать следы раны, но боль до сих пор не унимается. Зудит. Детектив обладает поистине нечеловеческим терпением, не позволяя себе почесать место укуса. – Не думаю, что мне долго осталось.

– А я думаю, что тебе эта зараза ни по чём! Ха-ха!

– Возможно. Но жар не проходит. Температура уже за 50 градусов. Моё тело способно выдерживать такие нагрузки, но как долго? Я всё реже себя контролирую. Даю свободу эмоциям...

– Свободу эмоциям? – спрашивает Джозеф. – Это где ж я пропустил?

– Джозеф.

– Как минимум, я всё ещё пытаюсь успокоить вас, а не просто делаю дело, – отвечает Артур.

– Если эти твари возвращают чувства всем их потерявшим, то может и мне подставиться?

– Джозеф! Прекратите. Сейчас не время и не место! – говорит Китон.

– Кроме того, какие у нас варианты? Перебить их всех у нас не выйдет. Если забыть об опасности и стрелять, будто в тире – нам не хватит патронов. А если вспомнить об опасности – то это ещё и опасно. Просто прокрасться тоже не получится. И я... Я уверен, что должен сделать всё сам.

– Потому что мы сами ни на что не способны?

– Нет, Китон. Вы – и ты конкретно – способны на очень многое. Больше, чем я. Но я хочу, чтобы вы были способны на это ещё долгое время, а не закончили бесславно в этой грязи.

– Ок, вот теперь и я чувствую твои эмоции.

– Джозеф...

– Отставить. Приказ получен. Раньше приступим, раньше выберемся отсюда, – говорит Детектив Герон.

И прежде, чем кто-либо успевает задержать их комично серьёзный и бессмысленный диалог, Артур отворачивается и делает шаг на освещённый участок.

Джозеф ждал, что уверенная походка Детектива быстро потеряет важность и холодную прямоту. Но этого всё ещё не происходит, хотя Герон миновал уже с десяток жаров.

Оставшиеся в запасе следят за Артуром, затаив дыхание. Даже Джозеф, который изначально пытался сделать максимально безучастное лицо, не может не признать, что переживает за Детектива. Китон зажимает себе рот руками, чтобы случайно не всхлипнуть и не вскрикнуть, если мужчина оступится или случайно заденет локтем одного из толпы плотно сомкнувшихся монстров. Сихов и вовсе отвернулся, позиционируя своё действие как попытку не сглазить, не передать Герону его невезение.

Высокий, худощавый, бледный, лысый мужчина двигается осторожно, но нельзя сказать, что медленно. Его перемещение легкое, плавное, настойчивое. Грациозное. Похожим образом скользят кошки по своим делам, если перед ними разбросать кучу мелких предметов – ни один из них не будет задет.

Только в этой игре проигрывать не хочется.

Джозеф никогда не скажет Артуру в лицо, но он восхищается его бесстрашием.

Артур никогда никому не признается, но ему по-настоящему страшно.

Это не тот страх, когда у тебя дрожат поджилки, трясутся колени, рот пересыхает, а язык превращается в десятитонный чугунный грузик. Это не тот страх, когда тело коченеет и движения его более невозможны, сердце вот-вот вырвется из остывшей в миг грудной клетки, а мозг отключается, оставив питание только на органах зрения и слуха, через которые ты наблюдаешь приближающийся ужас. Это тот страх, который едва осознаваемой мышью противно ковыряется в самых дальних уголках подкорки, медленно сгрызает все неудобные мысли, подтачивая их острые углы, доставляя дискомфорт и чувство неизбежности провала, который повлечёт за собой последствия, летальные не только для тебя, но и для каждого, за кого ты в ответе. Кто тебе дорог.

Детектив не может сказать, всегда ли эта мышь была частью его, или она – следствие нарушения целостности его внутренней системы. Но чувствует, что это его давняя знакомая, встречи с которой он успешно избегал благодаря перекодировке его серого вещества. А теперь ему нужно противостоять ей самому, один на один, на задворках собственного разума.

Пока что самым неприятным моментом Артур считает проход между первыми жарами: двое из них стояли всего в полуметре друг от друга, в то время как вокруг почти вплотную расположилось куда большее число тварей. Протискиваясь в узкий проход, мужчину буквально валила с ног гнилая вонь из пасти стоявшего к нему мордой чудовища, которое смотрело будто сквозь него. Потерять равновесие в той ситуации было достаточно просто. Плюс Детектив переживал не только о том, заденет ли он кого-то, но и сработает ли его гипотеза в принципе.

Теория Герона состоит в том, что жары – это бывшие люди, подцепившие новый, доселе невиданный вирус, который каким-то способом повышает температуру тела носителя до заоблачных значений, при этом поддерживая в нём жизнь. Мозги, равно как и прочие внутренности, буквально плавятся, жарятся в собственных телах. Человек становится безумным, а его боль достигает такого пика, что агрессивность тварей вряд ли считается продуманным шагом для облегчения их страданий. Возможно, это инстинктивная тяга к телам с более низкой температурой, но неясно, почему их привлекает только органика. В общем, вопросов много, но такая теория лучше, чем ничего.

Артур рассказал группе, что температура его тела также сильно повысилась, хотя и очевидно, что недостаточно для того, чтобы он обезумел. Неизвестно, его модифицированный организм полностью остановил дальнейшее воспаление, или только на время, но факт: он горяч как жар, и всё ещё в своём уме.

Вооружившись ненадёжными знаниями, Артур решил воспользоваться своим жаром в качестве камуфляжа от жаров.

И теперь он переступает между замершими на местах, мерно утробно-гудящими подделками людей, больше напоминающими восковые фигуры, ожившие по мановению хреновой волшебной палочки. Теория Артура подтвердилась. По крайней мере, самая важная на данный момент её часть.

Но легче почему-то не становится.

Детектив преодолел больше половины расстояния, и теперь его от стеклянных раздвижных дверей лаборатории отделяет не больше сорока, может быть пятидесяти, метров. Он уже вполне чётко различает внутренний интерьер пункта назначения, который включает длинные высокие ряды полок с различным содержимым, от книг и карточек до медицинских инструментов и склянок с лекарствами, рабочие столы, несколько небольших диванчиков. Как и в кабинете Директора Остин, в обители доктора преобладает белый цвет, хотя такой фанатичности не наблюдается, а о порядке говорить и вовсе не приходится.

Артур знает, что видит лишь часть лаборатории, пусть и немалую. Что-то навроде стоек регистрации. Но повод чуть-чуть выдохнуть имеется: несмотря на столпотворение перед входом, внутри не видно ни одного из существ. Хотя сломанная местами мебель и разбросанные по полу вещи селят в Детективе хрупкие сомнения.

А затем сомнения крепнут: из-за прозрачных, но массивных стен, Детектив улавливает приглушённые звуки мучительных, и одновременно с тем, гневных стонов. Такие издают дикие мощные звери, когда их клеймят.

Но думать об этом не хочется. Да пока и не нужно. Сейчас другая цель, с которой он отлично справляется. Ещё три шага, и он на месте.

Он внутри.

Джозеф, Кристина и Павел всё ещё стоят в полутьме, не особенно различая друг друга, но вздох облегчения понятен и вслепую: Артур добрался до входа в лабораторию, и... Что-то не так.

Он не заходит внутрь. Мужчина просто стоит там, в окружении жаров. Секунды тянутся, как сгущённое молоко. Чудится, что ещё мгновение-другое, и Детектив пойдёт обратно, принуждая отряд к возвращению с голыми руками.

До Джозефа доходит, что вход заблокирован и Артур ждёт, пока ему откроют проход наблюдатели из пентхауса Директора. Когда вдруг по всему этажу эхом раздаётся мягкий щелчок. Звук приятный, меньше механический, больше упругий. А вот тело Детектива – Джозеф видит даже со своей позиции – напряглось как жёсткая пружина. Он замер, но готов поскакать в убийственном танце при малейшем намёке на опасность.

Намёков, к несчастью, хватает: к щелчку отпирающего механизма дверей добавляется шелест отъезжающей в сторону створки. Шелест – достаточно комплиментарное слово относительно противного скрежета, будто разрезающего не только звонкую тишину, но и само пространство. Некоторые жары резко втягивают воздух и дёргают головой, но не покидают владений «сна».

Китон протяжно мычит в руку, кусая себя за ладонь. Сихов поворачивается, чтобы лично увидеть возможную кончину Детектива. Не в увеселительных целях, конечно. Джозеф держит пристальный взгляд сразу на всех жарах, словно только от него и его концентрации зависит, услышат они присутствие человека или останутся глухи в своём сонном забвении.

Чем дальше от света, тем меньше сказывается эффект «будильника» на тварях. Некоторые из ближних к Детективу чудовищ немного активнее начинают топтаться на месте, другие резкими движениями поворачивают головы, будто принюхиваясь. Но на этом всё. В конечном итоге буря минует заблудших в логово противоестественной мерзости.

Артур внутри.

Внутри Артура ждут две новости: хорошая и, конечно, плохая. «Конечно плохая» проста и подла – в видимой части лаборатории, изученной Героном ещё на подходе, нужных бумаг нет. Хорошая – в помещении, помимо гостевой-прихожей, всего одна комната. По всей видимости, кабинет доктора Бреннена. Его стены состоят из матового стекла, поэтому нет никакой возможности заглянуть в него снаружи. А чёрная тень, исполинская, широкая и не по-доброму впечатляющая, исключает возможность осмотреть кабинет изнутри.

«Джозеф бы оценил такой юмор», – думает Артур.

После этого Детектив совсем уж по-человечески ругается, достаёт из нагрудной кобуры пистолет и, крепко сжимая рукоять, открывает дверь в кабинет доктора Бреннена.

Тесный кабинет походит скорее на подсобную каморку. Большую часть которой занимает нечто, прямиком из фильмов ужасов.

Существо облачено в белый халат. Вернее, белым он был когда-то, а ныне покрыт привычными окружению цветами внутреннего мира человека. Ткань истощена, протёрта, местами оборвана. Но факт безусловный – халат принадлежит врачу или медбрату. В том, что перед ним именно мужчина, Артур почти не сомневается: ниже пояса одежда у существа отсутствует, а её остатки волочатся в районе щиколоток. Увиденное вполне бы позабавило кого-то (двое таких, например, сейчас ждут Артура в темноте снаружи), но Детектив и в мыслях не ухмыльнулся.

Развитая интуиция подсказывает – нет, вопит – о том, что существо не кто иной, как печально известный доктор Бреннен. Это подтверждает и бейдж на халате. Артур был готов к тому, что он найдёт истерзанное тело несчастного или, в крайнем случае, очередного жара, но увидеть то, что он видит перед собой сейчас, он никак не ожидал.

Красная, потёкшая кожа обволакивает тушу, распухшую до огромных размеров: больше двух метров ростом и чуть меньше в ширину, тварь напоминает утопленника, за тем исключением, что веет от него не тиной и холодом, а жаром и кипячёным потом. Отсутствующий скальп – самое приятное, что есть в этом физическом воплощении отвратительности – лишь верхушка мясного айсберга, бывшего когда-то головой. Все привычные элементы лица стекли и смазались, а глазные яблоки выпарились окончательно. В отличие от младших сородичей – а жары однозначно «младшие» в местной иерархии – существо не стонет.

Нервные окончания просто-напросто выгорели. Других объяснений Артур найти не может.

Отсутствующие или жутко повреждённые органы чувств доктора Бреннена сделали его практически невосприимчивым к внешней среде.

Фактически, дабы избежать обнаружения, Артуру нужно избегать лишь тактильного контакта. С такой установкой, Детектив берёт себя в руки, снова убирает из них пистолет и начинает тихое кошачье движение по кабинету, не выпуская его владельца из поля зрения.

Чудовище нелепо, будто с неохотой, переваливается с ноги на ногу, подобно старому галеону, брошенному на волю волн морских. В принципе, уклоняться от него не составляет труда, но загвоздка в том, что Артур не знает, что именно он ищет. Несколько обломков сломанных кресел и диванчика, разбросанные разорванные бумаги, мелкие осколки непонятно от чего. Тут если знаешь – не найдёшь, что уж говорить о не имеющем представления Детективе. В кино необходимые вещи лежат на виду. В видеоиграх они вообще подсвечиваются...

Как издевательство, пусть в этот раз и на руку Детективу, он видит слегка светящуюся полупрозрачную папку на единственном более-менее уцелевшем столе среди раскиданного мусора. Кому рассказать – не поверят.

Нюанс заключается в том, что этот самый стол вальяжно откинулся в углу аккурат позади доктора, облюбовавшего этот самый угол. Артур пробует обойти Бреннена слева – тот лениво качается влево. С другой стороны – не другой исход. Ослепшее существо будто чувствует чужеродное присутствие, пытается найти его, вынюхать, случайно наткнуться, чтобы разорвать. Но Детектив не спешит давать повод.

С каждой неудачной попыткой Артур убеждается, что обойти дока не удастся. Перепрыгнуть? Не вариант, потолки низкие. Расстрелять? Может быть. Но на звук сбежится вся округа. Да и не факт, что пули помогут. Из нынешнего положения Детектив видит лишь один выход: разбежаться и проскользнуть между ног мегажара. Неказистое название, но Герон обещает себе придумать прозвище для существа получше, когда выберется.

О том, что неказисто само его решение, мужчина старается не думать. Если всё получится, то Бреннен ничего и не заметит, а поднятая пыль и бумаги вряд ли спровоцируют его на агрессию.

Стараясь не шуметь, Артур уворачивается от безвольно болтающихся толстых плетей-рук мегажара и отходит для разгона.

Такая короткая дистанция, но куда важнее любых пройденных Детективом марафонов. Не топая, мягко ступая на полимерный пол, мужчина моментально разгоняется, падает вниз и с нечеловеческими ловкостью и скоростью проносится на другую сторону титанического монстра. В тот же миг, как Артур оказывается у так всем необходимой папки с отчётами, он хватает её и прячет за пересечением ремня и подтяжек на спине. На всё действо не понадобилось и двух секунд. Но цена уже была назначена.

Обернувшись, Артур видит, как мегажар пошатнулся от него и теперь их разделяет не больше полутора метров. Тварь, явно вырванная из уютного анабиоза, не спешит нападать. Наоборот, словно в нерешительности док делает ещё шажок назад. Его торс скручивается в странном припадке, всем своим видом выдавая колоссальное напряжение. Руки прижаты к груди, колени полусогнуты, голова склонена вниз, а изо рта впервые доносятся кряхтящие гортанные звуки, будто он хочет сделать что-то неприличное.

В тишине замирает даже время.

А затем происходит нечто: с резким шипящим звуком из всего кожного покрова чудовища, бывшего когда-то доктором Бренненом, вырывается мощный поток неизвестного газа. Бесцветного, увидеть его невозможно, но Детектив замечает несильное искажение самого пространства вокруг твари. Источником отравы – несомненно отравы – стало не определённое отверстие, а всё существо. Токсин выделился буквально из каждой поры на ужасной коже мегажара.

Желания узнать, что именно за газ сейчас его убьёт, у Артура нет. Задержав дыхание и закрыв глаза, мужчина бросается прочь из кабинета, по пути обо что-то споткнувшись.

Во внешней лаборатории всё спокойно. Снаружи жары по-прежнему не сходят со своих мест. Звук «взорвавшегося» толстяка они наверняка не услышали – стены приглушают всё, что в них происходит. Но чутьё верно предупреждает Артура: внезапно позади него громыхает оглушительный рёв, а после – звон разбитого стекла. Доктор Бреннен покинул кабинет.

Детектив едва успевает увернуться от мчащегося на него локомотива, пропуская того на встречу со шкафом. Снова треск, на этот раз дерева, и ещё один отчаянный не то стон, не то вопль мегажара. Резво развернувшись, док вновь бросается на незваного гостя, и вновь мимо. Непонятно, как он теперь находит Артура, но укрыться у мужчины больше не получается, да в общем-то и негде. Он бросает беглый взгляд на жаров за окнами – стоят. Дергаются, чувствуют неладное, но всё ещё стоят. Мимолетного отвлечения мужчины хватает, чтобы чудовище со всей силы врезалось в него и отправило в полёт на добрых два-три метра.

Темп дыхания нарушен, это плохо.

«Сам виноват», – укоряет себя Артур, попутно укатываясь в сторону из-под высоко занесённой над ним ноги. Странно, учитывая, что в спокойствии мегажар ими толком не шевелил.

Артур не успевает встать, как вдруг ему помогает само чудовище: ухватив мужчину за плечо, мегажар сильным движением поднимает его и без промежуточной остановки швыряет на кучу лабораторных столов. Щепки и искры из глаз летят неотделимо друг от друга. Но доктор и не пытается остудить свой пыл: не давая Детективу прийти в себя, он сжимает толстые вонючие руки на человеческой шее. Мерзкие слюни потоком льются на лицо мужчины. Монстр не поднимает его над землёй, не заглядывает пафосно в глаза, не шепчет гадости – лишь душит с дикой, животной неукротимостью, звериным рыком. В этом нет ничего личного. Природа. И ни капли человека внутри.

«Так быстро я ещё никогда не проигрывал», – думает Артур. Но сдаваться нельзя. Хотя его руки, до этого пытавшиеся сорвать лапы чудища с шеи, стремительно слабеют, Детектив всё ещё контролирует их. Он не поддаётся панике, накатывающей на него настойчивыми волнами: планомерно, неуклонно. Продолжая цепляться левой за жизнь, мужчина отправляет правую руку к кобуре, закреплённой на бедре. Путешествие его ладони – подобно хоббиту: туда и обратно – занимает томительно долгие полсекунды, спустя которые ствол взведённого заранее пистолета упирается в жидкую, поддающуюся и меняющую свою форму от давления извне голову жирдяя. Быстрыми нажатиями, Артур спускает курок девять раз.

Помещение заполняет невыносимое эхо выстрелов. Доктор Бреннен слабеет лишь на шестом попадании, но после девятого рушится на пол, как мешок картошки. Детектив хлёсткими движениями избавляется от чужих слюней и жадно хватает воздух губами: истории о том, что им не нужен кислород – сильно преувеличенные. Буквально, лживые. Или лучше сказать мифические?

Отдышавшись, мужчина не без труда откидывает от себя жуткие телеса, судорожно сжимая полупустой пистолет. Щека болит нестерпимо, внутри него горит огонь. Но это пламя подозрительно давно не усиливается, будто достигнув пика. Это не может не радовать, не может не давать надежду.

Остаётся лишь выбраться отсюда.

Хотя стены лаборатории и приглушали звуки, они не глушили их полностью. Поэтому, когда Артур поднимает взгляд в сторону выхода, он уже знает, что увидит за стеклом: сотни разъярённых лиц, ещё столько же бегущих, а ненавистно вперившиеся в него глаза вовсе не пусты. Сосредоточенные. И, кажется, предвкушающие потеху.

Джозеф понял, что что-то не так, когда толпы жаров ринулись к лаборатории. В текущем положении рамки понятия «что-то не так» сильно смазаны, но острый, пусть и весьма запылившийся ум одного из лучших разведчиков ЕГЗ просыпается независимо от хозяина и сам по себе приступает к решению проблемы.

А решение, как ни крути, одно: отвлечь уродов с наибольшими потерями среди них и, по возможности, без потерь среди людей.

Хотя есть ещё один вариант. Тихонько развернуться и свалить отсюда. Что он теряет, в целом? Прохору он скажет, что бумаги достать не удалось, поскольку тому даже с объединённой фантазией всех мастурбирующих подростков мира не хватит воображения представить творящиеся на Луне кошмары. Девчонка и карлик его осудят? Да, пожалуйста. К этому не привыкать. Погибнет один Пустой? Это вообще плюс. А его личная цель – Сундара – наверняка уже труп.

Нет. В последнем надо убедиться лично.

Да и Артур спас ему жизнь. А возможно, и последние остатки незатуманенного мозга.

Джозеф не успевает понять сам себя и прикинуть другие варианты с вероятными исходами, когда замечает, что его руки откручивают крышку с бутылочки воды. Вылив содержимое, он насаживает пластик на дуло вырванного из рук Китон пистолета. Девушке же на время достаётся временно бесполезный дробовик. Сихов бледный и завороженный не отводит глаз от лаборатории. Наконец, собрав воедино оружие, тело и дух, легендарный агент Джозеф Бриггс делает пару шагов вперёд. Мужчина крепко сжимает оружие двумя руками и занимает стойку, словно в тире.

– И последние станут первыми, – говорит себе под нос Джозеф.

Первыми жертвами прицельных, точечных одиночных выстрелов становятся монстры, бегущие последними. Многие из них ещё не успевают полностью появиться на свету, поэтому для стреляющего они выглядят точно как черные движущиеся мишени на полигоне. Будто спотыкаясь, твари на всей скорости кубарем рушатся на пол, проезжая по инерции солидный путь. Сделав около пяти-шести выстрелов, Джозеф сгибается и на всех парах перебегает на десяток метров вправо, где снова раскрывается во всю грудь.

И продолжает охоту.

Пока мужчина отстреливает гадов со спины, вплотную стоящие к стенам лаборатории не замечают, что по ним ведётся прицельная стрельба. Поэтому уничтожив около двадцати жаров и сменив перебежками три или четыре раза позицию влево-вправо и немного вперёд-назад, Джозеф остаётся инкогнито. Самодельный глушитель едва держится, но ещё рассеивает звуки выстрелов в общем гуле и скрывает вспышки пламени в темноте.

Перестрелять всех невозможно и, конечно, долго всё так просто быть не может: вдруг один из жаров замечает, как рядом с ним падают двое таких же уродов. Резво обернувшись, он тут же получает пулю в лоб. Перед гибелью он успевает издать плаксивый, обидчивый рык, такой, словно он не хотел ничего плохого и оказался здесь не по своей воле.

Это привлекает внимание его соседей. Те в свою очередь зовут следующих и так далее, пока перед Джозефом не выстраивается замершая злобно-гремящая стена. Так выглядят подростки перед дракой: дёргаются, готовы моментально вступить в бой, но всё ещё не понимают, кого же им, собственно, атаковать. Монстры смотрят на мужчину в упор, но не видят его.

Мужчина этим пользуется.

Джозеф продолжает сносить гнусные головы одну за одной, скрываясь во тьме и не давая им способа чётко увидеть или услышать источник своей смерти. Он упивается, он чувствует силу, чувствует молодость, превосходство. Он – само разрушение. Они – вряд ли понимают, что их убивают и что именно их убивает. Джозеф доставляет пулю за пулей чётко по адресу, но самих адресатов чётко уже не видит: он в своих мыслях, далеко – в баре «Пропущенный», убивает тупоголовых выродков, мешающих ему наслаждаться жизнью.

В жизнь его возвращает неожиданно громкий хлопок.

Китон не видит Джозефа, лишь его силуэт: он носится с места на место, чтобы сделать несколько безукоризненных выстрелов, а затем вновь переместиться в пространстве и снова нести хаос. Но такого она не ждала даже от безумца: он зачем-то поджёг ствол своего пистолета.

Артур прекрасно знает, что Джозеф – мужчина, который его ненавидит, – бегает позади жаров, скрываясь впотьмах, и поразительной для его возраста и состояния меткостью складывает чудовищ на бетонном полу. Может Джозеф потом не признается, что это он спас Детектива, и скажет, что он бы никогда не упустил случая погубить одного из Пустых. Может сейчас он уверен, что ни одно живое существо не увидит и не услышит этого заросшего и неприятного на вид ангела-спасителя. Однако Герон различает смутные вспышки и ощущает вибрацию пластика на стволе пистолета. Китон так не подготовлена, а Сихов... Если карлик что-то и не договаривает, то уж наверняка он не будет стрелять, держа оружие на две головы выше своей собственной. Это стопроцентно Джозеф.

Того, что случается в следующий миг, Артур не просто ждал: он надеялся, что самодельный глушитель Джозефа возгорится.

Догадался, что произошло, Джозеф сразу. Но на долю секунды он всё равно задерживается и, похожий на идиота, глядит на горящий «глушитель» целую вечность. Бутылочка не выдержала напора и после очередного спуска курка лопнула, раскрыв не только выстрел, но и позицию своего владельца: мужчина буквально размахивает факелом, как бы призывая всех желающих на пир по случаю растерзания его тела.

Сорвавшись с места с диким визгом, одновременно глухим и высоким, толпа жаров бросается на мужчину. Джозеф, не один раз бывавший на краю, до сих пор не знает, как правильно прощаться с жизнью. С чего начать? Что вспомнить? Порадоваться за что-то или кого-нибудь проклясть? Лучший ли это финал? Может нужно было соскочить где-то раньше, в более приятном месте? Если бы ему дали шанс, он бы был смелее в тот вечер, когда впервые примерил свой пятизарядник к голове?

И снова громовой звук возвращает его к жизни, на этот раз в обоих смыслах: жар, бежавший первым и уже готовый к безобразному прыжку, в противоход получает заряд дроби, заляпав горячей кровью лицо Джозефа. Мужчина суматошно смахивает кровь, отплёвывается. Оборачивается.

Его товарищи, которых он оставлял позади в попытке спасти их, теперь спасают его самого, впрыгнув на одну с ним линию: Китон ловко передергивает затвор дробовика, а смеющийся Сихов поливает адским огнём из полуавтоматического пистолета. Абсолютно все пули, выпущенные разгорячившимся карликом, летят мимо целей, но его самоотдаче можно только порадоваться.

И слегка позавидовать.

– Мы – русские! С нами Бог! – кричит Павел.

Джозеф отбрасывает горящий ствол в сторону. Мужчина не решается забрать оружие у Сихова, и вооружается запасным пистолетом из сумки.

Патронов почти нет, а противник больше и страшнее. Но увиденная Джозефом инициатива, готовность защищать и самоотверженность друзей вселяет в него бесстрашие. Они продержатся столько, сколько нужно. Тем и хорошо, что последняя для них битва обещает быть недолгой.

Как только жары бросились от стен лаборатории во тьму, где их встречает Джозеф, Артур покидает помещение. Прохлада широкого коридора приятно ласкает его горячую кожу, особенно после душного кабинета. Но наслаждаться моментом нет времени. Вместо едва различимых хлопков, означавших стрельбу до этого, Артур слышит разрывающий своим грохотом выстрел из дробовика: на помощь Джозефу пришли остальные. Значит, теперь Детективу нужно спасать всех троих, если он не хочет остаться в долгу у трёх растерзанных туш.

Первоначальной идеей, стремительно пронесшейся в голове у Герона, было напасть на жаров сзади, голыми руками свернуть несколько шей, обратить на себя внимание безмозглым криком, тем самым дав время для его товарищей убежать, а затем догнать и присоединиться к ним. Но голос искусственно усиленного разума подсказывает, что промежуточные пункты ни к чему.

С какими бы ужасами не встречалось человечество, у всех них есть одно очень удобное свойство: сама чрезмерность кошмара рано или поздно притупляет его силу. Поэтому жары уже не пугают своим видом. Они всё ещё жуткие, но теперь не страшнее, чем монстры в какой-нибудь видеоигре.

Тем не менее, сдерживать их напор получается с трудом. Они умирают от прямых попаданий в голову, или нескольких в тело, что лишь немногим превосходит обычных людей, но количество и намерения тварей заставляют всю троицу бодрым шагом отходить назад во время стрельбы. Дробовик, который Джозеф забрал у Китон, вернув ей пистолет, позволяет держать тварей на минимальном расстоянии от них. Однако это самое расстояние с каждой секундой доказывает, что минимальным оно ещё не становилось.

Безудержный рёв жаров заполоняет собой всё пространство. Он звучит отовсюду, постоянно перебиваемый визгом очередной умерщвлённой особи. У Джозефа снова складывается впечатление, будто они расправляются не с армией, но с единым существом, коллективным разумом, дающим команды сотням конечностей, кричащий от исступления и боли сотней противных пастей.

Китон, получив обратно малокалиберную смерть, ведёт огонь на поражение.

Весь бой она отстреливает не тварей, но их неявные тени. Она не увидела ни одного раскуроченного её пулей жара, но она знает, кого убивает. И тьма ей снова помогает: никто из её друзей не видит её слёз.

Странный шёпот возобновился. Усилился. Теперь он кричит, но не от боли, а от восторга, потешаясь над смятением девушки.

Голос отвлекает Китон, и та подпускает одного из монстров слишком близко. Она даже не успевает понять, как палец мягко спускает курок, а орудие в её руках посылает снаряд прямо в лицо. В его лицо. И шёпот тоже принадлежит ему, теперь она знает это.

Она убила его.

Жар, точно такой же, как и все прочие, шлёпается на тела предыдущих.

Шёпот смолкает. Но не обрывается, а затихает, ехидно посмеиваясь, будто обещая вернуться.

Внезапно к оркестру шума и смерти добавляется посторонний звук. Он очень похож на уже звучащие, но как лишняя скрипка в знакомой партии выбивается из строя, так и этот звук нарушает привычный ритм, выступает асинхронно.

Стрельба. Но не с их стороны, а с противоположной, со спины жаров. Часть чудовищ оборачивается в ту сторону, а затем оттуда же, вихрем прорывая толпу, огибая противников с присущей только одному ему фантастической ловкостью, появляется Детектив Герон. Сияет, как маяк. Концентрация. Поравнявшись с товарищами, Артур ни на секунду не останавливается, и кричит на ходу:

– Бегом!

Развернувшись на месте, все ещё живые люди бросают пустое оружие и со всех ног ускоряются обратно, в направлении плотно обволакивающей темноты, вновь ведомые лишь грустным сиянием «луча» Детектива. Оказавшись дальше от кровожадных тварей, но будучи к ним спиной и безоружными, Джозеф чувствует себя несколько скромнее и куда хуже, чем лицом к лицу расстреливая их рожи. Инстинкты обострены до предела, адреналин бьет в голову и застит глаза, мешая цепляться за спасительный живой маяк, бегущий впереди. Но тяжёлое дыхание Китон и Сихова, сопровождающих мужчину где-то по бокам, не дают увязнуть в отчаянии.

Никто из них не знает, куда они несутся. Дорога, приведшая их сюда, напрочь забыта. Поворот вправо, ещё вправо, длинный коридор, снова вправо, коридор, затем влево, вправо, влево, влево. Жуткие создания сидят на хвосте, и, хотя они скрылись из вида за каким-то из поворотов, их вопли давят и не позволяют остановиться хотя бы на миг.

Вдруг свет Артура пропадает.

Только что преследующие единственный надёжный источник, теперь оказываются в кромешной тьме. Странное дело, но слегка поддавшись панике, никто не решается остановиться, и все продолжают путь вслепую.

«Только б не споткнуться», – думает Китон, и в тот же миг заваливается.

Ей требуется всё время мира, чтобы понять, что она не падает, а кто-то – или что-то – затягивает её в сторону, в открытую дверь, ведущую в небольшую комнату. С облегчением девушка видит тускло подсвеченные худощавые кисти Детектива на своих плечах.

Следом за ней внутрь кувыркаются Павел и Джозеф, который, судя по всему, споткнулся об карлика. Артур закрывает дверь с неожиданно громким металлическим щелчком, и шипящим выдохом призывает всех к молчанию.

В наступившей тишине нарастает топот множества ног, рёв нестерпимой ярости и трение десятков тел о тесные офисные коридоры.

Джозеф с неприкрытым изумлением вспоминает широкие холлы, царствовавшие с двух разных концов их предполагаемого пути: перед лабораторией и лифтом. Теперь же, сами того не заметив, они попали в административную часть этажа.

Нестерпимой задачей вдруг становится контролирование дыхания, сбитого после дикой пробежки. Нельзя позволять себе дышать слишком громко, тяжело. Не хочется уйти от погони и попасться на такой мелочи.

Лёгкие разрывает от желания вдохнуть поглубже. Джозеф держится, Китон – еле-еле. Сихов упал на пол, уткнулся лицом в ладони, а головой в самый дальний угол, и дышит изо всех сил. Артур будто и не бегал.

Жары удаляются. Пролетели мимо. Несутся, и не знают куда, манимые слепой ненавистью, подаренной им страданиями, которые никто из них не заслуживает.

Наконец можно дышать.

Прошло не меньше двадцати минут с тех пор, как затихли последние удаляющиеся шаги, прежде чем кто-то рискнул пошевелиться и сменить положение затекшего тела. Как только Джозеф думает, что неплохо было бы найти выключатель, в комнате тут же включается яркий свет. От неожиданности он сильно бьёт по глазам, заставляя людей не просто зажмуриться, но отвернуться, кинутся в спасительный мрак.

Безразличным по-прежнему остаётся лишь один из них. Он же и включил свет, без проблем отыскав тумблер в темноте.

Они в чулане, два на три метра. Может чуть меньше. Съедая и без того не великое пространство, вдоль одной стены стоят несколько полок с чистящими средствами и порошками. Конечно, это могут быть и химические ингредиенты для различных процессов и опытов, но несколько швабр и вёдер, столпившихся в дальнем углу, говорят в пользу бытовых составов.

Недалеко от инвентаря сидит Сихов, потирая красный лоб. Теперь понятно, что за металлический звон раздался, когда они залетели в комнату: Павел прыгнул как можно дальше, чтобы спрятаться, но влетел головой аккурат в стальное ведёрко.

Комично. У Джозефа нет сил скрывать ухмылку. Нас всегда веселят страдания других. В той или иной степени.

– Я головой тюкнулся...

– Ничего, хуже не будет. Может даже на пользу пойдёт.

– Это потому что у меня русские корни?

– У тебя что, русские корни?

– Ха-ха! Я не говорил?

– Говорил. Просто как-то мало и неубедительно.

– Отставить! Думайте лучше, что нам, блин, теперь делать? – спрашивает Китон.

– Ждать, – отвечает Джозеф.

– Долго?

– Несколько часов. Для верности.

– И что нам делать несколько часов?

– Спать, – говорит Джозеф, примеряя какой участок холодного пола окажется наиболее гостеприимным.

Артур молча достаёт из-за пазухи большую полупрозрачную жёлтую пластиковую папку. Открывает её, достаёт герметичный пакет с едва светящимся камнем и груду помятых бумаг.

– Есть вариант получше, – говорит он.

Подземный толчок скидывает с полок несколько склянок и коробок. Некоторые из них падают на макушку незадачливого карлика, который знакомит своих товарищей с русским народным матом.

Эпизод C

Погода не выступает против дерзкой выходки влюблённых. Снежинки стали меньше и почти прекратили своё падание, ветер замолк, спрятавшись на смежных улицах за невысокими домами. А холод металла лестницы поддался вязанному уюту варежек.

Через сорок минут после назначенного времени встречи они вдвоём сидят на покатой крыше пятиэтажки.

Облака расступаются сильнее, открыв взору молодых людей восхитительное безлунное звёздное небо. Маленькие огоньки на чёрном фоне мерещатся проколами в тёмной простыне, что загораживает свет. Будто 2D-картинка. Нет эффекта глубины.

Тем удивительнее, что две соседние точки могут находиться в миллионах километров друг от друга. Они, дружески светясь по соседству, ни разу не увидятся вблизи.

– Правда, звёзды похожи на собеседников в сети?

– Ты себе ничего не отморозил, пока меня ждал? – её улыбка сводит его с ума.

Он не знает, выдержит ли его разум то счастье, которое он испытывает, сидя в считанных сантиметрах от неё. Его рука, при желании, случайно накроет её руку лёгким движением. И если она не одёрнет свою, то он её уже не отпустит.

– Здесь красиво, – говорит она.

– Я часто здесь бываю. Мне нравится смотреть наверх.

– Любишь космос?

– Бесконечность.

– Расскажи мне что-нибудь о Луне.

– Я ел бутерброд с Луной.

– В смысле, сидел с Луной и ел бутерброд, или добавил Луну в состав бутерброда?

– Тебя смутила только эта недосказанность?

Он крайне странный. И забавный. Она заливается звонким ангельским смехом.

Эпизод 12

АНАМНЕЗ ЗАБОЛЕВАНИЯ ЗАКЛЮЧЁННОГО

ПАЦИЕНТ: Гео Д. Кун (#1119612)

ВОЗРАСТ: 34 года

РОСТ: 176 см

ВЕС: 72 кг

ГРУППА КРОВИ: 1+

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Вдовец

ДАТА/МЕСТО ПЕРВИЧНОГО ПРИЁМА: 7.07.2031 / Мед. блок сектор C

ВРЕДНЫЕ ПРИВЫЧКИ: Отсутствуют

АЛЛЕРГИЧЕСКИЕ РЕАКЦИИ: Отсутствуют

БОЛЕЗНИ КРОВИ: Отсутствуют

ОПЕРАЦИИ В ПРОШЛОМ: Отсутствуют

ЖАЛОБЫ ПРИ ПОСТУПЛЕНИИ: Зуд; головная боль; жар; тошнота; боль в суставах; +бессонница; +галлюцинации

ДИАГНОЗ: Пищевое отравление Грипп Неизвестный вирус

ЛЕЧЕНИЕ: –

КОММЕНТАРИЙ: К первичным жалобам вскоре добавились бессонница и галлюцинации. Передать пациента доктору Бреннену в Ад. Баш.

ЛИЧНЫЕ ЗАПИСИ Д-РА Б. БРЕННЕНА

10.07.2031. Аппетита нет. Второй день на взводе. В хорошем смысле. Самый странный случай за почти двадцатилетнюю практику. Самая странность которого в том, что пациент до сих пор жив. Не пристало так говорить врачу, но... Я по-прежнему стараюсь не покидать Административную башню и не лечу в медицинских блоках секторов. Это не страх перед заключёнными. Это – нетерпение к заурядным случаям ангины, отравлений, запоров, переломов, растяжений, потери конечностей и т.п. Но случай пациента по имени Гео Кун (присвоенный код #1119612), также известного как «Азия» – полагаю, из-за его этнической принадлежности – привлёк моё внимание. Кроме того, мои младшие коллеги из сектора C так и не придумали, чем помочь пациенту. Забегая вперёд – я тоже.

По рассказу больного, 6 июля он работал в шахтах. Ничто не выходило за пределы нормы. Сотня человек на расстоянии полутора метров друг от друга разбивали лунные породы в целях поиска полезных ресурсов, когда заключённому Куну попался странный минерал, отколовшийся из-под кирки его товарища. Минерал не был похож ни на что другое из обычной среды рабочих. При этом он не драгоценен, что не мешало Куну отозваться об «исключительной красоте» находки. В виду последнего наблюдения, больной не сообщил о минерале надзирателям, спрятал в известном месте и пронёс в камеру. Уточнил, что металлодетекторы не среагировали на тайный груз. Уже в камере нестерпимый зуд заставил больного извлечь найденный минерал, что заметно облегчило страдания Куна.

Тем не менее, эффект оказался временным. После отбоя усилившийся зуд разбудил больного, а к неприятным симптомам добавились головокружение, тошнота и боль в суставах. Списав симптомы на тяжёлую рабочую смену, Кун не попросился в медпункт. К утру боль и общее состояние достигли высочайшей отметки и заключённый был помещён в мед. блок сектора C. Медработники сектора C не смогли поставить точный диагноз, т.к. простой на первый взгляд набор симптомов практически не встречается в чистом виде. Но самое странное заключается в другом. Вызов и просьба о помощи поступили 7 июля, когда температура больного превысила аномальные 42 градуса по Цельсию.

Заключённый-пациент Кун поступил в Административную башню. Действительно, болеутоляющие, жаропонижающие и успокоительные средства не действуют. У больного случился очевидный приступ горячки, т.к. в бреду он начал видеть и разговаривать со своей семьёй, с которой самолично расправился N-лет назад. По соображениям безопасности Гео Кун был помещён в изолированную камеру. Очевидно, мы столкнулись с доселе неизвестным вирусом, противостоять которому можно только оттолкнувшись от источника заражения. В попытке выяснить, где пациент заразился вирусом, питаясь и проживая в тех же условиях, что и остальные, в его камере был обнаружен вышеупомянутый таинственный минерал.

Камень был срочно доставлен для изучения в мой кабинет при лаборатории сегодня, 10 июля 2031 года. Все протоколы безопасности соблюдены.

За время поиска причины и до прибытия минерала ко мне с пациентом Куном случились необъяснимые и, вероятно, необратимые метаморфозы. Больной проявляет невероятную агрессию, кидается на охранников и медперсонал, находящийся за изолированной прозрачной стеной. Очевидно, больной не понимает, что потенциальные жертвы не находятся непосредственно перед ним. Агрессия направляется на любого ближайшего к нему человека, что исключает личные мотивы. Судя по раскрасневшейся коже, внутренняя температура превысила все мыслимые отметки. Возможно, агрессия – его попытка отвлечься от сильнейшей боли. Другие попытки отвлечь Куна на что-либо результатов не дают. Также больной не принимает пищу и воду. Совсем не спит, что может говорить о бессоннице.

На сегодняшний день пыла и агрессии в пациенте нисколько не убавилось, в отличие от одежды, которую тот разорвал в попытке остудить тело. Занятно, но он не снял её, а именно попытался сорвать. На данный момент в обрывках и обносках, но не голый. Очевидно, разум ему отказал. Ввиду необычности ситуации, с Земли пришёл чёткий указ дальнейшие изыскания держать в тайне. Надзиратели и медработники, знавшие и так или иначе контактировавшие с больным, уже отозваны на Землю для профилактических бесед и очистки. Для остальных придумана легенда. Во всей тюрьме о настоящей ситуации с Гео Куном знают двое: Директор Остин и главврач, непосредственно контролирующий проект. Приступаю к изучению минерала.

Он действительно очень красивый.

11.07.2031. Этот минерал – настоящее открытие! Гео Кун работал на самом нижнем уровне и, очевидно, он с товарищами раскопал то, что найти выше было просто невозможно. Первичный осмотр не дал ничего необычного, но рассмотрение под микроскопом изменило всё. Далее важно: данный комментарий я пишу в полном здравии, умственном и физическом. Невзирая на то, что физически я всё же не совсем здоров последние дни, уверяю читающего – я не сошёл с ума. Конечно, меня посетила эта очевидная мысль, поэтому я – подобно Джонатану Харкеру – делаю эти записи для учёных Земли, которые однозначно доберутся и до них, и до минерала, и до других образцов. Я излагаю факты, чтобы сохранить здравый смысл. Но сами по себе эти факты необычны и не поддаются иному объяснению. Я, доктор Билли Бреннен, абсолютно осознанно заявляю, что Луна – не что иное, как живое существо. Очевидно, древнее.

При пристальном изучении минерала мной было выяснено, что его клетки живые, активные, включают в себя высокоупорядоченные макромолекулярные соединения, и, тем не менее, отличаются от всего, что человек встречал ранее. Они медленно расширяются, при этом другого развития не наблюдается. Создаётся впечатление, будто они... Просыпаются. Пусть вас не смущает утрата научности в моих словах, но я лишь пытаюсь описать то, что видел. Этот кусок камня – живой. Очевидно, что если бы на Луне были живые организмы, мы бы их давно нашли. Но что, если мы искали не то? Что если мы не замечали слона в посудной лавке? Что если мы искали живое на мёртвом, а нужно было изучать это самоё мёртвое? И если это мёртвое – живое, то как оно отнесётся к нам? Знаю, как это всё выглядит.

Тем не менее, я, как и полагается любому учёному, должен дать название своей находке! И имея в виду гигантское существо, дрейфующее по волнам космоса, готов взять на себя ответственность и дать ему имя «космический кит»! Хотя «кит» – весьма метафоричное название, ведь схожесть этих существ с известными нам морскими млекопитающими заключается лишь в несметных размерах и состоянии "плавания". Процесс размножения не известен в полной мере. Честно говоря, не известен вообще, однако, я смело предположу, что он, как минимум, отличается от китового. Также маловероятным видится тот факт, будто у космического кита фонтанчиком идёт космос. Шутка. Ох... Проехали. В общем, даже забыв о несущественных совпадениях, я не вижу лучшего ориентира для воображения огромных существ, дрейфующих в глубинах вселенной, кроме как земных китов. Плюс, мне видится весьма забавным то, что слово «Whale» с ныне неиспользуемого английского одновременно переводится и как «кит», и как «масса» – это отражает всё, что я представляю об этих существах.

12.07.2031. Мой покойный учитель, Валентин Михайлович, подсказал мне весьма дельную идею. Живое должно регенерировать. Вместе с Валентином – он попросил звать его без отчества, поскольку мы примерно одного возраста – мы разрезали лазерным скальпелем участок камня. И пусть я провалюсь на месте, если не прав, но этот камень не просто живой – он плоть. Или часть плоти. Из разреза вытекло некоторое количество склизкой жидкости серо-фиолетового цвета. Жидкость из камня! ПЛОТЬ И КРОВЬ! Мы – люди науки, и вера в то, что Луна – живое древнее существо, никаким образом не лезет нам обоим в голову. Она ломает всё представление о спутнике нашей планеты, которое было с человеком из самой его колыбели. Но, как люди науки, мы не можем не признать очевидного: находка жива. На данный момент теория такова: древнее космическое существо – космический кит – впало в спячку и покрылось коркой, затем его прибило к орбите Земли. Последовательность плюс-минус не важна. И пробить эту скорлупу удалось – конечно, спустя тридцать лет активного прокладывания шахт с помощью взрывов – обычным ударом кирки. Неизвестным товарищем случайной первой жертвы!

«Кровь» Луны под микроскопом показывает невообразимые чудеса. Такого никто из нас никогда не видел. Сложно описать, но на вкус она ещё чудеснее! Попробовать её меня уговорил Валентин Михайлович. Разумеется, в целях развития науки! Так хорошо я себя никогда не чувствовал. Болевой порог увеличился многократно, организм без проблем выдерживает внутреннюю температуру в 45 градусов по Цельсию! Неизвестно, насколько эффект продолжительный, но прилив сил небывалый!

Если не разоряться по пустякам, а сразу взяться за дело, то есть вероятность, что у моих друзей-учёных с помощью подходящей техники получится создать новое мощнейшее обезболивающее, которое поможет при гриппе и других вирусных заболеваниях. Наверняка, за такой прорыв и Нобелевскую дадут! Дары Луны! а мы в Её власти

13.07.2031. Не помню, чтобы писал последнее предложение. Неважно. Валентин правильно говорит – нечего держать больного в заключении, если он уже не болен. В качестве доказательства Валя вошёл в комнату Куна, и тот не напал! На меня пациент тоже больше не кидается. Очевидно, болезнь спала. Даже его кожа теперь нормального красного цвета – практически того же, что и моя. Думаю, к обеду выпущу его. Так что мои исследования завершены. Настала ваша очередь. Минерал прилагаю к этим записям.

Директора ввёл в курс дела, но она как будто не удивлена. Подумаю об этом позднее. Сейчас голова болит. Валя предлагает отдохнуть. Умный он всё-таки мужик.

* * *

В маленькой подсобке, внутри которой выжидают трое людей и один Детектив, стоит угрюмая тишина. Не то чтобы размеры помещения позволяли ей звенеть. Это делает некая мысль. Простая и навязчивая, но в то же время неуловимая и не подходящая ни одному сознанию в комнате. Пытаться постичь её, обдумать как следует, сродни чувству ошибки в элементарной детской игре, когда цилиндрическая фигура никак не хочет влезать в треугольное отверстие. И всё же это не делает фигуру неверной, и уж тем более не существующей.

Джозеф, как и остальные, несколько раз перечитал написанное сумасшедшим доктором, и раз за разом сомневался в безумии оного всё больше. Каждое следующее прочтение заставляло его задуматься глубже, и, судя по лицам Китон и Артура – по лицу второго судить сложно, но вряд ли он поверил на слово, – они тоже прикладывают усилия, чтобы отыскать в себе верные объяснения. Сихову же хватило одного ознакомления с содержимым отчёта на слух, и теперь он сидит с таким выражением, словно его нисколько не удивляет вероятность того, что Луна может оказаться живым созданием.

Нет. Написанное, очевидно, чушь. Тогда почему ещё ни один из них не сказал этого в голос, а прочие его/её не поддержали? Может Джозефу стоит взять это на себя? Тогда с чего начать? С этого или чего-то более реального? Показать им, что он всё это время размышлял над чем-то важным?

Китон его опережает. Тоже не хочет показаться наивной.

– Шестое июля. Вау! – присвистывает девушка. – Всего за неделю до бунта...

– Шустрые подонки. Как блохи, уж я-то знаю, ха-ха!

– Как мы. Если Луна жива, то мы – блохи на её голове, – говорит Джозеф.

– Хорошо, если на голове, а не где-то ещё, ха-ха!

Вот так, независимо от желаний друг друга и каждого в отдельности, не прямым текстом, но в обтекаемой форме полушутки, за пару секунд в их небольшом отряде негласно допускают возможность того, что написанное – правда. Джозеф не верит, что подсознательно принял теорию доктора Бреннена, но это первые слова, произнесённые вслух за последние сорок минут. Кроме того, они остаются единственными и в следующие десять.

– Это чересчур для меня, – наконец говорит Артур. – Но чем больше я об этом размышляю, тем больше сходится в единую картину. Думаю, нам не стоит спешить с выводами, но и исключать теорию доктора...

– Но ведь это же бред!

– Всё, что случалось за последние дни – это бред. Но это случалось, Китон. И само существование жаров ставит под сомнение многие факты, известные человеку. Так почему бы и Луне не оказаться... «космическим китом»?

– Название, конечно, такое себе... – говорит Джозеф.

– Жаль, меня не спросили. Уж я-то столько слов знаю, ха-ха.

– Да этими «документами» я бы решилась разве что сфинктер сизому голубю прочистить! И вот за этой ересью спятившего кого-то-там нас послали на убой? И я не только про грёбанную лабораторию, я про всю эту... Луну!

– Фактически, за этой «ересью спятившего кого-то там» послали только меня.

– И это ещё один факт в копилку достоверности «ереси спятившего кого-то-там», – добавляет Артур.

– Может тогда разобьёшь эту копилку и расскажешь уже, что там у тебя сходится? – Китон не успокаивается. В девчонке нежданно проснулся солдатский дух, слепо отрицающий всё, что не укладывается в стандартный устав.

– Боюсь, получится слишком поучительно, – отвечает Артур. – Не лучший вариант в подобной суматохе. Тем более, всё, что нужно, на самом деле перед вами. Если вы этого не уяснили, значит, не готовы. И правильно – сейчас это не важно. Сейчас нужно выбраться отсюда. А потом и спросим у Директора, что здесь творится на самом деле. Уверен, она в курсе.

– Почему Остин послала нас сюда, где мы могли узнать всю правду? – спрашивает Китон после недолгой паузы. – Если это, конечно, правда.

– Думаю потому, что ей плевать на эти бумаги. Она хочет только его.

Артур поднимает перед собой тесный герметичный пакет с небольшим и неровным осколком камня, переливающимся тёмно-фиолетовым цветом, подобно крыльям шмеля-плотника. Стены ходят ходуном от лунотрясения.

Китон изучает содержимое своего целлофанового пакетика. То безумие, которое им открылось, невзирая на неверие в него, уже захватило головы и не желает покидать их. Поэтому девушка посчитала, что помочь в такой ситуации смогут только мысли о чём-то более реальном.

Из-под прозрачной плёнки на неё смотрит то же знакомое лицо, которое встречается ей в каждом зеркале. Правда на фото, ей значительно меньше лет. Девочка лет четырнадцати аккуратно выглядывает из объятий крепкого телосложения парня, на пару лет старше её самой. Его волосы кажутся ещё более черными, чем у неё, а глаза будто скопированы в фотошопе.

Обе версии девушки смущённо улыбаются.

– Я бы сказал, что вы красивая пара, но, видится, парой вам быть нельзя. Старший брат?

– Он на год младше.

– Иди ж ты, какие дети пошли. Как зовут?

– Главный затейник на селе. Так его бабушка называла. Или «шило» – по версии деда, – говорит Китон. Затем спешно поясняет: – Нас часто отдавали в деревню на целое лето. Скука смертная. Приходилось вечно что-то выдумывать. Сходить в заброшенный дом, бездомных позлить – его классические забавы. «Шило», одно слово.

– А ты, поди, хвостом плелась?

– А я была что-то типа копа. Всегда пыталась остановить его. Только все остальные думали, что мы дурачимся вместе.

– Немало ремня вам прилетало, да, ха-ха? Уж я-то знаю!

– Да не особо. Мы не попадались. А когда бабушка с дедом рассказывали родителям о нашей борьбе, та оставалась далеко позади и не несла опасностей. Родителям даже нравилось, что мы активные. Говорили, мол, это хорошо, что на месте не сидится. Мир повидаем.

– Из деревни хотят в мир, из мира – в деревню, – говорит Сихов. – Знал бы кто прав... Жил бы в Сочи. Так мы, русские, говорим.

Ожидая очередных замечаний от Джозефа, но так их и не дождавшись, карлик постукивает пальцем по фотографии.

– Ты же нас познакомишь? Видится, он славный малый.

– Он был бы рад это услышать.

Девушка снова улыбается, зависнув взглядом в пустоте.

Джозеф и Китон успевают недолго поспать. В сложившейся обстановке быстрый сон – лучший отдых для человека. Остаток воды полностью выпит.

Около полутора часов после «заточения» спустя, когда крики последних жаров перестают быть различимы для уха Детектива, отряд выдвигается дальше. Внимательно прислушиваясь к каждому шороху, Артур вновь ведёт людей за собой. Если стадо чудовищ устроило себе стоянку около единственного работающего подъёмника, то шансов миновать их не останется. Однако в этот раз людям везёт и через пятнадцать минут блужданий в тягостной темноте они вступают в тусклые, но такие тёплые владения светодиодов. И ещё чудо: лифт не застревает при сильной внешней тряске.

Весь путь по этажу, равно как и следующий за ним подъём, проходит в полной тишине. Причина кроется в осторожности, нежелании снова связываться с превосходящим их числом ужасом. Но и особого желания в принципе разговаривать вновь ни у кого нет. Каждый по-прежнему старается обуздать свои мысли, скачущие от одной грани безумия к диаметрально противоположной, и обратно.

Поднявшись в «пентхаус» Административной башни, Китон предлагает прежде всего забрать Альварез и Лоуренса, оставленных, как теперь стало ясно, на произвол что-то скрывающего Директора и её фанатиков. Предложение не противоречит планам ни одного из участников их группы, а потому они дружно направляются в ответвление от прямого коридора между лифтом и Белой комнатой. Выбор направления невелик: короткий проход завершает всего одна двухстворчатая дверь, попав за которую, Сихов присвистывает.

Перед отрядом открывается безмерная комната-серверная, дальняя стена которой от пола до потолка заставлена одинаковых размеров телевизорами. Самих мониторов не так много, порядка двухсот штук поменьше и двадцати для крупных планов. В основном, изображение транслируется со стратегически важных точек, таких как гараж, медпункты, столовые, комната с кучей растений, коридор перед Белым кабинетом, проходные и другие. Следить за каждым отдельным блоком или этажом в корпусах с заключёнными смысла никто не видел, так как предположение о попытке побега с Луны даже звучит неистово глупо. Сейчас же рабочие экраны показывают те ужасы, что творятся по ту сторону. Больше половины – испускают белый шум. Джозеф догадывается, что дело не в принимающей сигнал стороне.

Свет в помещении выключен для экономии энергии, но синее свечение работающей техники выхватывает из темноты достаточно неприятных картин. Куча столов, служивших раньше рабочими местами для охраны и дежурных, ныне вмещают на себе от одного до трёх раненых человек, в зависимости от степени тяжести их состояния. Ухаживающих за ними, способных самостоятельно передвигаться, в несколько раз меньше. И покой им только снится. Большинство раненых лишены конечности или нескольких, у некоторых пробиты насквозь плечи, ноги, груди, у других перевязаны головы. Пол и все прочие поверхности, включая те самые столы, завалены багровыми бинтами, жгутами, ватой и ещё бог знает чем.

А этот звук!

Только побывав в подобном месте, ты поймёшь этот звук. Это не крики, не вопли. Это размеренный стон, издаваемый не одним и не группой людей, а сразу всеми. Это умиротворяющее шиканье врачей, безуспешно пытающихся утешить умирающих. Это звук инструментов, режущих плоть и бросаемых в кровавые растворы в металлической посуде. Это гул боли. Одновременно и живой, и мёртвый. Не громкий, но на достаточном уровне, он монотонно звучит, парализуя каждого человека, оказавшегося здесь.

Вдоль правой стены тянутся двуярусные ряды из клеток с крупными прутьями. Заканчиваются они в каких-то обломках, то ли насыпавших сверху, то ли скрывающих провал вниз. В одном ряду около десяти ячеек. На дне каждой лежат испачканные матрасы и пустые кормушки. Больше ничего. Ни одной собаки – кроме них, жить в клетках некому – нет на месте.

Но от чего замирает сердце Джозефа, невозможно было предугадать: в дальнем углу от входа, в левой части комнаты, стоит прозрачный стеклянный контейнер. Куб, внутри которого беззвучно кричат четыре или пять жаров, прикованных двухметровыми цепями за шею. Они тянут руки к людям снаружи, желают разорвать их, насладиться внутренностями и соками. Джозеф не знает, спят ли они когда-нибудь или не успокаиваются совсем, но мужчина не может избавиться от чувства, что видит на их месте себя. Вместо цепи – Китон и Артур, вместо куба – его обязательства перед Прохором, а вместо всех этих несчастных – всего один мужчина, которого он давно ищет. Скоро куб откроется, а цепь порвётся, и тогда Джозеф найдёт свою жертву. Может его цель беспомощна, как здешние больные, может здорова, как доктора, но Джозеф не станет разбираться. Это его восхищает в жарах.

В извращённом смысле, но восхищает.

– Твою мать, это ещё что? – спрашивает Китон, замечая «живой уголок».

– Очевидно. Как сказал бы покойный доктор, – отвечает Артур.

– Да, но если они вырвутся? Они же расправятся с этими беднягами за пару минут!

– Не вижу смысла переживать, ха-ха.

– Сихов, ты в конец охренел?

– Что? Мы их даже не знаем! А нашей прекрасной мамочки здесь нет... Ну что опять? Я ей жизнью обязан, как хочу, так и называю!

– Павел прав. Их здесь нет. Сами-то они ещё могли потеряться, но их страж с толпой вряд ли смешается, – говорит Джозеф.

– Нахум.

– Ага. Спасибо, что напомнил. Красивое имя. Дочь так назову.

– Ха-ха!

– Эти ручные звери меня одну беспокоят!?

– Это всё, что тебя беспокоит?

– А ты видишь что-то необычнее зомби на ошейнике рядом с ранеными и больными?

– Дочка, технически это не зомби... – говорит Сихов.

– Неважно!

– Ты права, Китон. Неважно. Идём. Думаю, у нас достаточно вопросов к Директору, – Артур не ждёт согласия и покидает военный госпиталь.

Остальные идут за ним, когда Джозеф вдруг замечает в метре от входа скомканную бумагу. Мужчина бы прошёл мимо, но он уже видел такую где-то в тюрьме, хотя и не может вспомнить, где именно.

Поэт, что-то назревает. Азии – не стало. В ЦЭшке уже беспорядки. Даже Хоровикц не вызывал столько волнений у говнохранников. Надеюсь, до нас тоже докатится. Устроим мы тут кровавую баньку, а?

P.S. Ты, кстати, тоже не расслабляйся, я тебя ещё не простила. Никакая твоя анатомия не поможет пришить обратно!

Изображение, красочно показывающее сцену лишения мужчины яиц посредством выстрела из ракетной установки в упор, обрамлено в овал из сердечек. Джозеф, щурясь, комкает бумагу и бросает её обратно в угол. В его мозг подселилась подозрительная мысль.

В Белой комнате посетителей заметно убавилось. Враждебность Джозефа и остальных оказалась не такой большой, чтобы держать под рукой всю армию, однако, помимо Директора Лунной тюрьмы, внутри их ждёт с десяток преданных ей громил в комбинезонах и служебных формах. Иронично спелись птахи.

– Наконец... Вернее, вы живы! Ура, – женщина бледна. Нервничает.

Среди подопечных выделяется Нахум, который был приставлен к Альварез и Банни. Его нахождение в комнате вкупе с отсутствием двух друзей, приводит Китон в буйство:

– Почему он здесь? Где они!?

– Кто они?

– Мария и Лоуренс! Мы видели раненных, их там нет!

– О, – отвечает Директор, – Ваши друзья не требуют срочной помощи и вмешательств со стороны врачей, а потому попросту нерационально занимать места в нашем бесхитростно импровизированном медпункте. Кроме того, не гостеприимно заставлять их слушать стоны умирающих.

– Где они? – повторяет Китон.

– В комнате отдыха, этажом ниже. Мария чувствует себя гораздо лучше. Удалось сбить температуру и унять озноб. Сейчас она спит.

– Она будет в порядке? – спрашивает Сихов.

– Через какое-то время. Это не вирус и не лихорадка. Просто нервы. Бедняжка... Потерять сына – какое горе!

– Она его не теряла.

– Ну да, ну да. Как только мы закончим с делами, вы вольны спуститься к ним.

– К разговору о вольности и медпунктах... – говорит Джозеф, – вы знаете, что у вас рядом с больными и здоровыми в стеклянной клетке четыре жара в цепях?

– Конечно! Это не очень безопасно, но, как вы сами заметили, они в цепях. Видите ли, нам удалось поймать четыре экземпляра, и теперь мы следим за ними, за их состоянием. Как они себя ведут, как быстро хиреют без еды. В общем, всё на благо их уничтожения. Вирус не вполне изучен, так что любые результаты помогут. И раз уж мы о результатах: вы нашли бумаги доктора?

– Да.

– Давайте же скорее их сюда!

– Нет.

Стены кабинета вибрируют под давлением нарастающего лунотрясения. Знание об их истиной природе не успокаивает.

Артур, как наиболее коммуникабельный в отряде, снова берёт на себя функцию переговорщика, и двумя ответами заставляет Директора Остин замолчать, открывши рот. Лицо женщины застывает, словно внутри черепа кто-то внезапно оглушил её фейерверком. Мерно хлопают глаза. Фанатики за спиной Директора видно напряглись и уже буравят взглядами Детектива и Джозефа, решая, кто из них двоих представляет большую опасность. На Китон и Сихова они даже не смотрят. Это хорошо. И девчонка, и псих – по мнению Джозефа – смогут удивить этих деревенщин. Остин, выдержав паузу, наконец кивает. Весь внешний вид Директора говорит, что ей нелегко даётся спокойствие, но конфликт интересует её ещё меньше.

Женщина растягивает рот в широкой улыбке без улыбки глазами. Официально: группа выскочек в лице Артура и Джозефа бесит её так искренно, как ни один ребёнок не верит в чудеса.

– Нет? – на всякий случай переспрашивает она.

– Нет.

– Могу я узнать почему?

– Конечно. Мы считаем, что они вам не нужны.

– Позвольте. Разве посылала бы я людей на столь сложное задание, если бы не испытывала неподдельной нужды в цели их изыскания? – судя по высокопарным выражениям, внутри женщины закипает самовар. И никто не исключает, что крышечка скоро слетит к чёртовой матери.

– Конечно, нет. Но разве цель – эти бумаги? Видите ли, нам довелось некоторое время свободно отдохнуть и изучить искомые вами листы, и вот же незадача: оказывается, вы в курсе всего, что творилось в лаборатории доктора последние недели! – подыгрывает ей Артур.

– Отнюдь, джентльмены...

– Позвольте узнать, вы принимаете нас за собак?

– Нет. Конечно, нет...

– Тогда почему вы нам представляете себя сукой? Вы же не собака? Вы же не сука, правильно? Так, может хватит брехать? Хорошо. Мы знаем, что вам нужно это, – Артур показывает Директору тщательно запакованный осколок Луны. – Расскажите нам всё, что вам известно, и тогда разберёмся, что вам можно доверить, а что лучше вернуть на место.

Лицо Детектива на долю секунды искажает озлобленная гримаса, выгодно подсвеченная «лучом». Доля секунды – и как не бывало: глаза – спокойнее не придумаешь. Однако доли секунды достаточно каждому, чтобы прочитать недовольство на лице его владельца, и более чем достаточно, чтобы ужаснуться. Директор Остин невольно делает шаг назад, а затем уже осознанно подаёт сигнал за свою спину: её последователи медленно опускают вскинутое от страха оружие. Царапина на щеке Артура пульсирует. «Луч» горит. Ему сложнее контролировать эмоции. Скоро станет совсем как человек.

– Что вы хотите знать?

– Всё, – говорит Артур. – И прежде всего, зачем вам этот камень?

Ещё одно содрогание стен. Чуть сильнее предыдущего.

– Чтобы ответить, прежде всего действительно нужно рассказать всё.

Александра Остин поджимает губы и расхаживает взад-вперёд, собираясь с мыслями. Пол кабинета представляет собой мраморную плитку, и занятие женщины становится ясно сразу: она старается не наступать на шов между отдельными плитами. Спустя полминуты Директор останавливается, поднимает голову вверх так гордо и резко, будто вспомнила что-то из самой прошлой жизни.

– Оставьте нас, – говорит она.

– Но Директор...

Нахум говорит за всех её сторонников в комнате. Их опешившие глаза устремлены на Александру Остин, но женщина не просто не отвечает или не поворачивает к ним головы – она и вовсе не подаёт вида, будто услышала возражение. Через несколько секунд все лишние покидают Белую комнату, ропща и бросая недовольные взгляды на Артура и его людей. Когда они проходят мимо, Джозеф впервые замечает у всех присутствующих комбинезонов нитки, которые торчат по контуру, образующему букву «D». Последней выходит пожилая уборщица с гематомой под глазом. Лидия. Женщина плюёт под ноги Детективу.

Башню сотрясает сильный толчок. В белоснежном помещении он ощущается не так сильно, но Артур бегло оглядывает свою группу. Джозеф давно заметил, как Детектив косится на них при каждом приступе лунотрясения, но оба молчат. Как только «подчинённые» покидают кабинет, Директор обходит свой стол. Случайно задев его, она бьётся правым бедром о самый край. Останавливается, разворачивается и с той же силой, но в этот раз специально, бьётся левым бедром. Только затем она садится в кресло. Её зрачки гуляют по чужим глазам напротив.

– Вы знаете, как образовалось Единое Государство Земли? ЕГЗ? – наконец спрашивает женщина.

– Все знают. Уроки истории в средней школе, – отвечает Китон. – 1969 год. Первая удачная высадка на Луну советских и американских войск, после чего страны объединились.

– Верно. Благодаря совместной операции двух сверхдержав, человечество осознало, какой эпохальный шаг вперёд им удалось сделать. А какие перспективы откроются, если объединиться не на время, а навсегда? В единое Государство! Их поддержали Китай, Индия, половина Европы...

– А спустя полтора года к ним присоединились и все остальные страны, – говорит Китон. – Я же говорю, все знают.

– Это знают все. Из учебников, в основном. Но что, если я вам скажу, что появление ЕГЗ имело другие основания? Уже тогда, в самую первую высадку человека на Луну, первые люди вошли с ней в контакт. Так же, как и мы сейчас, они ощутили её волю, услышали её призыв. До размеров пандемии тогда не дошло, но было ясно, что это нечто грандиозное, и явно ненормальное по привычным меркам. Столкновение с внеземной жизнью сулило нам как масштабные знания и технический прорыв, так и тотальную угрозу. В обоих случаях человечество бы не справилось, если бы продолжило грызться между собой.

– Настало время объединиться, – говорит Китон.

– Именно. Представить население Земли не раздельными муравейниками, а единым, пусть и незначительным, видом. Тогда и образовалось ЕГЗ.

– А тюрьма? Это всё прикрытие?

– Первый лагерь был построен не для поиска ресурсов, а для поиска биологического материала и выяснения природы потенциального врага. Ни одна живая душа, за исключением пары десятков человек, не должна была знать правду. В том числе и руководство, не говоря уж о репортёрах или заключённых – ещё неизвестно, кто из них хуже. Но никто не думал, что существо, спавшее миллиарды лет, проснётся в столь короткий срок.

– На что-то им ума хватило, – говорит Джозеф. – Купол Державина. Помните ту рекламу? «Выдержит падение Луны!» – маркетологи знали, что делают.

– Именно. В первую очередь – защита.

– Все эти лунотрясения – это оно? – спрашивает Детектив.

– Да. Утренние потягушки Луны.

Артур смотрит на друзей многозначительным взглядом, показывающим, что именно об этом он догадался в той маленькой каморке, где раз за разом обдумывая невероятное, смог найти в себе силы принять. Растеряннее всех выглядит Китон. Молодая девушка, мечтавшая не об этом.

– Так это правда? Луна – живое существо? Космический кит?

– Что за дурацкое название? Ты сама придумала? Не удивлюсь, если приживётся. Но в целом, да, это правда. И оно только просыпается. Оно питается нашими душами, и извращает наши тела.

– А вот это уже звучит как срань для твоих фанатиков.

– Я бы согласилась с тобой, Джозеф, но ты видел, что случается с телами. И уж кому как не тебе знать, как беснуется душа.

Ладонь Джозефа невольно сжимается в кулак. Но что если Остин права? Конечно, дело не в какой-то там душе, но Луна действительно сверхъестественным образом вытягивает из них самый мрак и проецирует его обратно, прямо в череп. Семья Бриггсов тому доказательство. То, что это – галлюцинации, даже облегчение: по крайней мере, мертвецы до сих пор не оживают.

– Что будет, когда Луна проснётся окончательно?

– Думаю, направится к планете. Там для неё шведский стол накрыт. А когда доберётся...

– Начнётся ад.

– Боюсь, ад нам ещё нужно заслужить.

– Сколькие умрут? Дети, старики. Наши родители... – Китон плачет. Впервые Джозеф видит её слёзы. Удивительно, она столько видела за последнее время и ни разу не позволила себе заплакать. Её жизнь столько раз была на волоске, но она не жалела себя. И вдруг разговор – нет, только мысль – о гипотетической угрозе её родителям, и девочка сдалась. Есть ли у него право осуждать её?

Нет, разумеется нет. Он успел нареветься куда больше.

И вдруг Джозефу видится, как нечётко набросанные сцены аккуратно складываются в единую мощную картину, грамотно вставая каждая в свой паз. Его отец всегда твердил: если тебе говорят двое, что ты пьян – не спорь, иди и спи. Ты можешь не верить в каракули сумасшедшего или не верить словам ненормальной, но когда они независимо друг от друга оба говорят об одном и том же – сложно не дать им шанс. А учитывая всё, что Джозеф видел и собственными глазами, воображается, что сумасшедший и ненормальная – не такие уж далёкие ему люди. Однако что-то всё-таки выбивается из жутко странного, но целостного объяснения Директора.

– Как вы узнали об этом? – спрашивает Сихов.

– Что?

– Вы сказали, что правду о Луне никто не должен был знать. Включая руководство Лунной тюрьмы.

Карлик тихо и внимательно слушал фантастичный рассказ Директора, и только его открытый к проявлению безумия мозг смог выцепить ту единственную нестыковку, на которую не обратил внимания Детектив. Тем не менее, женщину нисколько не смущает заковыристый вопрос. Более того, она ждала его.

Директор встаёт из-за своего стола, подходит к окну, за которым открывается великолепный вид на безмятежно застывшую Землю, и внимательно всматривается в планету. Никто на ней не в курсе, какие ужасы прямо сейчас творятся на расстоянии в почти четыреста тысяч километров от них.

Большинство даже не смотрит на Луну, не любуется её красотой. И уж точно не тешит себя глупыми мыслями и фантазиями. Для обывателя Луна – мёртвый камень, на котором не место жизни. Идеальное место заключения.

– В той экспедиции была моя мама, – говорит Александра Остин. – Она пыталась рассказать всем, но от неё сразу отреклись. Оклеветали. Назвали безумной. Отправили к чёрту на рога и забыли. Когда я узнала всю правду, я поклялась ей во что бы то ни стало добраться сюда и найти доказательства. Если бы пришлось, я бы и за решётку села, чтобы вернуть ей доброе имя. Но не пришлось, – улыбается женщина. – Именно поэтому мне нужен этот камень. Таков был ваш вопрос.

Ещё один удар гиганта сотрясает здание, завершая сие лунотрясение.

– И как дочь нежеланного гражданина смогла занять такой пост? – спрашивает Джозеф.

Холодная улыбка женщины впервые становится искренней. Теперь она лукавая.

– Я – Александра Остинова, член оппозиции. Не той, которая митингует по поводу и без. Настоящей оппозиции, способной на многое.

– Например, на устранение Директора последней тюрьмы в мире и продвижение на его место своего человека?

– Вы проницательны, Детектив.

– Такая работа.

Артур долго смотрит на женщину. Потом переглядывается с Джозефом, затем с Китон. Очередь доходит и до Сихова, но с ним и так всё понятно. Не встретив особого сопротивления в глазах товарищей, Артур кладёт запечатанный осколок Луны на край стола, однако не спешит убирать с него руку. Вены светятся едва пульсирующим «лучом».

– Мы вам верим. Но знайте, что не доверяем, – говорит он. – Тем не менее, раздельные муравейники не выживут, – Артур отпускает пакет с минералом. – У нас есть план?

Эпизод 13

Директор просит Артура и Джозефа поменяться местами. Женщине становится прям легче дышать, когда её новый отряд выстраивается по росту: Артур, Джозеф, Кристина и Павел. Узнав, что ещё и по алфавиту, настроение Остин взлетает к небесам.

План победы над заразой формулируется чётко и быстро. Во многом благодаря тому, что он уже был составлен и задействован заранее. Однако в его первую попытку он не оправдал ожиданий. Точнее, ожиданий не оправдали исполнители, которых отправила Директор Остин. По её словам, у группы профессионалов во главе с Детективом куда больше шансов на успех, чем у кучки неотёсанной шпаны, что были в распоряжении Директора ранее.

Как правило, подобные планы в кино преподносятся с максимально возможным размахом: задействуются круговые камеры, десятки чертежей и мега-гаджетов. Сцена сбора команды пропитана тестостероном, а те, кому придётся претворять перспективную стратегию в реальность, обмениваются крутыми взглядами и сочащимися глупым пафосом остротами. Конечно, в жизни подобное не случается. Может где-то когда-то было, но вряд ли такие люди теперь живы.

Проспав несколько часов, Артур, Джозеф, Китон и Нахум – замена в составе произведена по настоянию Директора и согласию всех, включая заменённого Сихова, – в полной тишине восполнили боезапас в оружейной комнате, и взяли немного воды. Обсуждать конкретные действия нет необходимости, так как их никто и не продумывал. Как показывает практика на этом мёртвом – а теперь, оказывается, на живом – небесном теле: все планы идут по весне. У отряда есть вполне внятная задача и они её исполнят. А какими путями – разберутся на месте. На ликах не присутствует переживание или волнение. По правде, выражение их лиц отсутствует совсем. Недаром говорят, что дурной пример заразителен: Детектив может гордиться их выдержкой.

Теперь же все четверо, отдохнувшие и восполнившие силы, направляются к лифту, который снова служит единственным средством передвижения и тёплым уголком безопасности на любом из этажей ниже. Их дорога вновь срывается в ухаб.

План, которого решено придерживаться, действительно прост. Не нужно быть вундеркиндом или Детективом, чтобы заметить, что жары, несмотря на всю свою опасность и мерзость, всё ещё остаются живыми – технически – людьми. И прекратить их существование можно теми же способами, что и человеческое. С поправкой на невообразимо высокий болевой порог. Тем не менее, ни один болевой порог не поможет, если дело касается таких вариантов, как разрывание на части посредством взрыва или лишение организма доступа к кислороду. Первый вариант не подходит из опасений, что Луна от сильнейшей встряски – а другая не сможет обрушить всю тюрьму на головы ублюдкам – может окончательно выйти из комы и приступить к завтраку Землёй. А вот второй вариант и предстоит осуществить четвёрке. Для этого им нужно просто спуститься в Зелёную комнату и выключить её системы.

Зелёной комнатой в Лунной крепости называют самое важное помещение не только для функционирования, но в целом для существования человека в условиях космоса. Именно поэтому она построена на наиболее защищённом этаже. На том, который расположен ниже уровня поверхности Луны. В этой комнате живут искусственно выращиваемые земные растения, которые снабжают всю базу кислородом. Тем самым кислородом, который ныне поддерживает жизнь не только персонала и экс-заключённых, но и миллионов жаров. Миллионы – это, конечно, пессимистичный подсчёт, но мало кто здесь хочет спорить, что у него есть право на оптимизм.

Отключив Зелёную комнату, отряд должен вернуться наверх, чтобы вместе с Директором Остин забрать выживших и эвакуировать их из Административной башни. Затем люди будут загружены во все доступные луноходы и грузовики, и доставлены в космопорт. Единственной неувязкой могли стать жары, обитавшие там, но Джозеф заверил, что, уходя оттуда в прошлый раз, они оставили окна на проветривании. Наверняка их план по лишению монстров возможности дышать уже исполнен там в миниатюре. В самом космопорту они загрузятся в звездолёт, на котором прилетели солдаты. На напоминание о том, что Директор говорила, будто знает о последнем летающем транспорте, женщина с хитрой улыбкой заявила, что не говорила о том, что об этом же корабле не знают и остальные.

Вернувшись на Землю, Директор и Детектив лично отчитаются о произошедшем перед Трибуной, представив в качестве доказательств не только осколок Луны и записи доктора Бреннена, но и четверых жаров, ныне содержащихся в стеклянной клетке. После чего на Луну отправят подготовленные отряды для наведения порядка, с чем не должно возникнуть проблем: к тому моменту остатки кислорода кончатся, и солдат встретят лишь трупы изуродованных тварей.

На словах всё логично и просто. Джозеф знает, что на словах всегда так.

Во время длительного спуска Джозеф замечает то, на что не обратил внимания при первом подъёме: на большинстве этажей внешние двери шахты лифта открыты. Наверное, после отключения энергии автоматика отворила их. Но это странно: должно быть наоборот. Впрочем, удивляться таким мелочам после увиденного аж глупо, поэтому мысль о неисправной системе безопасности забывается при первом же отвлечении.

– Что с твоими родителями не так?

В лифте не так много места, как может показаться со стороны. Джозеф и Артур стоят в первом ряду, перед дверями кабины, за ними Нахум и Китон. Джозеф слегка повернул голову к Китон и задал вопрос, который отчего-то не давал ему покоя.

– Не поняла? – отвечает девушка.

– Ты видела в реальности ужасы, которые снимают только больные головой киношники. Твой отряд разорвали на части у тебя на глазах. Ты сама несколько раз сидела со смертью за одним столом. И ни одной слезы. Тебя, конечно, отрывало от мира пару раз, но ни одной слезы. Пока сумасшедшая тётка не рассказала о всего лишь теоретической угрозе твоим родителям, которые если и погибнут, то явно после тебя. Так что с ними?

– Я... Не знаю. Мы давно не общаемся.

– Серьёзно? Ты похожа на приличную дочь.

– У нас были трудности в понимании. Я... Я здесь из-за них.

Одновременно с первым всхлипом Китон, Джозеф жалеет о том, что завёл этот разговор. Артур одаривает мужчину спокойным взглядом. Недоволен.

Джозеф не знает, зачем он вообще открыл рот. Хотел чтобы Китон оказалась сиротой, чья семья погибла от рук бандитов? Или чтобы она тоже призналась в галлюцинациях? Хотел похныкать вместе? Так или иначе, он не хотел чувствовать себя одиноким.

Мерещится, будто он один сходит с ума, пока остальные потешаются над ним, и это ломает его ещё сильнее.

А теперь его к тому же осуждают. В особенности этот сраный мудрый Детектив.

– Послушай, я не хотел...

– Я пошла в армию после смерти брата.

Чёрт. Она рассказывала о нём карлику в той каморке.

– Тот парень с твоей фотки?

Кивок. Кажется, её брат был непоседой и массовиком-затейником в их детском дуэте.

– Родителям нравился его авантюризм. Я таким не обладала. Робкая, тихая, домашняя девчонка... Как атрибут интерьера.

– Тебя не замечали.

Опять кивок.

– Когда родители перестали замечать друг друга, я пошла в армию. Хотела показать им, что я тоже могу делать глупые вещи. Как их любимый сын. Думала, это поможет им воссоединиться. Хотя бы в осуждении моей тупости. Выделилась, блин. А в итоге оказалась здесь. Смотри, мама, смотри, папа, я в настоящем приключении. Может умру. А они, может, уже развелись вообще.

– Совсем не разговариваете?

– Чувство, что после смерти брата ни словом не обменялись, – говорит Китон. – Наверное, я боюсь, что так всё и закончится.

Что он теперь должен ей сказать? Выразить сожаление? А о чём? Попытаться утешить? Что она вернётся домой и заживёт с семьёй той счастливой жизнью, как в рекламе молока? Чушь.

Голос Нахума звучит почти так, как и представлялся заранее при его виде. Грубый низкий звук идеально подходит двухметровому бугаю, шириной с Артура и Джозефа вместе взятыми, в потёртом оранжевом комбинезоне и с дробовиком, выглядящим в его руках не больше скалки для теста. Однако нетипично спокойное лицо всё же умудряется придать какой-то убаюкивающий тон словам великана. Существует такой тип людей, которых Джозеф всегда называл «почтенный кусок добра». Нахум – если бы их встреча состоялась в иных условиях – вполне мог быть причислен к этой группе. Это становится ясно на первых же словах мужчины:

– Бога ради, ты не должна больше плакать.

Тепло фразы, предназначенной для девушки, глаза которой некомфортно красные, распространяется и на Джозефа. Никто не знает, как утешить Кристину. Тем более, что слёзы она не льёт. Если бы она рыдала навзрыд – техник и методик целая кипа. Но когда девушка кипит внутри и не ищет поддержки – это как обезвреживать бомбу: заденешь не тот провод, и последствия будут гораздо острее.

Нахум прекрасно это понимает, и не заморачивается с напускным воодушевлением. В его распоряжении только факты:

– Не понимаю, что именно тебя беспокоит, девочка, но в таком состоянии ты не сможешь помочь. От нас зависят не только наши жизни. И если ты будешь плакать, мы не выступим со стопроцентной готовностью. А значит, мы не победим. Поэтому ты, конечно, можешь плакать, если тебя что-то гложет. Но если тебя коробит именно то, что мы не победим, то лучше бы тебе не плакать. И тогда мы победим.

Если бы эта речь, произнесённая с наивностью деревенского дурачка, прозвучала из уст Артура или Джозефа, она бы со стопроцентной гарантией сделала лишь хуже. Мужчины застывают на месте, опасаясь возможной бури с эпицентром в Китон, и разглядывают мутное отражение девушки в стеклянной двери перед собой. Но слова, подтекст которых нежно давит на ответственность, от Нахума звучат успокаивающе.

К удивлению Джозефа, Китон шмыгает носом, вытирает под ним что-то тыльной стороной ладони, и пару раз кивает головой.

Слов благодарности, впрочем, не звучит, но физически чувствуется, что напряжение снизилось.

– В крайнем случае, ты в любой момент можешь обратиться ко мне, – добавляет Нахум. – У меня всегда с собой есть платок.

Все, включая Детектива, поворачиваются на говорящий шкаф. Тот пожимает плечами и, отпуская правой рукой дробовик, отрывает с левого плеча кусок комбинезона. После чего он с улыбкой протягивает ткань Китон, встречая тёплую улыбку в ответ. Девушка принимает платок, и прошлого напряжения как будто не остаётся вовсе.

Больше за спуск никто не издаёт ни звука. Всё достаточно идеально, и не хочется разрушить бархатную действительность. Даже остановка лифта чудится такой ласковой, что никто не верит в существование подвоха.

Подвох чудовищен, и более походит на чёрствую реальность, чем предшествующие ему минуты затишья.

Лифт останавливается мягко, и не стыкуется с пружинными упорами, которые должны были принять кабину. До них он просто не добрался. Как и на многих этажах, преодолённых выше, внешние двери подъёмника открыты, поэтому, отворив и внутренние, отряд без особых проблем протискивается в щель и спрыгивает на пол Зелёной комнаты. Размеры «окна» приличны, так что Нахум также не испытывает неудобств. Обернувшись, чтобы проверить в чём причина остановки, всех до единого пробирает колющая оторопь.

Питание этажа автономное, и не может быть отключено из «пентхауса» Административной башни, а потому здесь горит свет, слышно дыхание работающих систем. И хотя освещение не яркое, приглушённое, в приятных мятных тонах, никому нет нужды приглядываться, чтобы ужаснуться: дно шахты, уходящее ещё на метр-полтора ниже, наглухо завалено горой трупов, поднимающейся на такое же расстояние и над уровнем пола. Именно в эту массу грубо торчащих костей, разбитых лиц и суставов, под неестественным углом выгнутых конечностей, оторванных голов и вызывающих отторжение ошмётков, пришёлся несмелый поцелуй их подъёмника.

Но самое страшное, что ни на одном из видимых бедолаг нет следов деятельности кровожадных человеческих челюстей. Все тела, лежащие перед отрядом, оказались здесь по страшной доброй воле своих хозяев. Видимо, выбор между быть сожранным и полётом с летальным исходом для многих оказался решён в пользу второго. Джозеф, скорее всего, был бы с ними солидарен, но теперь, глядя на результат, он крепко задумывается. Пожалуй, пуля – вот лучший вариант. Однако у здешних работников с десятков этажей выше такой роскоши не было.

Теперь понятно, почему внешние двери на многих пролётах были открыты. Не автоматика за это в ответе, а людское отчаяние.

Джозеф всматривается в сохранившиеся лица и те их остатки, которые ещё могут рассказать о бывшем человеке. Мужчина, давно не отдавая себе отчёта, разглядывает всех встречных покойников, и мёртвых, и живых. Он делает это на уровне подсознания, пытаясь найти того, за кем сюда явился. Когда видишь такое количество изувеченных тел на протяжении относительно короткого периода, уже не обращаешь внимания на их несовершенство, вездесущий мускус смерти, неестественность поз. Мерещится, будто так и должно быть, и если подождать, то эти оболочки вновь вернутся к жизни, зашевелятся, потянутся, чтобы размять свои разбитые кости и разорванные мышцы. А вывернутые наружу лёгкие мерно заходят взад-вперёд, подавая воздух в порванные рты и выгоняя из них прогнивший смрад.

И точно! Понадобилась всего полуминутная пауза, в течение которой отряд неотрывно смотрел на гору мертвецов, как вдруг некоторые из них задёргались. Оторопевшие в начале от всей картины, а теперь от сюрреализма происходящего, люди переглядываются между собой. Сперва едва уловимые судороги прокатились волной по верхним туловищам, но через доли секунды шевеление затрагивает и нижние ряды. А затем всё затихает для того, чтобы куча тел, содрогнувшись в последней неестественной агонии, выплеснула из нутра стаю заражённых.

Появление обезображенных жаров настолько мерзко, что понять это можно запросто: достаточно нафантазировать, как из внутренностей мёртвого животного выползают пауки, опарыши, прочая нелицеприятная живность. И умножить на сто.

Громыхнувшие выстрелы возвращают в сознание Джозефа и Кристину, которые опешили больше остальных. Мужчина мигом присоединяется к стреляющим, но девушка и дальше хлопает глазами. Напавших внезапно жаров сметает под напором трёх стволов так, что сама по себе вражеская попытка атаковать выглядит смехотворной и безнадёжной. Но неожиданная находчивость гадов пугает Джозефа не на шутку.

С одной стороны, твари могли просто жить там: тепло, темно, еда в достатке (при последней мысли по телу мужчины пробегают мурашки). С другой – это хоть и примитивный, но всё же тактический манёвр от существ, которые не показывали наличия интеллекта ранее. Ни одна из возможных сторон не может понравиться ни одному нормальному человеку.

И тем не менее, справившись о состоянии друг друга, Артур, Нахум, Джозеф и Китон продвигаются дальше. Каждый перезарядил оружие, но, как выяснится позже, необходимости в этом нет. Не считая инцидента у лифта, на пути у них не встаёт больше ни один противник. Да и вообще весь этаж неестественно свободен. Видно, что здесь трудились люди. Много людей. Но подобно супермаркету после закрытия, где всё пропитано присутствием человека, Зелёная комната остаётся пустой, в полном владении отряда. Следов бойни нет. Истерзанных тел, за исключением «лифтового захоронения», тоже больше не встречается. Конечно, эвакуироваться отсюда было проще, чем из тюремных секторов, но работники с серединных этажей так и не попали к Директору. По крайней мере, не все из них. Так куда же делась «зелёная служба» с подземки?

Задаваясь этим и некоторыми другими вопросами, вся четвёрка продолжает движение в серверную, откуда планируется отключить систему. Полное отсутствие сопротивления не туманит их разум. Напротив, никто не расслабляется. Идут осторожно, тщательно осматривая каждый куст. Почти в буквальном смысле. Общий зал, в котором тянутся бесконечные ряды зелени, выглядит постапокалиптично. По полу ластится лёгкая дымка. Растения живыми изгородями вьются вверх по строго заданным садовыми инженерами направлениям. В дальнем конце зала возвышаются крыши амбаров, в которых выращивают съестные культуры на случай перебоев доставок с Земли. Дышится по-настоящему свободно и легко, заставляя забыть о невыносимой вони в остальной тюрьме. Возможно, именно этот чистый воздух и соблазняет людей не спешить, идти медленно, чтобы дольше наслаждаться им. У Джозефа слегка кружится голова, как бывает, когда выезжаешь из душного города в далёкий от цивилизации хвойный лес. Всех греет мысль, что на обратном пути тоже не придётся бежать: запасов кислорода, прежде чем он иссякнет окончательно, хватит на долгое время. Может на целые сутки.

– Джозеф, – говорит Артур, – когда мы встретим его, пообещай не делать глупостей.

– Обещаю.

– Ты его убьёшь?

– Да.

– Ты же знаешь, что пожалеешь об этом?

Джозеф останавливается, чтобы смерить Артура взглядом. Затем поджимает губы и разводит их уголки в разные стороны. Оборачивается к позади идущим.

– Скажи-ка, Китон, ты когда-нибудь пыталась остановить холодильник, летящий по лестнице?

– Нет, – откликается девушка. – Я же ещё жива.

Джозеф оборачивается обратно.

– Слышал, Детектив? Это разумно. Будь разумным.

Отряд продолжает движение, присматривая за флангами, пока впереди не показывается небольшое блок-помещение. Оно напоминает увеличенный в размерах старый трейлер, в котором мог бы жить какой-нибудь сторож на загородной свалке. Сложно поверить, что такая конура – основной орган продвинутой инфраструктуры, без которой всё на Луне развалится к чертям за считанные часы.

Снаружи пункт управления выглядит хлипким, способным сложиться от любого случайного тычка, но всё же чистым и ухоженным. Как старая больная собака, любимая всем сердцем хозяина. Жалкое зрелище. Но оно ни в какое сравнение не идёт с тем, что ожидает людей внутри.

Первым делом Джозефа настораживает запах, от которого он чудесным образом отвык, и с которым откладывал встречу до подхода к лифту на обратном пути. Вторым – приоткрытая на самую узенькую щёлочку дверь, которая в похожей ситуации должна быть прочно закрыта. Или уж раскрыта нараспашку. Третьим – тихий скулёж. Последний был невыносимее всего, ведь принадлежал не собаке, и не ребёнку. Их тут попросту быть не может. Плачет взрослый человек. Мужчина. Солдаты и бывший заключённый убеждаются в этом, попав внутрь помещения.

Стены комнаты испещрены отверстиями от пуль и кровавыми мазками, а холодный пол завален трупами. Часть их в служебной форме, часть в оранжевых комбинезонах. Первые отличаются безумным выражением лиц, аномально красной кожей и огромным количеством пулевых ранений. Несмотря на то, что они давно не первой свежести, их тела до сих пор не остыли. Вторые же напоминают человеческие боксёрские груши, если бы боксёры ещё и кусались: гематомы, разорванные лица, откушенные кадыки и множество других неприятных подробностей, на которые Детектив и его команда насмотрелись на всю жизнь наперёд.

– Это наши, – говорит Нахум. – Этот тоже.

Артур, Джозеф и Китон следят за направлением руки Нахума. Там, поджав одну ногу и вытянув вторую, спиной к стене, по которой он когда-то съехал, сидит единственный выживший. Вытянутая нога перевязана тёмной тканью, из-под которой виднеется засохший багровый след. Рот бедняги служит источником монотонного стона. Черты лица выдают в нём красивого мужчину, спрятанного за годами и свойственными им морщинами, а также за кровью товарищей. При взгляде на него у Китон брови ползут вверх от сочувствия. Артур и Нахум хранят хладнокровие. На лице Джозефа блуждает ироничная ухмылка.

– Директор не соврала, – говорит он. – Ну, привет.

Раненый мужчина прерывает стон, чтобы тут же вернуться к нему с возросшей отчаянностью. Несомненно: он узнал Джозефа. Не обращая внимания на боль в простреленной ноге, он поспешно поднимается, цепляясь руками за стену. Дёргается вправо, влево, и, так и не выбрав лучший вариант, бросается напрямую к двери. Китон перегораживает ему дорогу, но Артур тянет её на себя.

– Не лезь, – говорит он.

– Но...

– Это его дело.

Глаза Сундары затуманены испугом. Он слепо бежит вперёд, прямо в ловушку. Подобно зайцу, мчащемуся в свете фар, он не сворачивает и вот-вот столкнётся с грузовиком фирмы «Джозеф». Но Джозеф вдруг отходит, выпуская добычу на волю, и провожает его долгим взглядом. Печальным. Но полностью умиротворенным.

– Рад, что ты меня услышал, – тихо говорит Артур, кладя руку на плечо товарища. – Он получил сполна.

– Пока нет. Но обязательно получит, – отвечает Джозеф, убирая руку товарища с плеча. – Я его слишком долго искал. Пусть побегает ещё минутку. Ведь если не в этих зарослях, то где ещё он сможет надышаться?

Джозеф и забыл, как он когда-то был хорош в дешёвых, мрачных шутках. Антракт в его комедии затянулся, но на то были причины, не так ли? Смеясь, мужчина перехватывает поудобнее дробовик и выходит наружу вслед за убийцей. Финальный акт.

Сколько раз Джозеф представлял себе встречу с Азадом! И каждый раз он в бешенстве, без лишних вопросов накидывался на жертву и голыми руками разрывал его в клочья. Но почему-то в жизни всё пошло не так, как он фантазировал. И главное, что никто не мешал ему поступить так, как в мечтах. Нет. Он сам решил поиграть со своей жертвой. Дело в том, что Джозеф всегда думал, будто встретит Сундару в тёмном помещении или проходе. Случайно заметит ненавистное лицо и не сможет удержаться. Но вид, в котором он застал убийцу своей семьи в действительности, просто рассмешил Джозефа.

Некогда грозный маньяк валялся в луже собственной крови. При виде Джозефа он и вовсе потерял остатки достоинства, тем самым спровоцировав в мужчине желание увидеть ещё большие муки и страдания, перемешанные с откровенным страхом и неразберихой в мыслях. Вот почему Сундара до сих пор жив, а Джозеф ковыляет чуть ли не в детскую припрыжку по его следам.

В длинных рядах растений прятаться негде. Азад несколько раз попробовал нырнуть в соседний ряд, затем в соседний с ним, и обратно, но все попытки кажутся наивными. Будто ребёнок, который грозится уйти из дома, но непременно возвращается.

И всё же Джозеф замечает, что с каждым метром его звериное естество просыпается, забирает управление. Возобладает им. Сперва он увеличивает шаг, затем переходит на трусцу, а когда видит, что его жертва хочет спрятаться в ещё одной пристройке, превращается в гепарда. Старого, не очень быстрого, но по-прежнему грозного охотника.

Сундара забегает внутрь, но, не успевая забаррикадировать проход, получает металлом по зубам. Выбивание дверей входит в обязательную программу обучения агентов. Раненый мужчина преодолевает внушительное расстояние, прежде чем выдохнуть, распростёршись на холодном кафеле. Его голова врезается в кофейный автомат, с верха которого на бедолагу сыпется гора подносов. Серебристые, но вряд ли серебро. Может алюминий.

– Помнишь меня?

В ответ жалкий скулёж.

– Ты меня помнишь!?

Тот же ответ.

Чувствуя, как гнев застилает ему глаза, Джозеф отбрасывает дробовик и накидывается на лежащего. Руки сходятся на шее. Он осязает грубую, но податливую кожу. Вкушает, как она меняется, преображаясь в форму его ладоней. Слышит хрипящий звук изо рта Сундары вместе с безобидным фонтанчиком кровавой слюны.

– Скажи! Скажи, что помнишь!

– Помню... Я... помню...

Бриггс разжимает хватку, позволяя собеседнику жадно втянуть вкусный воздух. В этот момент Джозеф понимает, что он и сам с трудом дышит, а его грудь ходит вверх-вниз не хуже батута на детском дне рождения.

– Я помню... – повторяет Сундара с мокрыми глазами.

Видя это, Джозеф успокаивается и берёт контроль над собой. Во что он превратился? Хладнокровный солдат с колоссальным опытом допросов за плечами, причём по разные стороны стола, верещит как школьница. Он не узнаёт себя. Может Артур был прав, когда говорил, что это изменит Джозефа до неузнаваемости? Или даже убьёт его. Но ведь он так давно к этому шёл...

– Ты мне снился, – шипит Сундара. Он смотрит на Джозефа не к месту дерзким взглядом, сопровождаемым наглой ухмылкой. – И каждый раз ты не успевал их спасти.

Страх в его глазах испарился, как конденсат высыхает на запотевшем зеркале в ванной. Сундара истерично смеётся, обнажая кровавые вонючие зубы с золотыми коронками. Они напоминают Джозефу жёлтую тойоту. Где он вообще взял коронки?

Без разницы. Красная пелена уже застила зрачки Бриггса. Удар. Ещё удар. Он не собирается останавливаться, пока сраный ублюдок не подавится своими коронками. Ещё удар. И ещё. Ещё один. Бриггс озверел настолько, что больше уже некуда. Кулаки болят от неистовых ударов. Жертва продолжает хохотать.

Заметив что-то краем глаза, Джозеф притормаживает. Его семья стоит перед ним, в тёмном углу. Улыбаются ему и одобрительно кивают головой, приглашая его закончить начатое.

Но это не они. Их зрачки сверкают злобой, хищные зубы обнажены, ноздри возбуждённо вздымаются. Это исковерканная проекция его безумного разума. Его семья не хотела бы насилия.

И вдруг до Джозефа доходит с пугающей ясностью: убив Азада, он уничтожит себя. Последние шестнадцать лет месть была единственной вещью, державшей его на плаву. Не работа, не сила воли, не память о семье. Но желание мести. А теперь, если он лишится этого – он утонет. Потеряет цель и утонет. А вместе с ним ко дну пойдёт и работа, и сила воли... И память о семье. Кроме него больше никто не вспомнит Елену, Кристину и Андрея. Они умрут по-настоящему. Об этом ужасе его предупреждал Детектив.

От неожиданности Джозеф отпрыгивает от избитого тела, которое едва шевелится и выдавливает из себя смех. Но смех больше не звонок и не бодр. Он напоминает хрип сбитого оленя.

– Кольцо... Где оно? – спрашивает Джозеф, переводя дыхание.

– Не понимаю, о чём ты...

Удар. Не такой остервенелый, скорее ленивый и для галочки, но Азад съёживается вокруг места соприкосновения его почки с ногой вопрошающего.

– Послушай, тварь, я не собираюсь тебя убивать. Больше не собираюсь. Мне только нужно то, что ты украл у меня.

– Украл? – вместе с буквами изо рта Сундары вылетают и несколько зубов. – Ты видишь мои зубы, Джозеф? Не эти... Эти уже и не мои... Золото, Джозеф. Откуда у меня золото, м? О-хо-хо, я с охотой расскажу тебе. Это инвестиции, Джозеф. Твои инвестиции и твоей жены! Я не крал кольцо – ты инвестировал в меня, когда купил его. Просто тогда ты ещё не знал об этом! А ещё ты не знал, что переплавка – это не такой уж и долгий процесс...

Джозеф закрывает глаза.

«Спасибо, что пришли, – думает он. – Занавес».

Сундара видит в зрачках Бриггса первобытную ярость, которой не встречал ни в одном жаре.

Отключение системы обеспечения кислородом оказывается не сложным процессом. Кнопка тут, кнопка там, два выстрела из Mossberg 590 в приборную панель, и готово. Правда, всё не гаснет в один миг. Вместо этого запускается десятиминутный обратный отсчёт, дабы отчаявшийся мог передумать. Видимо, запустить систему с нуля не так просто. Оно и понятно: с дробью вместо рычагов и тумблеров много не накрутишь.

Две минуты из отведённых десяти остаются позади, когда Артур, Китон и Нахум спешат между зелёных изгородей в поисках Джозефа.

Пять минут остаётся в запасе, когда Китон замечает болтающуюся на одной петле тонкую металлическую дверь в небольшой столовой. Это ещё больше настораживает Артура: если местному персоналу не нужно подниматься наверх даже на обед, то куда они могли деться?

За четыре минуты до выведения из строя вентиляции отряд застаёт Джозефа на кафельном полу с чашкой американо в руках.

Мужчина тянет холодный кофе, обхватывая одноразовую тару ладонями с окровавленными костяшками. Его взгляд, отрешённый и устремленный в одну точку, идеально сочетается с кадыком, который ходит туда-сюда без единой мысли в мозгу. В правом кулаке Джозеф что-то сжимает свободными пальцами.

Около него, рядом с кофейным автоматом, растянулось тело другого мужчины. Кровавое пятно на левой ноге выглядит не такой серьёзной раной, как полчаса назад. Оно теперь вообще не похоже на неприятность, о которой нужно беспокоиться. В сравнении с лицом. Или тем, что от лица осталось. Возле месива, в котором с трудом узнаётся человеческая голова, лежит перепачканный в мозгах, крови и соплях красивый серебристый поднос. Алюминиевый. Погнутый так, будто его пытались сломать десятки детей-каратистов на потеху своим тучным родителям.

Хотя все члены группы были не против перекусить при первой возможности, аппетит куда-то пропадает в ту же секунду. Осмотревшись, Нахум разворачивается и выходит из кафетерия.

– Я лучше на стрёме постою, – говорит он.

Китон провожает мужчину завистливым взглядом. Как легко он уходит. Она так не может. Её место здесь.

– Джозеф? – говорит она, подходя к товарищу.

– Он тебя не слышит, – говорит Артур, оставаясь на месте.

– Мы не можем ждать, пока он...

– Мы и не будем.

– То есть?

– Мы уйдём.

– Что значит «уйдём»? А с ним что? Нельзя оставлять его в таком состоянии!

– Не мы его оставляем.

Китон смотрит на Артура непонимающими глазами.

Тихий Джозеф вообще не замечает никого вокруг себя. Он наслаждается тем, что не пробовал шестнадцать лет, и выглядит счастливым и разбитым одновременно. Артур, напротив, собран, опрятен, решителен. Оба мужчины пугают девушку своим видом.

Она мотает головой и пытается подступиться к сидячему:

– Артур, у меня нет сил на вашу философию и прочее дерьмо. Помогите поднять его.

– Китон, мы можем поднять его, увести отсюда и, если нам повезёт, то вернуть на Землю. Но он этого не хочет.

– Да что за чушь!? Вы совсем с ума сошли?

– Я знаю точные слова, что Джозеф бы тебе ответил, – говорит Артур. Его улыбка больше не похожа на неуютную имитацию робота. – Но, боюсь, он там, где нас уже не видно и не слышно.

– Но так нельзя... Он – наш друг!

– Знаю.

Китон в сердцах отворачивается, пряча лицо от мужчин.

В былые времена, прежний Герон не стал бы тратить время на бесполезные прощания. Но девушка права. Это бесчеловечно.

Артур склоняется к Джозефу, в чьих глазах не отражается свет Детектива, и кладёт ему в карман золотую Zippo со скелетом кита.

– Возвращаю. Пусть она сработает и осветит тот подвал, в котором ты себя запер. Прощай, друг.

Но друг лишь пережёвывает кофе с безразличным рвением.

Артур хлопает мужчину по плечу и встаёт, намереваясь уйти, когда Джозеф неожиданно хватает его за руку. Во взгляде сумасшедшего нет ни грамма безумия, будто не было его странного поведения. Будто он разбирается в происходящем столь же ясно, как человек узнаёт время, глядя на часы.

– Артур. Она не здесь. Её давно здесь нет. Её нигде нет.

Герон не понимает, о чём говорит его товарищ, пока не замечает в протянутой к нему ладони двух испачканных золотых коронок. Глаза мужчины вновь пусты. Жизнь в них оказалась лишь искрой. Детектив сжимает своей рукой руку Джозефа, а затем выходит наружу.

Проходит минута, прежде чем за Артуром выходит Китон, пряча что-то в карман тактических брюк.

* * *

Директор Александра Остин стоит в Белом кабинете возле своего любимого окна. Она почти выполнила обещанное: распределила людей на экипажи для грузовиков и отправила большинство в гараж. Часть подопечных сейчас спасают полезные записи и файлы, чтобы потом выключить системы навсегда. А затем она с оставшейся группой направится к транспорту. Кроме того, только что она сама обесточила центральный лифт, чтобы Детектив и его наглый друг больше не мешались у неё на пути. Доставив ей осколок и перекрыв жарам доступ к кислороду, они исчерпали ценность своих услуг. А проблем доставить могут. Вернее, могли бы.

Директор любуется великолепным видом родной планеты, искоса поглядывая на экран компьютера, куда транслируется картинка с камер Зелёной комнаты. В полутьме трое людей бегут к последней надежде, ещё не зная, что теперь лифт – бесполезная комнатушка полтора на полтора, в которой и двери не закрыть. Странно, но толпа жаров только нагоняет выживших, а среди них уже не достаёт одного человека. Мелкая. Светящийся. Крупный. Эти трое угадываются по силуэтам. Значит, с ними нет Джозефа.

Выжившие наконец достигают лифта и вскакивают внутрь, перепрыгивая через трупы, которые усыпают местность вокруг. Кабина чуть выше уровня этажа, поэтому попасть в неё можно лишь пригнувшись в прыжке. Девушка первая, за ней Детектив. Третий мужчина застревает. Его нога оступается на одном из тел, и он падает на порог подъёмника широкой грудью, оказываясь частично на нём, частично – нет. Жары хватают его...

Нахум. Какой он храбрый человек! Остин гордится знакомством с ним. Она рада, что Нахум без вопросов отдал жизнь за неё. Причём сделал это с таким энтузиазмом, что ей не пришлось его просить и даже предупреждать об этом...

Внезапно, из-за дверей кабинета доносятся голоса. Сперва спокойные, затем повышенного тона, после чего внутрь вкатывается карлик по фамилии Сихов. За его спиной двое охранников обнимают друг друга без любви, видимо, в попытке поймать наглеца. Непонятно, где и как он попал в коллектив к Детективу, но он проник к тому и в доверие. И по каким-то причинам всё ещё остаётся единственным не преданным ей заключённым. Остальных она купила верой, обещанием свободы и власти на Земле. У Детектива таких козырей нет и быть не может, а значит, карлик не притворяется психом.

Он и есть псих.

– Павел! – Александра притворяется другом. – Я думала, вы уже у машин. Я же направила вас с первым отрядом, – говорит она, с укором взглянув на охранников.

– У меня появилось чувство, будто я что-то забыл... И точно! Я никуда не уйду без Артура, Джозефа, Кристины, Банни и Марии!

– И Марии, да. Мы уже обсуждали всю трудность положения.

– Если ваша попытка насильно затолкать меня в кузов считается обсуждением, то вы бы прижились в политических ток-шоу, ха-ха!

Карлик обходит комнату по противоположной от Директора стороне, не поворачиваясь к ней спиной. Александра стоит на месте.

– Павел...

– Нет, нет, нет. Скоро не будет кислорода, не будет Луны, может человечества, и бла-бла-бла. Уж я-то знаю. Но я не уйду без...

Сихов стоит напротив Остин. Между ними белоснежный стол, на котором небольшой рабочий моноблок показывает, как толпа жаров терзает его друзей по её воле. Он не видит. Пока. Директор выдвигается на встречу заключённому, дабы тот отступил обратно. Женщина принимает мягко-угрожающий вид, который наверняка продавали в одном наборе с её механическим голосом и перфекционизмом.

– ...Артура, Джозефа и остальных, я поняла. Но здесь опасно оставаться.

– Вы тоже считаете, что в окружении жаров внизу куда безопаснее, чем здесь? Ха-ха!

– Я имела в виду...

– Ага. Кстати, как у них там дела? Почему так долго? Чего они, в лифте что ли застряли, ха-ха?

Павел вдруг шагает навстречу Александре и заглядывает в её монитор. Шутка, произнесённая карликом, повисает в воздухе. Так бывает, когда по незнанию шутишь над умершим человеком в присутствии родственников последнего.

– Зря вы вернулись. Но если вам так угодно, то, Бога ради, я смогу организовать вашу встречу с Банни и Марией. Они будут рады.

Сихова обступают два бугая, которые дежурили на входе. Онемевший карлик, будто парализованный, не сопротивляется, когда ему на плечи опускаются тяжёлые руки. Крепкие, мозолистые – эти в баклуши не бьют.

Работники, служившие на выездных миссиях, нередко держали при себе блокнот и ручку, с помощью которых записывали не только различные показатели подконтрольных им объектов и количество тех или иных деталей, которые они заменили или которые требуют замены. Ввиду того, что один выезд иногда мог занимать до нескольких дней жизни и сна прямо в луномобилях, многие вели собственный дневник. Да-да, в тех самых блокнотах теми самыми ручками.

Сихов не знает, есть ли дневник у Ульриха – имя он прочитал на бейджике – и какие душевные переживания его терзают, но видит ручку у того в нагрудном кармане. Именно она оказывается в сонной артерии Ульриха после того, как Сихов ударил его между ног и, когда тот сложился пополам, выхватил перьевой инструмент. Увидев, как его напарник беззвучно захлёбывается, пытаясь удержать в ладошке фонтанчик ярко-алой жидкости, второй охранник так и не сообразил в чём дело. Но, честно говоря, времени на это ему не давали. Моментально вытащив ручку из шеи Ульриха, карлик в безбашенном прыжке повисает на лице второго мужчины и вонзает писательское оборудование тому в глаз. Противная внутриглазная влага вместе с кровью брызжет обоим на лицо, заливаясь и в глаза, и в рот, и в нос. Солёно. Сихов вытаскивает ручку и вгоняет обратно. И снова. И ещё раз. И так до тех пор, пока мёртвый мужчина не валится на спину.

На всё ушло не больше десяти секунд, но обессилевший Павел чувствует, что будь у него три противника, а не два, – он бы не вывез.

Мужчина, отплёвывая кровь и желеобразную жидкость, оборачивается к безоружной Александре.

Раздаётся выстрел.

Адреналин не даёт ощутить боль, поэтому Павел смотрит вниз, не веря тому, что видит: по оранжевому комбинезону, закатанному на локтях и лодыжках, в районе живота растекается красное пятно.

Эпизод 14

Когда таймер, считающий минуты до полного отключения подачи кислорода, достигает нуля, на всём этаже на несносно долгое мгновение гаснет свет. Никто не успевает испугаться, когда включается аварийное освещение, представленное исключительно красными лампами. Они удалены друг от друга на несколько метров и располагаются под самым потолком по всему периметру. Поэтому нельзя сказать, что видимость отличная, хотя жить, конечно, можно.

Чего-то подобного рано или поздно ожидали все члены группы, но влажно-рычащие звуки, раздавшиеся оглушительным хором, не стали от того более приятными. Чавканье сотен жадных ртов, слипшихся от тягучего рациона, родилось где-то за длинными рядами зелени, которые скрывают людей от их смерти.

Перепуганная Китон, девушка, которая только что лишилась ещё одного боевого товарища – друга, как она выразилась, – озирается по сторонам, не понимая откуда идёт звук. Она не готова сражаться. Возможно, не хочет этого делать. Артур надеется, что эффект временный, ведь ещё одна сбрендившая душа точно потянет их на дно.

– Откуда они взялись? – спрашивает девушка.

– Если ты думаешь, что эта информация спасет тебе жизнь, то: из тех крытых помещений на электронных замках, которые открылись из-за включения аварийного положения, – отвечает Артур, показывая пальцем на виднеющиеся шиферные крыши. – Нахум, может у тебя тоже есть особые вопросы, которые помогут нам спастись?

– Один: вы идиоты?

– Браво! Все к лифту!

Китон всегда любила бегать. В детстве на физкультуре у неё были лучшие результаты. Подростком она участвовала во всевозможных соревнованиях, представляя сперва школу, район, а потом и город. Ей прочили шикарную карьеру бегуньи, как часто показывают в мелодрамах. А затем, как часто показывают в тех же фильмах, всё разрушилось в мгновение ока. Один плохой день, один неудачный шаг. Падение. Сломанная ключица и нога. И прощай карьера. Теперь, чтобы заслужить внимание отца, нужно бегать только в магазин за пивом.

Китон всегда любила бегать. Но она задолбалась это делать в который уже раз за последние несколько суток. А ведь каждая дистанция здесь не вопрос лучшего времени, кучи медалек или заслуженного внимания родителя. Звучит банально, по-идиотски, но ставки гораздо выше.

Гнусные чудовища ещё не показываются в поле зрения, хотя чувство вонзающихся в затылок когтей пронизывает Китон. Они будто мокрые и какие-то рыхлые, но несгибаемые и настырные. Листья пухлых кустов, выращенных на лучших удобрениях, в лучах красного света выглядят зловещими и острыми, а вкупе с доносящимся из-за них рёвом создают впечатление, будто сами растения испытывают нестерпимую жажду крови.

Перед глазами бегущих мелькают одинаковые повороты. Горе, если спасительный лифт остался позади. Ещё хуже, если они бегают кругами. Как вдруг, – как же хорошо! – впервые за всё время нахождения в этом аду Китон радуется при виде трупов. Вот они лежат в крови с милыми дырочками от дроби – значит, до подъёмника остаётся всего ничего. Количество тел увеличивается, стремительно превращаясь из неаккуратных препятствий в специфическое цельное покрытие дорожки. Ноги выживших тонут и вязнут в том, что раньше было важными для жизнедеятельности органами.

При этом что-то во всём происходящем не так. Картина, что Китон видит перед собой, не сходится с той, что она представляла себе не задумываясь.

– Здесь что-то не так!

– Абсолютно всё здесь, конечно, не так! Быстрее!

Артур прав: разбираться здесь и сейчас в чём причина диссонанса не хочется и не можется. Кабина лифта находится в том же положении, как и была оставлена: увязшая в горе изувеченных самоубийц и раскрытая нараспашку. Но верхний косяк наружных дверей обрезает подъёмник приблизительно на половине, открывая для проникновения в него широкую щель всего в метр высотой.

Детектив, бежавший первым, пропускает Китон. Та на полном ходу запрыгивает внутрь боком, кажется, при поддержке Артура. Оказавшись на сравнительном возвышении, девушка выглядывает через стекло наружу, чтобы оценить градус дерьма. И она не разочаровывается.

Подобно бурному потоку воды, обволакивающему железные опоры моста на багровом закате, толпы жаров выбегают одновременно из десятков рядов растений, сливаясь в цельное мощное течение, противостоять которому не смог бы ни один Ковчег. Нельзя сказать, что их было так много, как Китон ещё не видела, но цветовая гамма, бледноватый туман и пугающий шелест тысяч листьев, звучащий эмбиентом среди привычного хора тварей, делают своё дело: глаза девушки расширяются до предела, тяжёлые мурашки бегают с холодной водой на плечах, пытаясь потушить пожар, который бушует в её сердце и голове. Но парадокс в том, что если отринуть смертельный ужас разыгравшегося представления – от него невозможно оторваться.

Она не может не смотреть на кровавые физиономии, стёртые и нарисованные заново каким-то безумцем. Не может не изумиться тому, как жары, цепляя и кусая друг друга, движутся единым существом. Не может не видеть, что шансы спастись у Нахума весьма призрачны.

Крупный мужчина очень силён и вынослив, но ловкостью и скоростью обделён. Баланс природы. Отстав от Артура и Китон на добрые тридцать метров, он только начинает движение по болотистой поверхности из человеческих останков, и его скорость падает вдвое. Жары уже высыпали на финишную прямую, и нагонят Нахума за несколько секунд, если тот споткнётся. В этот момент в кабину запрыгивает Артур.

– Я сожалею, – говорит Детектив, нажимая кнопку подъёма.

Ничего не происходит. Артур нажимает кнопку ещё раз. Ничего. Только сейчас до Китон доходит, что именно показалось ей не так в общей картине: кабина лифта не светится. Ни один из его светодиодов не даёт самого тусклого огонька во вселенной. Подъёмник обесточен.

– Старая сука, – ровным тоном говорит Детектив.

Китон возвращается взглядом к Нахуму. Неизвестно почему, но в её голове совершенно нет мыслей о Директоре или о собственной смерти в запертом пространстве. Её сердце хочет, чтобы товарищ успел, спасся, и прожил на пять секунд дольше.

Нахум в паре метров от кабины. Жары в паре метров от Нахума.

Она и он на долю мгновения встречаются глазами. Девушка выражает жалость, но мужчина спокоен, он не боится. Он будто останавливается. В такие моменты герои поворачиваются лицом к опасности, чтобы задержать её, отвести удар на себя и спасти друзей. Китон уже видит, как Нахум становится героем...

– Нет!

Но это был не такой момент. А Нахум – не герой. Более того, Нахум не так глуп, как большинство героев. Мужчина понимает, что лифт ещё не уехал не потому, что его ждут внутри. Двери не закрываются. Очевидно, с ним творится неладное. Также Нахум понимает, что его жертва задержит смерть девушки и Детектива, запертых в неладном лифте, секунд на шестнадцать. Или меньше. А живой с пушкой в руках он продлит их жизнь на куда больший срок. Может на целую минуту. Вход в кабину не даст ворваться всем жарам сразу, а значит, у людей будет шанс сдержать их.

Замешательство, что Китон приняла за остановку, на деле оказывается решающей и весьма отчаянной попыткой Нахума преодолеть оставшийся путь одним прыжком. Она могла бы стать успешной, но в последний момент его нога поскальзывается на выпавшей и частично раздавленной кишке какого-то бедняги. И всё же мужчина допрыгивает. Он падает грудью на пол кабины, оставив снаружи половину тела. Детектив в тот же миг хватает товарища под плечи и почти втаскивает внутрь, но подоспевшие в авангарде твари хватают Нахума за хлопковую штанину. Китон на автоматизме выхватывает пистолет и целится в раскрасневшуюся вспухшую рожу жара. Первого из сотен.

– Стреляй. Стреляй, девочка, ну же, – говорит Нахум, пытаясь отбиться свободной конечностью. Даже пожимая руку костлявой старухе, мужчина не теряет самообладания и не повышает голос. Он успокаивает людей тогда, когда в пору успокаивать его самого.

Но Китон не может. Не может стрелять в него.

Не может сделать это снова.

Детектив, упорно державший мужчину всё это время, отпускает его. Жары тут же тащат добычу. Герон выхватывает пистолет, простреливает две чудовищных головы, снова хватает Нахума и втягивает его внутрь полностью, причём с такой силой, что на том же рывке ставит великана на ноги. Обмениваться изумлёнными взглядами некогда, и Артур при поддержке спасённого возобновляет стрельбу по лезущим в кабину жарам.

Дробовик и пистолет звучат в оглушающем тандеме, в то время как Китон лихорадочно нажимает на кнопки, пытаясь хоть как-то вдохнуть жизнь в их возможный стеклянный гроб. Она не смотрит на месиво, разворачивающееся у порога подъёмника. Она не знает, что патроны заканчиваются у прикрывающих её мужчин, а монстры, хотя и замедленные телами мёртвых собратьев, штурмуют крепость с неугасающим напором.

Слышатся пустые щелчки, после чего Артур бросает свой пистолет в пучину чистокровной ярости и вырывает ствол из рук Китон. Двадцать дополнительных патронов не помогут ситуации, но сдаваться не в правилах Детектива.

Китон надеется, что в его правилах оставить три последних пули для них самих.

Внезапно между хлопками пистолетных и взрывами крупнокалиберных выстрелов слышится ещё один дробовик. Не в такт их стрельбе и очень, очень тихо, будто будильник, пробивающийся сквозь сон и сросшийся с ним, но не до конца.

– Если у меня такой выходной, может оно и хорошо, что я до понедельника не доживу!

Не узнать хриплый, пропитый голос невозможно. Джозеф атакует жаров в спину. Не так давно этот самоубийственный ход ради спасения других чуть не применил Артур, но ему хватило мозгов. Мозги же Джозефа прямо сейчас плавятся. Безвозвратно, как брошенный в костёр целлофан. Но идея работает, и жары, не обивающие пороги лифта, разворачиваются к более доступной добыче. Медленно отступая, мужчина с успехом отстреливается от первых из них, но Артур знает, чем это закончится.

– Надо помочь ему! – говорит Китон.

– Лучше нажми кнопку, – отвечает Детектив, не переставая отстреливаться от заметно поредевших рядов противника.

– Зачем? Я уже сто кнопок понажимала, и каждую стёрла до дыр!

– Нажми кнопку, девочка, – говорит Нахум, стуча по голове жара дробовиком, как дубинкой.

И что за чудеса! Китон оборачивается к мужчине в немом отупении, искренно не понимая, чего от неё хотят и почему никто не спешит на помощь их другу, с которым ей, очевидно, придётся прощаться ещё раз. Но взглянув в уставшие глаза Нахума, девушка замечает то, что не замечала, как минимум, вот уже полминуты: кабина лифта едва видно светится по периметру.

Каждый из наземных этажей Административной башни был относительно высоким, в районе семи-восьми метров. Подземный уровень, что служит вместилищем огромного числа растений, – он же Зелёная комната – в высоту порядка тридцати метров. Или правильнее сказать в глубину? Китон не беспокоит грамотность. По правде, её ничто не беспокоит.

Да и разве можно говорить о беспокойстве во сне? Когда ты спишь, даже самые реалистичные сны, которые вызывают холодный пот, крики и стоны, по окончании всё равно ясно представляются смутными. Порой бывает смешно от того, в какую чушь ты искренно верил полминуты назад, до того, как распахнул глаза в мокрой постели.

Поэтому и сейчас Китон не беспокоится. Она просто ждёт, когда ротный зайдёт в казарму и всыплет ей тумаков за то, что она до сих пор дрыхнет, пока сослуживцы перетаскивают коробы со второго склада на третий, чтобы через четыре дня вернуть их назад, на второй.

Китон не беспокоится. Всё, что она видела последнее время, откровенно противоречит всему, что она видела прежде. Она знает, что творящееся здесь случиться не могло. А значит, ничего и не случилось.

На протяжении всех тридцати метров, что тусклый подъёмник со скрежетом удаляется от вопящих жаров в форме работников «зелёнки», спокойная девушка неотрывно пялится на одинокое тело её друга, которое грызут десятки чудовищ, которых грызут сотни других чудовищ в попытке добраться до свежего мяса.

* * *

– Вставай, – говорит Артур, наставляя пистолет на Нахума.

– Детектив?

Хотя лицо Нахума исказила необычная гримаса, его голос не дрожит, когда мужчина поднимается с пола, на который он осел сразу после отправления лифта.

– Артур, что ты делаешь?

– Посмотри на его ногу.

Девушка замечает маленькую царапину на щиколотке у большого человека. Под разорванной оранжевой штаниной. На той ноге, за которую его тянули несколько тварей. Такую ранку в жизни не увидишь, если умышленно не всматриваться, но Детектив начеку. Интересно, он хоть иногда как-то выключается?

– Бога ради, Детектив, это просто царапина.

– В угол.

Китон не понимает, зачем отправлять Нахума в угол, так как мужчина уже стоит в нём. Он сам замкнулся там. Инстинктивно, когда вставал. Но великан прекрасно понимает и оборачивается к Артуру спиной. Герон боится стрелять в лицо? Нет. Скорее в целях безопасности, чтобы если Нахум превратится, он не смог напрыгнуть сразу.

– Сколько времени...

– Двести семьдесят две секунды. Я считаю с момента, как она появилась, – отвечает Детектив. – Двести семьдесят восемь.

– Артур, ты уверен?

– Вряд ли он уверен, девочка. Я ведь ещё жив.

– Двести восемьдесят семь.

И голос, и дуло неумолимо тверды.

– Двести девяносто.

– Детектив, превращаются за две, максимум три, минуты. А я себя чувствую прекрасно...

– Двести девяносто пять.

– Видимо, во время бега зацепился штаниной за что-то. Порвал, поцарапался, и не заметил...

– Двести девяносто девять.

В тусклом свете Китон видит, что ноги Нахума тверды, руки подняты за голову. Но что-то в нём неуловимо изменилось. Он не хочет умирать. Да и кто захочет умирать вот так? Не в бою и не в драке, не защищая девчонку и не защищаясь. От дружеской пули в затылок. Возможно, незаслуженной пули.

«Да, всё-таки у каждого есть предел», – думает девушка.

Она вдруг осознаёт, что ей одновременно интересно и нет, что будет дальше. Она всё ещё во сне. Интересно что будет, хотя что будет – не возымеет последствий.

Выстрелит Детектив или нет?

Превратится Нахум в чудовище или нет?

Выживет она или нет?

Почему она ещё не проснулась?

Потому что она не спит.

Что-то сломалось в ней в тот момент, когда первый из жаров вгрызся в предплечье Джозефа. Прощаясь с мужчиной в том кафетерии, она верила, что он вернётся. И он вернулся. Лишь затем, чтобы умереть жуткой смертью на её глазах. Чтобы она точно знала: надежды нет.

Он был прав.

– Шестьсот, – говорит Детектив и резким движением убирает пистолет в кобуру. – Прости, Нахум. Ты меня поймёшь.

– Понимаю, – отвечает тот. – Видит Бог, я бы не стал считать.

Артур одаривает его коротким взглядом. Нахум смотрит на щёку Детектива. Царапина на ней почти исчезла, но Нахум непременно её видит.

– Когда ты тащил меня, Детектив, я думал, что меня держат раскалёнными щипцами, – говорит он. – Я знаю, твоя царапина не даёт тебе покоя. Она не простая. Но я – порезался на бегу.

Артур кивает, как бы ставя точку в неудобной ситуации.

– Тем не менее, – продолжает Нахум, – там, где я рос, «не убить» – равносильно «спасти». Вы спасли меня. Вы спасли уже троих из нас. Спасибо.

– Троих? – спрашивает Китон.

– Ну да. Меня, Павла и Скотта. Скотта Луиса. Он пришёл с вами. В форме служащих. Уж не знаю, для чего он вырядился, но я его всегда узнаю. Мы сидим... сидели в камерах напротив.

Мерещится, будто бы лифт специально перестаёт скрипеть, чтобы угрюмая немота выдалась наиболее зловещей. Китон слышит собственное сердце, но не в качестве метафоры, а в прямом смысле. Её глаза вновь расширяются. Она ошиблась: она не спит. И может ей действительно всё равно, что будет с ней, но ей по-прежнему не плевать на других. А ещё она ошиблась, когда оставила Альварез. Все они ошиблись.

Девушка покрывается испариной. Детектив смотрит на неё так, что любому стало бы не по себе. Он сильно недоволен.

Недоволен собой.

Эпизод 15

Альварез минут десять как пришла в сознание, но всё ещё не может проснуться и вникнуть, почему мир вокруг неё вверх тормашками. Мерещится, будто она подвешена за ноги, а верёвка, идущая от её лодыжек, теряется в темноте. Средних размеров комната с тусклым красным освещением не раскрывает своих секретов в тёмных углах, высвечивая лишь пятачок, на котором женщина и молодой парень, который отчего-то ходит по потолку. Сейчас он стоит к ней спиной, перебирает что-то на небольшом столике. Лязгает металл. Она не знает этого человека.

Он одет в синюю рубашку с короткими рукавами и тёмно-серые брюки. Кажется, это форма. На левом плече Мария может разглядеть нашивку, напоминающую эмблему Лунной крепости. Воющий волк на Луне. Да, это точно форма. В такой ходит её сын и другие связисты. Важная и, пожалуй, самая безопасная работа здесь. Никакого контакта с заключёнными и большей частью остального персонала. Да, точно, самая безопасная.

– Морес?

Голос Альварез пересох. Он больше похож на звуки бомжа, очнувшегося после десяти лет беспробудной попойки, чем на голос бойкой женщины во втором расцвете сил. Мужчина мог не услышать, и Марии придётся повторить вопрос, который почему-то с трудом ей даётся. Язык её не слушается и будто опух.

– Морес?

– Морес Альварез. Так зовут вашего сына, которого вы...

– Звали. Его так звали.

Мужчина поворачивается к Марии. На его губах играет счастливая улыбка. Это не её сын. Она знает этого человека.

– Верно! – говорит Банни Лоуренс. – Имени у него больше нет. Апчхи! – нос мужчины взрывается соплями. Он вытирает их тыльной стороной руки.

За его треснутыми очками блестит неподдельное возбуждение, в то время, как в правой руке блестит ножовка. По металлу. Стильная, серебристая, с прорезиненной рукояткой. Фирма E&E. Длина полотна – 300 мм. Альварез слишком хорошо знает этот инструмент. Он служил ей верой и правдой около пяти лет. И судя по направлению взгляда ножовки, теперь он служит другому.

– До чего интересна жизнь, правда? – спрашивает Банни.

– Ага... Усраться можно.

– Не ворчите, Мария. Вы портите момент.

– Отпусти меня, pendejo, и я испорчу тебе физиономию!

– Хм. И зачем бы мне это делать? Апчхи!

– Затем, что иначе я буду считать тебя щеночком, который боится безобидную бабку.

Голос Марии всё ещё слаб, но она чеканила каждое слово так, чтобы ублюдок услышал всё.

Мужчина секунду медлит, а затем бросается к беспомощной жертве, хватает её за волосы и рывком поднимает к себе. Ножовка по металлу безразличным холодом ложится на шею своей бывшей владелицы.

– А бабка не боится смерти, – говорит Банни в нос Альварез. Его лицо искажает жуткая гримаса вседозволенности, из-за которой отчётливо пробивается ярость и обида.

– Уж лучше смерть, чем твоя вонища, culo.

Мария морщится, делая вид, что залпом съела ложку васаби. Бешеные глаза Лоуренса сдают его с поличным, но лицо держится спокойным. Медленно, наслаждаясь моментом, он делает надрез на шее Альварез. Не глубокий, только чтобы проступила кровь. Чтобы она поняла, что теряет лишь капли, но за каплями пойдут литры, а за литрами – жизнь.

– Мальчик, ты бы знал, сколько я резалась той штуковиной...

– Заткнись! Апчхи!

Он вытирает сопли. Его зрачки бегают с одного глаза женщины на другой. Грудь тяжело вздымается. Мокрые ноздри раздуваются мощным ветром. Верхняя губа дрожит, готовая извергнуть столь оскорбительные слова, что все герои вестернов послюнявят карандаши. А если и не слова, то, минимум, плевок.

Вдруг мужчина вновь расплывается в улыбке. Давится смешком. Не сдерживается, смеётся. Его негромкий, вкрадчивый хохот заполняет всю комнату, отражаясь от стен и выдавливая из помещения остальные звуки. Мужчина отпускает Альварез, и та, подобно скоту, подвешенному на крюк, раскачивается взад-вперёд.

– Твой мозг затуманен, позволь мне проанализировать ситуацию за тебя: ты связана и подвешена. Беспомощна. Стара и некрасива.

– А вот это подло...

– Ты! Совсем одна. Без сына, без команды, без друзей. Никто тебя не спасёт, как бы ты не тянула. А протянешь ты долго. Обезболивающее ещё действует. Ты будешь видеть всё, что я делаю с тобой, пока мрак не поглотит тебя всю.

– Dios! Vas a callarte? Хотя... потрещи ещё, pendejo. Дай немного времени и сюда вломится военный отряд во главе с Детективом. Они меня не бросят. Мы с Артуром дружим с тех пор, как ты трахал и душил свою первую подушку.

– Да? Апчхи! А мне так не показалось...

Конечно, ему не показалось. Блеф Марии слишком очевиден. Хотела бы она сказать, что наркотики блокируют её актёрский талант. Но дело не в них. Всего раз в своей жизни она участвовала в постановке, ещё будучи студенткой. Единственная рецензия на неё звучала так: «симпатичная, но даже чайник сыграл бы лучше. А красивых чайников не мало».

Альварез усмехается.

– Вижу, тебя тоже веселит твоя чушь. Тогда, пока мы оба в хорошем настроении, позволь начать сначала. И я сниму очки? Они вообще не мои. Взял, чтобы сменить образ. Не помню у кого.

Банни Лоуренс, мужчина, которого она и её товарищи спасли из смертельной ловушки в тюремном корпусе сектора D, отворачивается от Марии Альварез, чтобы тут же обернуться обратно, демонстративно расставляя руки в театральном жесте.

– До чего интересна жизнь, правда?

Лифт останавливается на самой верхней отметке. Двери раздвигаются медленно, со стоном, продавливая в нижних пазах кусочки плоти заражённых, которые те в них оставили.

Не дожидаясь, когда проём откроется полностью, люди протискиваются в открывшуюся щель. Только Нахум вынужден задержаться из-за физиологических особенностей.

Как и в Зелёной комнате, свет везде тускло-красный. Но в остальном, серый коридор встречает их знакомым безразличием. Сколько раз они покидали и возвращались в него? В разных составах, с разными новостями и ожиданиями, с разной болью – грязные стены, обпачканные за последнюю неделю до неузнаваемости, не подают вида, что их что-то интересует или смущает. Бумага стерпит всё написанное, стена – всё пережитое.

Здесь и раньше им не приходилось встречать много людей, а в этот раз чудится какое-то особенное тяготение и опустошение. Жизнь пусть и тлела, но ещё чувствовалась в больном воздухе. Сейчас тут была лишь смерть. Артур услышал её задолго до того, как увидели и он, и все остальные.

Цоконье. Не от копыт, не от каблуков, а характерное цоканье длинных когтей, которые не вмещаются в подушечки лап. Из-за угла третьего от них поворота в главный коридор высыпают семь собачек. Семь милых метровых ротвейлеров. Невинные кобели. Выведенные и приспособленные к жизни в космосе. Современная тюремная классика.

– Я хорошо общаюсь с собаками, – говорит Нахум, поднимая им навстречу руку, – они меня любят.

– На вкус им тоже понравишься?

– О чём ты? Хорошие пёсики...

– Он прав, Нахум, с ними что-то не так.

Сторожевые псы смотрят на людей сбивчивыми взглядами. Их зрачки гуляют без остановки, расфокусированы. Животные тяжело дышат. Мощные груди вздымаются, языки высунуты. Из пастей вылетает болезненный хрип. Из пастей. Вот что.

Пасть каждого самца измазана кровью. Тягучие слюни свисают на пол багряной жвачкой. На зубах виднеются кусочки мяса и кожи. Совсем не похоже, будто они охотились на зайца.

Детектив медленно берёт за руку Нахума, который успел на несколько шагов приблизиться к животным, и тянет назад. Мужчина и девушка не различают останки собачьего ужина, но Детектив уже всё понял. Скоро поймут и остальные.

Ротвейлеры, покачиваясь, бредут навстречу людям. Их головы шатаются из стороны в сторону, словно вместо мощных шей у них тонкие пружинки, как у собачек на бардачке машин. Артур почему-то не сомневается, что как только его руки коснутся тела страшных зверей, он почувствует температуру, намного превышающую нормированные показатели.

– Они...

– Да, Китон. Они заражены.

Теперь всем видно, что на туловищах собак красуются десятки укусов и глубоких порезов. Похоже, животные рвались сквозь толпу жаров. Китон живо представляет себе картину, как сотни обожжённых рук тянутся к испуганным гигантским животным, пробегающим у них в ногах. Кто-то достигает цели, кто-то нет. Кто-то сразу всаживает зубы, пытаясь не поймать жертву, а лишь урвать себе кусок. Некоторые особи собачьей бригады наверняка не смогли убежать. Чудовища, бывшие их хозяевами и подчинёнными, разорвали тела бедняжек на части. Этой семёрке свезло. Если такие метаморфозы зовутся «везение».

– Назад, – говорит Артур не то собакам, не то людям.

Одно из животных рычит в ответ. Его поддерживает другое, к ним присоединяется третье. С каждым шагом их походка становится уверенней и быстрее, глаза бегают по непрошенным гостям. Влажное угрожающее рычание, удивительно близкое к тем, что издают заражённые двуногие, вырывается уже из всех пастей разом и сливается в симфонию, похожую на далёкие раскаты грома перед грозой.

Детектив тоже готов. «Луч» в его крови взрывается светом, напоминая вспышку старого фотоаппарата. Вены испещряют его тело, подобно молниям рвущим ночное небо.

Гром. Молнии. А затем приходит буря.

Ротвейлеры бросаются на людей.

Прежде чем задние лапы хоть одной особи отрываются от пола, Детектив выхватывает пистолет и, не целясь, семь раз нажимает на курок. Звучат четыре выстрела и скулёж четырех одинаково болезненных – больше обычного – собачьих голосов.

Трое оставшихся на ногах зверя стремглав несутся по коридору. Посмотрев на бесполезный пистолет, Артур бросает оружие в темечко ближнего к нему пса. Жест, который принимаешь за безысходность любого другого человека, от Детектива выглядит как расчётливый ход. Ротвейлер, которому в макушку прилетел килограмм металла, спотыкается и кубарем проносится мимо мужчины.

Нахум, который заграждает собой девушку, поднимает ещё не пришедшего в себя ротвейлера на руки и с тяжёлым криком бросает бывшего стража в лифт. Китон закрывает за ним двери, и отправляет кабину куда-то вниз.

В это время две оставшихся собаки достигают Артура. Мужчина не шевелится, выжидает до последнего, а затем отходит в сторону, пропуская первого зверя, и кулаком бьёт его по шее. Голова пса зарывается в пол, и тот на полной скорости кувыркается через неё. Вторая махина прыгает на Артура, но Детектив ловит её за передние предплечья и, развернувшись на месте и приложив силу прыжка собаки к своей, впечатывает её боком в стену. Из твари вырывается хриплый стон сбитого дыхания, и та опадает на пол в отчаянной попытке отдышаться.

В тот же момент первый ротвейлер приходит в себя. Со смешанной на морде кровью – людской и собственной – он вгрызается в туфлю Детектива.

– Артур!

Артур наклоняется к псине, берёт её голову голыми руками и отдирает от своей ноги. Не выпуская собачью морду, он наклоняет её упорно в сторону до тех пор, пока несчастная тварь не вынуждена отправить за ней и своё тело, ложась грязным туловищем на пол. Затем мужчина ставит на грудь ротвейлеру ногу, которую тот пытался прокусить. Прижав зверя к земле, Детектив со всех сил дёргает чудовищную голову в обратном направлении. Слышится хруст. Из пасти мёртвого животного выпадает измученный язык.

Обернувшись, Артур видит, как Нахум бьёт дробовиком-дубиной уже почти что по полу, от которого его отделяет лишь тонкий слой кровавого месива, бывшего недавно черепом второго пса. Тот так и не отдышался.

– Вижу, ты их тоже любил, – говорит Артур.

Великан останавливается и поднимает лицо. Он очень устал, сопит с жутким свистом из раздувающегося носа, но его взгляд, устремлённый на Детектива, остаётся поразительно спокойным и проницательным. Уровень самообладания, который Артур может со временем потерять из-за разъедающей его изнутри заразы.

Взглянув вниз, Детектив убеждается, что пёс-жар не прокусил его обувь. Он не знает, выдержит ли его тело ещё одно заражение, но одно известно наверняка: приятного будет мало.

– Все в порядке?

– Да.

– Угу.

– А то, ха-ха.

Все трое резко оборачиваются на тихий и по-прежнему одинокий сумасшедший смешок. Карлик бредёт к ним по коридору, подозрительно привалившись к стене.

– Павел!

Китон бросается навстречу и обнимает Сихова, не заметив его раны и выпученных глаз в тот момент, когда она его сжала. Артур идёт за ней. Нахум остаётся.

– Я посижу, – говорит он. Он заслуживает отдых. Это точно.

Выдержав своего друга в объятиях добрые полминуты, Китон наконец выпускает его, но продолжает держать за плечи, рассматривая каждую царапину на его лице. Так бывает, когда держишь в руках то, чего в них оказаться уже никак не могло.

– Как вы... Что вы тут делаете?

– Как же? Шёл вам на помощь!

– Ты ранен, – говорит Артур, разглядывая кровь на комбезе в районе живота.

– А, царапина! – отмахивается Павел. – Это Директор так постаралась. Паршивке не помешало б научиться стрелять, ха-ха.

– В этом комбинезоне не ясно, где у тебя тело, а где он просто висит. Любой мог промахнуться.

– Это Джозеф показал тебе как умничать? Кстати, где он?

Китон разглядывает что-то на пустом полу. Артур смотрит в глаза Сихова. Какой ответ может быть понятнее?

– Ясно. На всё воля божья – добрался, значит, до семьи. Упорный малый, этот ваш Джозеф, а? Ха-ха, – не смеётся карлик. – Эх, не умею я прощаться.

– Не знал, что ты веришь в божью волю.

– Я долго пытался найти вариант как тут не поверить.

– Может не зря не нашли, – говорит Китон, осматривая друга. – Вы ещё живы, потому что пуля прошла навылет. Но вас придётся заштопать.

– Ничего, дочка. Тем двоим было больнее, – отвечает Павел, кивая головой за спину, в сторону Белого кабинета.

– Как я рада! Я думала, они и вас забрали...

– Они пытались, но... Друзья мои, вы не видели тех двоих, ха-ха! – говорит Павел, закашлявшись на последнем смешке.

– Нужно найти Директора. Узнать правду. На этот раз всю.

– Незачем туда идти, Артур. Подонки уже утопали отсюда. Почти все, ха-ха!

– Кроме тех двоих. Я понял. Давно?

– Не знаю. Я очнулся, подал питание, чтобы вы выбрались, и пошёл встречать вас.

– Но куда они ушли? Лифт же всё время был у нас, им негде спускаться.

– Вообще-то, есть где, девочка, – говорит Нахум.

Великан поднимается на ноги и неспешным шагом подходит к компании.

– Тут есть запасные выходы, но мы их завалили. Чтобы никто не пробрался. Но в серверной, где держали больных, чуть дальше обвалился потолок. Там есть лестницы и спуск на этаж ниже, в запертый коридор с несколькими комнатами.

– Там держали Марию!

– Да. И наверняка туда ушли остальные, чтобы спуститься дальше. Вниз по лестницам.

Не успев договорить, Нахум жестом зовёт всех за собой. Он идёт первым, за ним Китон, за ней Артур с Павлом на руках. Так процессия движется до тех пор, пока ведущий не сворачивает в проход к серверной-больнице. Тогда Китон застывает на месте.

– Ты всё правильно поняла, – говорит Детектив вполголоса, тоже останавливаясь.

– Что? О чём это вы шепчетесь, голубки?

– Я не хочу об этом думать, – говорит Китон, оборачиваясь к Артуру, – но те собаки, по-моему, вышли из-за этого поворота. Это очень плохо?

– Гораздо хуже, – отвечает Детектив.

– До чего интересна жизнь, правда?

– Mierda, я умру от рук обдолбанного imbecil...

– Меня всегда удивляло, как мал наш мир, – говорит Банни, не обращая внимания на комментарии, – как тесны его законы. Апчхи! Ох... Ты знала, что две одинаковые змеи или одинаковых скорпиона в качестве оружия используют максимально идентичные яды? И это касается вообще всех животных. Кроме одних: моллюски-конусы. У них у всех различный яд. Нельзя угадать, какой из них тебя убьёт, а какой парализует. Интересная штука...

– А ты языком лизни и узнаешь, tonto y flojo pendejo.

– Ну-ну-ну, тише. У меня на него редкая аллергия. Я от одной близости с ним чихаю, как дурак. Апчхи! Видишь? К тому же, яд одного из конусов уже струится в твоей крови.

Почему-то только на этих словах Мария понимает, что порез, нанесённый маньяком ей на шее, больше не болит. Он онемел, боль угасла, а вместе с ней ушло и ощущение самой шеи. Мария Альварез отныне не может пошевелить головой, плечами, и неприятное чувство бесчувствия катится всё ниже. Хотя в её положении правильнее сказать – выше.

– О, ты понимаешь! К сожалению, не скажу, паралич тебя охватит или за ним придёт и смерть. Узнаем лишь постфактум. Но я, – говорит Банни, возбуждённо бегая зрачками по Альварез, – уповаю на паралич. Тогда мы поиграем по-настоящему! Апчхи!

– Что ты со мной сделал? – вопрос Альварез звучит вяло. Её язык не подчиняется ей почти также, как всё остальное тело.

– Я? Я лишь встретил тебя. А ты показала мне, как же всё-таки тесна вселенная!

– Que hablas... Что ты несёшь...

Несмотря на несговорчивую скованность, которая охватила женщину от пят до головы за считанные минуты, её восприятие работает остро. Даже слишком. Как в замедленном действии, Банни Лоуренс тянет руку в карман своих тёмно-серых брюк и достаёт из них маленький прямоугольный предмет. Мужчина бросает его Альварез, и тот скользит к ней по полу, останавливаясь на том месте, куда она ещё может довести взгляд. Ещё сантиметр-два и пафосный жест пришлось бы сгладить неловкой поправкой или вторым броском, но нет – предмет лёг идеально. Это бейджик с именем.

«Морес Альварез, связист».

Женщина не может отвести взгляд от букв, которые никак не хотят складываться в её сознании в имя, полное смысла и любви. Она отличает каждую букву в отдельности, но при попытке соединить их, её мозг отказывается работать и цепенеет, будто яд моллюска-конуса распространился не только на тело, но и на мысли несчастной.

Банни выжидает. Его лицо непроницаемо, но ему интересно, какая будет реакция. Слёзы? Угрозы? Конечно, всё вместе. Ей нужно лишь время, чтобы понять, и он не спешит. Хотя его лицо всё же слегка меняется, а затем...

– Апчхи! Сука, в такой момент! Прости, переиграем?

– Asqueroso... Cabron... Я убью тебя! Я... Убью... Тебя... Vete al inferno... Pendejo!

– Забавно. Он не знал испанского. Поэтому я понимал каждый его всхлип и просьбу отпустить его к мамочке, – говорит Банни с широчайшей улыбкой.

Мария хочет снести ему голову с плеч, но лишь плачет. Её бесит его ухмылка. Её бесит, что она не может стереть с его рожи это выражение. Её бесит, что она не может закрыть своё лицо руками. Её бесит, что он видит её слёзы. Её бесит, что её не слушает тело, но слёзные железы исправно работают. И от всего этого их работа всё продуктивнее, и продуктивнее.

– Я убил человека, а через день-два меня спасает его мать! Ну как такое возможно? Апчхи! Кстати, форма села идеально, правда?

– Где он? – спрашивает Альварез.

– Ты давно его нашла. Ты сама рассказывала. За кружечкой чая, – говорит Банни, видя непонимание собеседницы, – когда ты обмолвилась об обезглавленном распятом мужчине без одежды.

– Это... Мой... Морес... – перед глазами Марии снова встаёт тот образ. Он был такой отвратительный, что она не хотела его рассмотреть, узнать. Что она наделала? Нет. Не она. – Это... Ты сделал, долбанный psycho...

– Признаюсь, немного перевозбудился.

– Я убью тебя. Я убью тебя, грёбанный больной!

– Нет! Нет, не больной. Я – инженер. Я, как и ты, копаюсь в деталях. Ты – в машинных, я – в людских. Вот и вся разница. Мне интересен наш внутренний мир. Мне нравится изучать его, перебирать. Я – человек науки. Просто смелее в своих методах, и, как следствие, быстрее в догадках.

– Джозеф прав... Сумасшедшие не считают себя такими...

– Удивлён, что твой мозг ещё что-то может. Сейчас его максимум, по идее, – пускать слюни из твоей мерзкой пасти. Но ничего. Значит, мы всё же поиграем. Жаль, здесь не из чего сколотить крестик – красивая смерть, верно? Апчхи! Но ничего... Подвесить и выпотрошить – так тоже ничего. Я разделаю тебя как свинью. И начнём мы, пожалуй, вот с этого...

– Знаешь, когда ты сказал «гораздо хуже», я подумал, что сказано круто. Теперь понимаю, что это было ещё слабо сказано.

Замершие люди стоят на входе в госпиталь, где несколько часов назад содержались десятки больных. Столько же врачей носилось вокруг них, а звук умирающих сводил с ума.

Сейчас в серверной царит успокоение, что ещё хуже стонов. Сотни мониторов на дальней стене, окрашивавшие стены в синий оттенок, теперь выключены. Под ними сложена груда белых халатов. А единственной движущей силой в комнате остаётся кровь. Причём её количество настолько велико, что жидкость, подобно спокойной речушке, стекает по наклонному полу, уходящему вниз, как в аудиториях для лекций.

Все больные и раненые лежат на прежних местах, но они больше не борются за жизнь. У тех, у кого не оторвали полностью, искусанные руки безвольно свисают со столов. Лица, шеи, конечности изгрызены как попало. Складывается ощущение, что жары старались убить как можно больше за отведённое время, поэтому стремились к количеству, а не качеству. А это невозможно: голод гадов до сих пор был неутолим. Если только жаров не вели целенаправленно. Как на поводке... или на цепи.

– Директор убила лишний груз. Она и её ручные твари.

Китон смотрит на прозрачную клетку, где держали жаров. Ещё до того, как увидела, она уже знала, что клетка пуста.

– Пожалела патроны! Уж я-то знаю немало таких людей... И не все из них здесь сидели внутри камер.

– Как медики допустили такое? Не верю, что это – эвтаназия.

– У них и не спрашивали, – отвечает Артур, кивая головой в сторону людей в халатах.

Они тоже мертвы. Кто-то свалил их в общую кучу в самом низу, под экранами. Китон сперва не поверила, что это не скинутые в спешке халаты, но теперь ей приходится видеть в них неподвижных мертвецов. Именно в них впадает алая река, берущая начало в телах наверху. Картина выглядит ужасно, и при всей своей необычности, как-то неестественно. Будто чего-то не хватает.

– Мухи, – говорит Нахум.

– Что вы сказали?

– Мухи. На Земле бы жужжали мухи. Я каждый раз думаю об этом при виде мертвецов здесь. Мух не хватает, слишком тихо.

– Как в гробу, да, здоровяк?

– Как в гробу, малыш, – подтверждает Нахум.

– К чему это лицемерие? – спрашивает Артур. – Мы видели, что вы сделали с людьми на площади, Нахум. Не хочется кормить лишние рты? В этот раз Директор подумала также?

– На площади лежат несколько и моих друзей, – голос Нахума неожиданно высокий и резкий, не похожий на его обычный. Поняв, что он почти сорвался, мужчина выдерживает паузу, затем продолжает спокойнее.

– Это сделали надзиратели. В первые часы они защищали Административную башню от всех. И от больных, и от здоровых. Это был приказ Директора. Но лично мы никого не убивали. Мы присоединились к ней позже, когда от охраны не осталось и лоскута, и можно было не бояться пули от сородича.

– Почему ты примкнул к ней?

– А вы? Она умеет руководить. Это был бунт, его усмиряли. Она просто делала свою работу. А потом... Я согласен не со всеми её решениями, но вместе проще выжить. Не хочу умирать, – говорит Нахум, присаживаясь на один из столов. – Хотя и не настолько, чтобы убивать беспомощных и безоружных.

Артур смотрит на Нахума, выжидая прокола, реакции, которая подтвердит его истинную привязанность к Директору и даст повод покончить с ним прямо тут. Когда ты врёшь, тебя всегда сдаёт мимика: бегающие глаза, поджатые или закусанные губы, нос, втягивающий воздух без необходимости, и многое другое. Даже у тех, кто обладает высоким самообладанием, может сократиться одна из сотен морщинок, и это будет знак. Но Нахум выдерживает контакт глаза в глаза, не дрогнув ни единой мышцей. А взгляд его столь искренен, что Детектив не находит в лице мужчины ни одного намёка на попытку предать позднее.

Китон видит будто повтор сцены из лифта, когда Артур вновь коротко кивает Нахуму в знак согласия и примирения.

– Я был бы признателен, если бы моя кровь перестала выливаться из меня, ха-ха. Никто не против?

Хлопнув себя по лбу, Китон подбегает к ближнему столу и безразлично скидывает с него труп.

– Ценю заботу, но мне бы хватило и стула, – говорит карлик, подковыляв к ней. Крышка стола находится на уровне его шеи, и в нынешнем состоянии он на него не влезет. Китон, закусывая губу, бросает виноватый взгляд на упавшее на пол тело.

Сихов, свалившись к основанию стола, задирает футболку, позволяя девушке начать операцию. В это время Артур приносит бинты, иглу, нить и спирт – благо всего этого в округе хватает.

– Нам не хватает патронов, – говорит он. – Вернее, их нет.

– Если бы я поймал пулю в себе, сейчас была бы хоть одна. Дурацкое невезение!

– Лучше не говорите, когда вас зашивают.

– Молчу, дочка. А то будет больнее, уж я-то знаю...

– Есть дубинки-дробовики, – говорит Нахум, разглядывая оружие. – Лучше, чем ничего. На собаках работают, я проверил.

– Откуда вообще взялись эти собаки? – спрашивает Китон. – Я видела их клетки, но они были пусты. Я думала, они мертвы.

– Тут мы держали их до обращения. А после – в другом месте. Но дорогу они не забыли, девочка.

– Зачем их вообще держать?

– Директор говорила, что так мы разгадаем замысел дьявола.

Минуту Китон обдумывает услышанное. Ей многое понятно. Директор обратила ситуацию к себе, собрала верную паству. Но...

– Как убийцы и насильники поверили религиозной сучке?

– Не ей. Мы все поверили в Бога. Вы не видели кошмара в начале. Люди грызли друг друга, били, стреляли. Заключённые с заключёнными, заключённые с охраной, охрана с охраной. Все со всеми. Десять миллионов. Казалось, будто лукавый смеётся над нами, простаками, что подверглись его иллюзиям и внушению. Потом-то нам стало известно, что это какой-то новый вирус. Но научившись молиться, никто уже не переставал.

Лезвие разрезает натянутую кожу на животе.

Банни Лоуренс – если его вообще так зовут – не нашёл, или не стал искать, медицинские инструменты, поэтому его арсенал состоит в основном из грязных и грубых пил, гвоздей и молотков, а также канцелярии. Нож для бумаги превосходно режет кожу. Что и говорить, сама бумага неплохо справляется с такой задачей. Но нож всё-таки удобнее лежит в руке. Именно такой простой станок с жёлтой рукояткой, поблекшей от частого использования одним из клерков, разрезает живот Альварез.

Банни делает короткие неглубокие порезы, показывая неспешность и заинтересованность в садизме. Женщина не понимает ни боли, ни касания холодного металла. Не ощущает, как её щекочут струйки крови, стекающие вниз, к лицу. О слезах, льющихся из глаз, она знает только потому, что они остаются там же, застилая ужасную действительность. Ещё ей немного стыдно за грязные телеса, нестиранный бюстгальтер и засохшую сажу на шее и груди, но она в этом не виновата. Просто такой этап в жизни – нашествие сумасшедших тварей на Луне. С кем здесь не бывало?

В этот момент, даже если бы женщина не была отравлена, она бы всё равно ничего не чувствовала. Ведь самая страшная рана нанесена ей внутри. Маньяк не просто разбил её сердце, он ещё и с пугающим детским весельем попрыгал на его осколках и расшвырял ногами все мелкие крохи, оставшиеся от материнской нежности и любви. А теперь кажется, будто он лезет ещё глубже, чтобы лично убедиться в том, что ничего не осталось.

Он уже проделал это раньше, с её икрами. Он сказал, что канцелярский нож разрезал их как рыбу. Он ждал, что оттуда взаправду выпадут оранжевые склизкие шарики, но увы. И, как и раньше, она не почувствует перехода от нежных надрезов к грубому вскрытию. Возможно, она узнает об этом, когда собственные кишки упадут ей на лицо. Может на нос и она задохнётся. Так глупо.

– Зачем... Мы же люди... – каждое слово даётся ей с огромным трудом, а все соседние отделены друг от друга хрипящей, слюнявой пропастью.

Банни останавливается и оценивающим взглядом смотрит на жертву.

– А знаешь, ты права, – он откладывает нож и садится на корточки так, что его лицо оказывается рядом с её. Извращённый поцелуй Мэри Джейн и Питера Паркера. – Я остался один, когда встретил твоего сына, и предложил ему пойти вместе в Башню. Но он сказал, что я – убийца и место моё среди тех тварей.

– Я же говорила... Он – грубиян... – пытается улыбнуться она.

– О, да. Ему было плевать, что я тоже человек, что я мог измениться за годы здесь, что людям нужно держаться рядом, чтобы выжить. Он увидел во мне чудовище. И отказал. Оставил умирать. Так он думал. Но умирать оставил его я.

– Жаль... Жаль, что мы... нашли тебя...

– Да, я бы тоже погиб, если бы не вы. Спасибо. Но тогда мне было плевать, ведь когда я вспоминал, как отрезаю его заносчивую рожу, я был готов умереть. Я бы умер счастливым.

Банни поднимается на ноги.

– Скажи, Мария, если мы все люди, если мы равны перед опасностью, если вместе мы сильнее, то почему твой сын не думал также? Почему мы продолжаем грызться даже на грани вымирания? Это наша сущность или ты его так воспитала? Мы не все такие, поэтому я склоняюсь ко второму. Получается, это ты его убила. И чуть не убила меня. И только по твоей вине ты висишь на крюке.

Банни берёт со стола позади себя длинный ржавый гвоздь, примеряется с нарочитой медлительностью и резким движением вгоняет его в пуп женщине. Кожа натягивается, но поддаётся, и гвоздь входит на сантиметр-полтора внутрь. Альварез издаёт громкий стон, полный мучений, скорее инстинктивно, чем от необходимости смягчить страдания.

– Например, Директор – не такая. Она меня не оставит, нет, – говорит мужчина. Его голос вдруг изменился, восторжествовал: – Она спасёт всех нас и меня, а я ей докажу свою преданность. Твои друзья уже мертвы Альварез, и ты их скоро догонишь.

Не чувствуя жуткой боли, не видя ужасных травм и ссадин, Мария слышит за дверью приближающиеся шаги и знакомый голос.

Наконец, всё закончится.

После окончания операции, Сихов не пожелал и минуты сидеть на месте. Женщина, которая ему не безразлична, находится в лапах человеческого чудовища, и их вынужденная остановка, по его мнению, должна остаться единственной. Он и так жалеет, что задержался сам, и задержал других. Ведь без него никто не согласился идти дальше, поскольку прыжок в дырку в полу был дорогой в одну сторону, пройдя которую, за карликом никто бы уже не вернулся.

Обусловлено это тем, что от бетона, служившего им полом, до следующего пола, которому их пол служит потолком, около семи метров. Лестницы, обеспечивавшие проходы ранее, ныне уничтожены бежавшим Директором. Спрыгнуть и точно не сломать себе кости может только Артур. Но обратно не заберётся даже он.

Теперь, когда рана на животе держится на крепких стяжках – такие всегда были гордостью в недолгой медицинской карьере Китон, – все четверо склоняются над тёмной ямой, готовясь к погружению.

Первым прыгает Артур. При приземлении у него загудели ноги, хотя он прыгал с больших высот, и каждый раз это давалось легко. Сейчас его кости выдержали удар, но организм ослаб. Если он выживет здесь, то станет отличным экземпляром для изучения воздействия вируса на человеческое и околочеловеческое тело.

– Может и не возвращаться? – говорит он себе. Убедившись, что вокруг безопасно, он даёт сигнал остальным: – Давайте.

Детектив ловит девушку и карлика, которым помог спуститься Нахум, а следом и его самого. Поймать великана оказалось не так просто. Герон, не рассчитав остаток своих сил, не удержал товарища, и тот ударился ногой. Травма могла быть открытым переломом, но всё же заторможенное Артуром падение ограничивается неприятным вывихом.

Слегка прихрамывая, Нахум ведёт строй. За ним идёт Китон и Сихов, замыкает Артур. Рана на его щеке уже зажила, оставив за собой лишь небольшой рубец. Боль его больше не беспокоит, и температура, кажется, спала. Он всё ещё горяч настолько, что будь он человеком – жить бы он не смог, но чувствует себя гораздо лучше, чем в первые сутки, после пропущенного удара. Зато теперь его донимает странная пульсация шрама. Мышцы вокруг него сокращаются, будто кто-то взывает к нему азбукой Морзе. Это не больно, но крайне некомфортно: сбивает с толку и перетягивает на себя мысли, не позволяя полноценно обдумать план действий. Поэтому Артур просто идёт вперёд, доверившись молодой девчонке и двум преступникам со стажем.

Освещение и атмосфера такие же, как этажом выше: тускло и хочется удавиться. Два оранжевых комбинезона, хотя грязные и изрядно потрёпанные, выглядят по-своему празднично.

Коридор, в который они попали, без ответвлений, но вдоль его стен полно дверей. Большинство из них закрыты, но за теми, что свободно открываются, отряд не обнаруживает ничего интересного. В одной комнате висит несколько комплектов форм различных служб Административной башни. В другой пустые шкафы, где раньше было оружие, и разорванные коробки из-под патронов. Несколько помещений отданы под мягкие кровати. Не такие, как стоят в камерах у заключённых, что перина как доска. На этих отдыхали работники, и теперь становится понятна ещё одна причина, по которой зэки присоединились к Директору: за такие опочивальни они бы и душу продали. И как, возможно, считали некоторые из них – они и продали.

Бегло изучив комнаты одну за одной, Детектив вдруг останавливается перед предпоследней дверью. Она такая же, как и остальные: две серые металлические створки, готовые разъехаться в разные стороны при первой же команде. Но что-то велит ему не открывать их, пройти мимо, забыть и оставить, как он делал уже сотни раз. Это не его проблемы. Это не проблемы его задания. Это сопутствующие потери, которых в его карьере накопилось так много, что в пору возводить стены памяти с именами павших.

Но сейчас в нём говорит нечто другое. Нечто, чего он не слышал больше двадцати пяти лет, и что снова подало голос на Луне. Нечто, что заставило его задержаться у Джозефа. Нечто, что принудило нажать его кнопку и зайти в открывшееся помещение.

Грязное тело пухлой женщины, явно немолодой, подвешено к потолку за лодыжки. Оно всё в синяках, будто её били, как боксёрскую грушу. Сотни порезов. Из живота торчит с десяток ржавых гвоздей. А знакомая голова с открытыми глазами и застывшей гримасой ужаса покоится на столике, в куче окровавленных инструментов.

Рядом с ней лежат аккуратно сложенные треснувшие очки.

– Я бы очень хотела, чтобы меня стошнило. Но я пуста.

Голос вошедшей в комнату Китон очень слаб. Артур, не глядя, берёт её за руку. Осторожно, будто стесняясь. Но бледная девушка тут же крепко сжимает пальцы Детектива.

Они не говорят, но он слышит, что она ему благодарна.

За ними входят Сихов и Нахум. Оба замирают на пороге, не в силах произнести хотя бы одно слово на двоих.

Так они и стоят вчетвером, не способные оторвать взгляд от Марии Альварез – их друга.

– Она мертва несколько часов. От двух до трёх, – говорит Детектив.

Артур снял Альварез с крюка и положил на пол, голову разместил рядом. Теперь изучает. Китон сидит в дальнем углу, подле неё стоит Сихов и гладит девушку по волосам. Неясно, кто от такого взаимодействия успокаивается больше, но пока это помогает обоим держать себя в руках, никто не возражает. Нахум стоит спиной к двери, которую они на всякий случай закрыли, и внимательно следит за действиями Артура.

– Рана на шее свежее остальных, значит, голову отрезал в конце, если не в последнюю очередь. И судя по выражению лица, она оставалась в сознании.

– Но как? Столько порезов... Она бы отключилась от шока, – говорит Китон.

– Может обезболивающее? Она человек в возрасте, мы такими вещами с годами начинаем баловаться, уж я-то знаю. А у неё ещё и стресс, и лихорадка...

– Нет такого лекарства, что поможет безболезненно потерять голову. Думаю, он использовал какое-то парализующее вещество.

– Парализующий яд?

– Скорее всего.

– Но откуда в тюрьме яд!?

– О, поверьте! Здесь вам достанут что угодно, уж я-то знаю!

В комнате ненадолго повисает тишина, которую внезапно прерывает Нахум.

– Моллюски-конусы.

Все вопросительно поворачивают головы к великану.

– Камеры напротив, помните? Я слышал, как он постоянно говорил о своих моллюсках-конусах. Название такое... В общем, я запомнил.

Интересна людская природа: гонка за знаниями после того, как их ценность падает до нуля. Ты можешь долгие минуты, томительные часы или бесконечные годы искать ответы на важные вопросы, но находиться они будут всегда поздно, потому что поздно были заданы сами вопросы. Вау, что за прекрасная бабочка? Морфо Пелеида. Здорово, но что с того? Пока я искала её семейство в интернете, она улетела и больше я её не увижу. Эй, любимая, почему твой муж хочет меня убить? Он увидел нашу переписку, которую в следующий раз я сотру. Чёрт, надеюсь, это знание спасёт меня от переломов. Почему я отвернулась, когда мой ребёнок выскочил на дорогу? Да какая разница. Разве существует такой ответ, который вернёт чудесную жизнь?

Вот и сейчас яд конусов-моллюсков был тем самым важным ответом, найти который хотелось всем, но не нужен который никому. Похожая мысль в мгновении проскочила у каждого живого человека вокруг мёртвого тела.

– Сука! – Китон подрывается с места и в приступе ярости опрокидывает столик со ржавыми орудиями пытки. – Почему мы не идём за ним!?

– Потому что он либо давно ушёл, либо уже никуда не уйдёт, – отвечает Артур. – Кроме того, я думал, вы хотите попрощаться.

– Чего я хочу, так это оторвать ему жопу.

Артур не слышит дельного замечания от Сихова. Его взгляд цепляется за мелкий предмет, который он пропустил. Крошечная вещь, лежащая в луже крови под телом, залита так, что её легко не увидеть. Наклонившись, Детектив поднимает бейдж, стирает большим пальцем слой грязи, открывая имя хозяина, которому тот принадлежал.

– «Морес Альварез», – читает он. – Вот откуда у него форма связиста.

– Тот человек – голый мужчина, обезглавленный... Это был сын Марии?

– Нет! Конечно, нет, дочка, ты чего? Это был какой-то бедолага, который перешёл дорогу не тому. Тут таких было много, уж я-то знаю!

Артур не перебивает Павла. В этом нет нужды: и девушка, и сам карлик понимают, для чего он врёт.

– Пообещайте, что мы не позволим ему жить.

Китон уже не кричит, но гнев, кипящий в ней, не нуждается в громкой презентации.

За последней дверью отряд обнаруживает широкую металлическую лестницу. Наверх, как и говорил Нахум, не пройти – они всё забили хламом. А вот вниз ступени уходят так далеко, что при взгляде за перила кружится голова.

Спуск выдаётся долгим. На его продолжительность влияет не только количество этажей, но и рана Сихова, и вывих Нахума, и всеобщее упадочническое настроение. Но ничто не длится вечность, и спустя половину часа Артур Герон, Кристина Китон, Павел Сихов и Нахум (фамилия это или имя, и есть ли у него то, чем это не является – никто так и не удосужился узнать) покидают помещения Административной башни, оказываясь на разделительной стене между секторами A и D Лунной тюрьмы.

Прогулка по длинной и узкой вершине напоминает проход по линии горизонта между пышным хвойным зелёным лесом и кристально чистым голубым небом. А ещё больше – Чистилище, где с одной стороны блаженный Рай, а с другой – чудовищный Ад. Хотя сектор D сложно обозвать раем – глядя на горы трупов на площади перед Башней, – разрушенный корпус содержания и многое другое, всё же он вызывает спокойствие по сравнению с видом, открывшимся живым по правую руку, в секторе A.

В каких-то тридцати пяти метрах от них, внизу, бесцельно бродят многие тысячи жаров.

Они не рычат со злостью, но звуки, с натугой вырываемые из их грудей, по-прежнему страшат своей неестественностью. Влажные, утробные, но не агрессивные, они говорят о том, что жары находятся в том же состоянии, что и их сородичи на этаже лабораторий. И всё же свет, льющийся из прожекторов по всему периметру – снаружи он остаётся ярким и белоснежным, – не даёт тварям окончательно погрузиться в неясный транс, который охватывал гадов в темноте коридоров. Сверху они напоминают волнующееся море, где вместо волн снуют туда-сюда грязные окровавленные головы. Головы, которые им стоит только поднять, чтобы увидеть свежую закуску, достать которую такой толпе вряд ли доставит проблем. Как только они заметят идущих поверху людей, чудится, жары полезут друг по другу. Действуя из жестокой жадности и эгоизма, они, не ведая того сами, объединятся в единой цели, которой непременно добьются.

Стараясь избежать обнаружения и нафантазированного развития событий, четвёрка ступает над монстрами, следит за каждым своим шагом, и нет-нет, да и окинет нервным взглядом бушующие под ногами волны смерти. До тех пор, пока отряд не обволакивает приятное чувство удивления, какое бывает, когда находишь на улице бесхозную купюру, или когда скучаешь по другу, а он, словно догадавшись, сам предлагает увидеться, или когда отвечаешь в тесте наобум и оказываешься прав, и ещё в сотнях таких же тёплых ситуаций.

В паре десятков метров впереди Китон видит корчащегося мужчину. Он лежит полубоком, больше на животе, и что-то ковыряет под собой.

– Ох, как я надеюсь, что это он, – её зубы натурально скрипят.

– Это точно он, – отвечает Детектив. Он давно разглядел убийцу, но не спешил говорить вслух, чтобы не выдать и своей бурной тяги к справедливости. В первую очередь, он не хотел признаваться в эмоциях себе, но это бессмысленно: его голос дрогнул всего на трёх произнесённых словах.

– Что он здесь делает?

– Опять неправильные вопросы! «Чего мы ждём?» – вот это правильный. Он же снова попытается убежать, уж я-то знаю!

– Не убежит, – говорит Артур, – он не может бежать.

– Ты так в этом уверен?

– Если бы он мог – его бы давно здесь не было.

Только подойдя ближе, остальные понимают, о чём говорит Детектив. Скотт Луис валяется в пыли, из глаз текут слёзы, а им заимствованная форма вся перепачкана в крови. Назвать взгляд мужчины чудаковатым – оскорбить всех безумных профессоров из поп-культуры. В руках у него осколок металла, которым он старательно царапает то ли надпись, то ли рисунок на полу – загораживая телом, он не даёт увидеть результат. А его ноги прострелены в бёдрах насквозь, по одному отверстию в каждом.

– Ребята! – заметив догнавших его гостей, мужчина пытается подняться, но терпит неудачу и скатывается по стене обратно. – Как я рад вас видеть! Директор нас предала! Она обещала мне... Обещала... Она оставила меня! – горький плач вырывается из мужчины с новой силой.

Видя холодные взгляды, и что никто не спешит на помощь, он в отчаянии предпринимает ещё одну попытку встать, но снова оседает в пыли. Он смотрит на свои записи и отрешённо кивает головой, вытирая слёзы:

– А я тут теперь юмором занимаюсь. Что нам остаётся в такое время?

– Банни, где Альварез? – перебивает Китон. Её голос дрожит от ярости.

– Она... Они... Её забрали. Догоним Директора и отомстим! О, как я буду мстить... Мы вместе отомстим ей за то, что она обманула меня... Нас! Помогите встать, надо спешить!

– Не надо, Скотт, – говорит Артур. – Не надо представлений.

Лицо раненого меняется в момент: контур вытягивается, губы расстаются, зрачки расширяются и в панике прыгают с одного собеседника на другого. А затем его рот превращается в наглую ухмылку:

– Здравствуй, Нахум. Вижу ты рассказал о нашей дружбе. Что ж, разговор будет непростым.

– Не бойся, сынок, – говорит Сихов. – Разговора не будет.

В то же мгновение Артур срывается с места и, подобрав Луиса за грудки, поднимает его над головой. Не успев сообразить, что произошло, Скотт при помощи Детектива преодолевает полутораметровое ограждение стены и оказывается над толпой пока ещё безучастных жаров. Его ноги болтаются в воздухе безвольно, словно набитые мокрым поролоном лапы дешёвой игрушки. Дыхание учащается, а голова идёт кругом от высоты и гипнотизирующей своим неспешным движением массы уродливых тел.

– Ну и что, Артур? Бросишь меня вниз? На съедение этим тварям? Не страшно – я просто разобьюсь. Зато пока буду лететь, с радостью вспомню семейку Альварез и многих, многих других!

– Нет. Ты не разобьёшься. Стена не отвесная, помнишь? Конечно, помнишь. Сколько ты на них любовался? Лет десять?

– Девятнадцать...

– Девятнадцать. Достаточно, чтобы узнать, что угол наклона стены семьдесят градусов, – «луч» в крови Герона светится очень ярко. – Ты скатишься по ней, как дерьмо по унитазу. Сломаешь пару костей, но будешь жив, когда тебя раздерут на части.

– Ух ты, как ты заговорил. Теперь ты мне нравишься куда больше, Артур. Ты так много знаешь, с тобой интересно говорить. С тобой легко говорить.

– Артур, осторожно!

Детектив, поддавшись чувствам, слишком поздно замечает, как психопат занёс руку с металлической трубкой для удара, который метит ему в висок.

«Вот и всё. Меня убьют эмоции, которых я не знал так долго», – думает он.

Резким прыжком Нахум оказывается рядом с Артуром и останавливает удар в полёте. Скотт Луис в изумлении смотрит на бывшего заключённого, а паузы, образовавшейся в процессе, хватает Детективу с лихвой, чтобы вернуть себе контроль. На миг перехватив Луиса одной рукой, другой он выбивает трубку из рук маньяка, а затем вновь крепко сжимает его. Нахум морщится от боли.

– Нахум, ты в порядке? – спрашивает Китон, подхватывая великана. Насколько это возможно.

– Прыгать на вывихнутую ногу – затея, достойная обезьяны.

– Вообще-то обезьяны не станут тревожить свои травмы, – говорит Артур.

– Не за что, Детектив.

– Спасибо, Нахум.

– Нахум! Молодец, гигантская ты крыса! Какашки у тебя, наверное, размером с голову карлицы! – в отчаянии кричит Луис.

– Ха-ха! Не понял, это ты сейчас про кого?

Нахум, оправившись от боли в ноге, пропускает выкрики Луиса мимо ушей и ковыляет к нему. Вид великана настолько угрожающий, что психопат уменьшается в размерах. Однако Нахум с беспристрастным лицом лишь запускает руку в карман брюк убийцы и достаёт оттуда бумажный свёрток. Развернув его, мужчина окунает внутрь бейджик Мореса Альвареза, который взялся у него невесть откуда. Тщательно утыкав им дно пакетика, он вынимает бейдж и выкидывает свёрток прочь со стены. Левой рукой он хватает Луиса за щёки и так крепко их сжимает, что рот маньяка невольно открывается. Не очень широкой щели хватает, чтобы Нахум правой рукой втолкал туда отравленный бейдж и закрыл рот ладонью.

– Посмотрим, что убьёт тебя раньше, – говорит он.

Руки Скотта Луиса, всё это время исступлённо шарившие по шеям и лицам Артура и Нахума, так и не добившись результата, через полминуты окончательно сдаются. Губы более не пытаются выплюнуть яд обратно, а из носа вылетают мерзкие сопли вместе с первым чихом. Эдакий сигнал, говорящий о том, что Скотт Луис к полёту готов.

Нахум абсолютно спокоен.

Павел Сихов сглатывает ком в горле, но смотрит твёрдо.

Кристина Китон закрывает глаза.

Артур Герон разжимает руки.

* * *

Четверо людей стоят на высокой стене и, перегнувшись через ограждение, смотрят вниз. Там лежит мужчина в неудобной позе. Его руки и ноги аляповато вывихнуты, острые кости порвали форму, которая ему не принадлежит. Изо рта ленивым потоком, будто стесняясь, выползает кровь. Вокруг него целая армия монстров, которые с голодной свирепостью вгрызаются в тело ещё живого человека. А он не в силах даже пошевелиться. Лишь чихает, чихает, чихает.

– Кто ещё должен умереть? Может уже и мне пора? – говорит девушка. – А что, если моя смерть станет последней, то я и не против.

– Не нужно торговаться. Теперь черёд Директора, – отвечает ей худощавый мужчина, отходя от края.

– Думается, мы все не умеем прощаться, – говорит карлик, глядя вниз.

Отряд отправляется дальше. Однако прежде чем двинуться за друзьями, девушка задерживается, бросив взгляд на каракули, которые оставил после себя убитый ими только что человек:

в какой бы ни жили вы век,

всегда актуален вопрос: зачем

человека убил человек?

Лу

Эпизод D

Он чувствует, как сердце бешено бьётся, заглушая ударами голос разума. Он смотрит на неё, впитывая каждое движение, каждое переливание звонкого смеха, подобного чистому ручью.

Если она заметит его взгляд, то может даже испугаться.

Но он всё равно не в силах его отвести.

– У меня тоже есть странная история. Я бы её никогда не вспомнила, если бы не ты. Мне в детстве бабушка рассказывала про глупую мошку, – говорит она.

– Никогда не слышал об умных мошках.

Ещё одно журчание ручейка её веселья, сияющего в лучах.

– Ну а это, давай представим, самая глупая из всех.

– Она смотрела ток-шоу?

– Разумеется.

– Тогда ты права: это самая глупая мошка из всех.

– Так вот, как и прочие, эта мошка постоянно летела на свет. То на лампу, то на работающий телевизор, то на телефон. Всегда летела туда, что светилось перед ней. Пока однажды не подняла глаза и не увидела Луну, светящуюся в темноте.

Он улыбается. Хорошо. Значит, она не совсем сумасшедшая. Либо они оба безвозвратно сбрендившие. Она улыбается тоже.

– И тогда глупая мошка полетела на Луну. Это оказалось куда сложнее, чем долететь до телевизора или люстры, но она летела и летела. Иногда боялась, что не долетит. Иногда хотела сдаться. Но продолжала свой путь, несмотря на то, что даже не представляла его настоящую сложность.

– И тщетность своих попыток?

– И тщетность своих попыток.

– Так разве ж это глупая мошка? – спрашивает он.

И она впервые по-настоящему задумывается о далёкой и забытой сказке из детства.

Эпизод 16

«Отправляясь на Луну, радуйся, что путь будет долгим».

Впереди лежит дальняя дорога. Продолжая путь по стене, невозможно избавиться от ощущения, что они идут по острому лезвию: длинная полоса из специальных сплавов для космической архитектуры шириной всего в пару метров тянется на несколько километров, около четырёх-четырёх с половиной. Скаты стены утолщают её к основанию, что также придаёт сравнению убедительности. А опасность, поджидающая со стороны блока A, не может не представлять их тропинку в качестве грани между жизнью и смертью. Думая обо всём этом, Китон и её товарищи оставляют за своими спинами порядка полутора километров.

«Отправляясь на Луну, радуйся, что путь будет долгим».

Что бы они делали, если б заранее знали, что тут происходит? Допустим, увидь они на подлёте толпы заражённых. Развернулись бы? Нет, вряд ли. Собрались бы лучше? Технически – нет, они итак взяли с собой всё, что было на борту. А морально? Тоже нет. Как к такому вообще можно быть готовым?

Мы никогда не готовы к плохим новостям. Даже когда нам кажется, что нас ждёт самый чёрный день, результат всё равно способен удивить. А если новость не плохая, а ужасная? Самая кровавая и немыслимая, дробящая разум на осколки и топящая обыденность в сюрреализме? Нет, к такому нельзя приготовиться.

Возможно, они бы сократили число жертв, если бы у них была информация о том, куда они летят. Если б им рассказали о творящемся кошмаре. А на Земле знали? Наверное, нет. Иначе бы послали всех доступных Детективов и всю армию, а не одного Артура в компании взвода желторотых сопляков, считающихся лучшими из лучших. Лучшие на зелёных и безопасных полигонах.

«Отправляясь на Луну, радуйся, что путь будет долгим».

Но у них был шанс, может и не один. А что с теми, кто был здесь, когда всё началось? Наверняка, никто и моргнуть не успел, как вокруг расплодилась зараза. Тысячи, если не миллионы, умерли спросонья, так и не поняв, что за хрип, не похожий ни на человека, ни на животное, разбудил их в последнюю ночь.

Заслужили ли они такую смерть?

В зависимости от причин, которые привели сюда их жизни.

И всё же Китон не может представить такого зла, за которое Ад настиг души прямо на земле. То есть на Луне.

– Нахум, как ты сюда попал? – спрашивает Китон.

Девушка идёт в окружении великана и карлика. Детектив чуть впереди. Не растерявшись ни на миг, Нахум показывает чудеса невозмутимости:

– Человека убил.

– Случайно?

– Нет.

– Что, просто взял и убил? – спрашивает Сихов.

– Тебя это удивляет?

– Да нет. Я просто думал, что ты у нас из святых.

– Типа из тех, кого обвинили по ошибке? – усмехается Нахум.

– Ага.

– Не. Я бы и не хотел, чтобы было так.

– Так и не бывает, – говорит Китон.

Подчас мы говорим таким тоном о том, о чём, казалось, понятия не имеем, что невольно с нами соглашаются все вокруг, включая «экспертов». Так случается по разным причинам. Иногда просто озарение. Но иной раз у тебя есть всё для понимания, кроме желания. Пока не настаёт момент, когда твои глаза открываются сами, устав от неведения. Момент взросления. Большой или микроскопический, он вызывает уважение. И тоску.

Так и сейчас Нахум и Сихов одаривают девушку взглядами, полными доброй печали. Таких удостаиваются дети от своих родителей, когда вторые понимают, что первые выросли.

При этом Нахум хмыкает, соглашаясь с Китон. А Сихов хочет возразить девушке. Но оба умолкают, поняв, что та не собирается спорить. Она плачет.

– Дочка, ты чего?

– Это я виновата.

Оба мужчины могли бы долго состязаться, на чьём из их лиц выражение безграничного непонимания выглядит комичнее: на крупном и простодушном, или маленьком и неспособном вместить на себе весь масштаб испытываемых эмоций.

– В чём?

– В их смерти. Сперва Сантор. Потом Джозеф. Альварез.

– Ты говоришь глупости, девочка.

– Тебе не в чем себя винить. Ты сделала всё, что смогла. Даже больше, чем любой из нас! Ты очень порядочная, – говорит карлик и, поглаживая живот, добавляет: – И шить умеешь.

– Порядочная... Мой брат бы с тобой не согласился.

– Тот молодчик с фото? Как только ты нас познакомишь, я обязательно с ним потолкую!

«Надо было его предупредить», – думает Нахум. Как обычно и бывает, человек понимает, что идея отличная уже после того, как она теряет все шансы на успешную реализацию.

– Я не пришла на его похороны. И ни разу после.

– Похороны? Ох, чёрт... Прости, я не знал, – говорит Сихов, пытаясь стянуть глаза со лба обратно на лицо.

До этого момента Павел подбирал небольшие камешки, оказавшиеся здесь по воле подошв тысяч караульных. Одни были помельче, как щебёнка. Такие карлик оставлял и дальше тленно хранить молчание и трястись от всякой поступи. Другие, побольше, он собирал в карман для одному ему известной цели. Как оказалось, цель коротышки невысока: он бросает один из камешков в жаров, бесцветной толпой топчущихся внизу. А за первым настаёт очередь и других.

– Чёрт, как быстро. Простите, – говорит Китон. Она смотрит за камешками, летящими на головы жаров, и не видит их.

– Как быстро что? – следующий снаряд отрывается от руки Сихова.

– Настал мой драматический момент, – улыбается девушка. Её улыбка получается вялой, вымученной. А слёзы, что потекли с новой силой, выдают её настроение с головой.

– Он умер из-за тебя? – спрашивает Нахум.

Ещё один камень разрезает ветер на пути в толпу жаров.

– Тромб... – она показывает жестом, как разъединяются две детали. – Он просто шёл и вдруг упал.

– Тогда почему ты не попрощалась с ним?

Карман с камнями будто бы без дна.

– Не могу. Я не могла его видеть, даже когда он болел. Лежал и не мог напакостить. Жалкое зрелище. А в этот раз... – Китон вытирает щёки от слёз. – Последнее воспоминание о нём – живое. Он смеётся и планирует жизнь. Я хотела запомнить его таким.

– Но он таким был, девочка, и таким останется. Ничто этого не изменит.

– Знаю. И поэтому сожалею, что уже не смогу навестить его.

– Всё мы сможем. Рано нас хоронить, уж я-то знаю! – говорит Сихов.

– Думаю, все понимают, что мы не уйдём отсюда, – говорит Китон. Её губы опять расплываются улыбкой. На этот раз жуткой, потому что искренней. – Он мне об этом сказал.

Все, включая Артура, смотрят на Китон. Девушка держит в руках целлофановый пакетик с фотографией.

– Давно ты его видишь? – наконец спрашивает Детектив.

– С самого начала.

– Часто?

– Практически в каждом из них.

– Дочка... Это он сказал, что ты виновата в их смертях?

Закусив губу, Китон кивает. И провожает взглядом камень, который, крутясь вокруг своей оси, под действием сил трения и притяжения опускается на многотысячный лик её брата.

На двадцать третьем камешке Детектив вдруг остановился и поднял руку. Остальные следуют его примеру.

– Дальше – ни звука, – говорит он.

После того, как они узнали о жутких галлюцинациях Китон, все и так хранили молчание. Монотонный ревущий шёпот толкущейся на месте биомассы давно превратился в белый шум. Единственными всплесками в нём были короткие вскрики жаров, которым по голове или ещё по какой части тела прилетал камень, брошенный Сиховым со стены. Как правило, утихало возмущение тварей так же быстро, как и приходило, подобно маятнику или прибрежной волне. В остальном, не было ни звука.

– У меня всё равно снаряды закончились, – говорит карлик, выбрасывая последний.

Но Артур уже не обращает внимания на Сихова. Запретив своему телу любое движение, Детектив стоит скованный, щурит глаза. Как в сказках, где герои припадали ухом к земле и слышали приближение недруга задолго до того, как тот появится, так и Артур сосредоточился на ведомой только ему одному точке на полу. Интересно, насколько комично он будет выглядеть, займи сейчас сказочную позу лёжа?

Будто заслышав не врага, а звенящий в воздухе дурацкий вопрос, Артур оживает и продолжает движение.

Около пяти сотен шагов спустя путники видят узенькую лестницу вниз и причину настороженности их лидера: огороженный металлической сеткой участок, на территории которого возвышается широкий ангар. Жары снаружи забора не испытывают к зданию своей несдерживаемой тяги, поскольку не подозревают о тех, кто скрывается внутри. А внутри – это видно только сверху, через окна – копошатся люди в оранжевых и серых костюмах. Человек тридцать.

И один в безупречно белом.

– Вот они! Быстрее! Ох, мне есть, что ей сказать!

– Нет. Действуем по уму, – говорит Детектив Герон.

«Луч» в крови Детектива Герона пылает ярче обычного.

* * *

Директор Остин слыла человеком честным. Она могла часами рассуждать о Боге, о предназначении, о людских грехах и наказаниях за них. В том, что проказа, посланная свыше, может иметь научные неизведанные корни, по её мнению, нет ничего странного. В конце концов, даже Библейский потоп был лишь долгим дождём. А подчищающая население чума – неизведанная болезнь. Таким же она считает и новый вирус, неизвестный человечеству. Она говорит, что зараза, которая сжигает людей изнутри, сводит их с ума и заставляет терзать себе подобных – очередной Божий инструмент для избавления от грешных. Только и всего.

Она могла часами говорить о подвигах и низостях человека, честно указывать своей пастве на их недостатки и достоинства, но она вовсе не считала, что любой преступник – это грешник, а грешник – обязательно преступник. Она видела в заключённых таких же людей, что живут и на Земле. Просто одни оступились, свернули не туда. Но это ещё не значит, что для них всё кончено. Она любила их такими, какие они есть. А они любили её.

По этой причине они без зазрений и сомнений последовали за ней, согласились помочь ей очистить Землю, в надежде, что этим заслужат для себя прощение.

Однако, хотя Директор Остин была неиссякаема на высокие темы, за всё время она ни разу не обмолвилась, кто же конкретно спасётся с Луны. Кроме её самой, разумеется. Даже точное или приблизительное количество не оговаривалось. Большинство из них действительно видят в ней пророка, или думают, что видят, и готовы отдать за неё жизнь. Но всё же они остаются людьми, которым присуща подозрительность.

Именно поэтому Берт одновременно и напрягается, и тайно выдыхает с облегчением, когда натыкается на труп одного из своих друзей: конкурс на место в корабле с Луны уменьшился.

Конечно, «друг» в этом случае не просто преувеличение, а вопиющая недостоверность, поскольку Берт терпеть не мог этого молчаливого говнюка. Странно, как можно бесить молча? Этот паршивец умел. Взгляд у него был какой-то надменный. А теперь пустой. И Берта это устраивает.

И тем не менее, от неожиданности мужчина выпускает из рук деревянный короб. Он не знает, что конкретно они грузят. Может скафандры, может оружие или еду. Но ящик гремит нехило, а на грохот обращает внимание Саванна – маньячка-нимфоманка, насиловавшая и убивавшая девушек на Земле, а теперь мирно курящая возле соседнего луномобиля.

Женщин и мужчин никогда особо не разделяли в Лунной тюрьме. И сейчас причин этому искать не стали. Коробки таскали все, кто мог. Директор Остин – святой человек – хотя и торопила всех со сборами, всё же не позволяла им перетруждаться. Коробов было не так много, в основном, с деталями для машин и кораблей, чтобы никакая поломка не остановила их крестового похода против грешников. Несколько ящиков были с едой и оружием. И, конечно, четверо жаров, пристёгнутых цепями к металлическим оградам. Их будут грузить в последнюю очередь, и пока что Саванне с большим трудом представляется, как именно будет осуществлена их перевозка.

Собственно, мысли о последней занимают её на протяжении пятиминутного перекура, когда, избавившись от очередного груза, руки женщины могут поднять только тонкий сверток, полный никотина. Когда-то эти руки заламывали и унижали полных сил юных студенток, но сейчас они больше напоминают муравьиные лапки.

Перекур заканчивается чуть раньше, когда она слышит в нескольких метрах от себя характерный треск дерева – один из ящиков рухнул и развалился. Директору Остин это не понравится. И это хорошо для Саванны, ведь только что конкурс на место в корабле с Луны уменьшился.

Бедолагой, которому не повезло так глупо профукать шанс свалить отсюда, оказывается Берт. Саванна знала его, они перекидывались парой слов. Он был неудачливым грабителем. Крайне неудачливым. Хотел ограбить семь банков. После первых шести налётов, насколько помнила Саванна, его взяли во время последнего дела. Причём до того, как он вошёл в помещение. Надел маску в машине, припаркованной через дорогу от банка, и, переходя улицу, попал на капот полицейского патруля. Как он умудрился успешно провернуть первые шесть выездов?

Впрочем, сегодня Берту повезло куда меньше. И дело не в разбитом грузе. Просто голова Берта смотрит прямо, как и должна, тогда как под подбородком ширится не грудь, а спина мужчины.

Саванна успевает взвизгнуть от увиденного ужаса, но её рот тут же накрывает жёсткая шершавая рука.

Чего только человек не видит перед смертью! Саванна знала об этом. Ей всегда хотелось видеть, какие чудеса мерещатся её жертвам.

«Кажется, сейчас узнаю», – думает Саванна, глядя на чудную картину: холодная рука, что её держит, сияет тёплым солнечным светом. Затем раздаётся хруст – на этот раз не дерева – и взор её пронзает яркая белая вспышка. А за ней чернота.

Мэтт всегда уравновешен. На Земле в своей банде он считался самым спокойным и всегда действовал на кровавых бойнях в роли «хорошего полицейского». Но когда из-за тяжести проклятых ящиков у него стреляет в уже немолодой спине – это выводит его из себя. Кого угодно бы вывело. Ему не нравилась Саванна, но она поклялась ему отсосать, если он согласится перенести за неё короб-два, пока та убивает сигаретку, попутно убивая себя. Он уравновешен и терпелив, но... Где, твою мать, носит эту суку!?

Логично рассудив, что он тоже заслуживает передыха, мужчина идёт искать Саванну. Если бы у них было место отведённое под курилку, проблем бы не возникло. И если бы она не курила вообще – тоже. Но она курит, и одному Богу известно где. Он уже не уверен, что позволит девке выполнить обещание.

Обойдя несколько вездеходов, почти каждый из которых загружен и готов к отправке, Мэтт так и не находит свою должницу.

– Ну и Бог с ней. Больше места на корабле из этой геенны. Без этой гиены, – говорит мужчина и смеётся. Его юмор часто разряжал обстановку на допросах. Это успокаивало жертв, и упрощало процесс. И делало его приятнее.

Смех обрывается, когда из-за очередного угла выходит Нахум. Громила улыбается Мэтту. Мужчины неплохо ладят друг с другом, но, кажется, Директор говорила, что Нахум больше не с ними. Что он погиб, ради общей цели.

– Нахум! Как я рад тебя видеть! Как ты добрался? Директор говорила, что ты...

Руки великана, добродушно поместившиеся на щёки собеседника, резко поворачивают голову вправо. Хозяин головы превращается в тряпичную куклу, аккуратно сложив которую сперва на колени, а затем на бок, оставляют без присмотра.

Когда Николай видит вынырнувшего из-за коробок карлика, он улыбается и отставляет только что поднятый им груз обратно. Директор говорила, что этот малыш убил его друга перьевой ручкой, но она застрелила ублюдка. Отомстила. Тогда Николай расстроился. И из-за смерти Ульриха, и из-за смерти его убийцы.

Но теперь он рад.

Ведь этот говнюк жив, и Николай лично взгреет коротышку.

– Привет! Директор попросила проверить кое-что.

– Да, и что же? – Николай продолжает улыбаться.

– Говорит, не досчитались тут кой-чего.

– Странно. А мне она говорила, что всё в порядке. Что мелкий гондон убит и больше не помешает.

– Вот как?

– Ага. Так чего же она не досчиталась?

– Твоих яиц. Говорит, у тебя их нет. А я ей говорю, мол, как нет-то? Они у нас у всех есть. У всех в одном месте, уж я-то знаю.

Вдруг карлик применяет гадкий, паршивый, недостойный приём класса «рука-пах». В глазах Николая пылают мультяшные звёзды и реальные слёзы. Но от них не оставляет и следа мощный удар прикладом дробовика в самое темечко.

– Молодец, дочка, – последние слова, что слышит Николай.

У Директора Остин чешется правое ухо. Почесав его по физической нужде, она чешет и левое. По нужде фантомной.

«Это нервы», – думает женщина.

Она старается показать себя доброй и всепрощающей, но гнев захлёстывает всё сильнее. В её пастве насчитывается около сорока человек. В звездолёт поместится от силы двадцать, посему каждый из её последователей старается, чтобы она выбрала именно его. Конечно, она не возьмёт с собой ни одного из них, но им об этом не должно быть известно. Так почему работа завязла?

Директор Остин стоит рядом с пустым луноходом. Он поедет в середине колонны, а внутри будет только она и её ярая фанатка Лидия, которая сейчас подле неё. Больше никого и ничего. Однако остальные машины должны грузиться без перерыва.

Тем не менее, во всём зале ангара такая тишь, будто кроме женщины в белом и её прислужницы с гематомой под глазом не осталось ни одной живой души. Покой нарушают только цепи, которыми прикованы жары, тянущие руки к холодному мясу их содержателей.

Директор слышала треск пары упавших ящиков. Но даже если сердечный приступ хватил нескольких её подопечных, и они, и их груз – несущественные потери. Главное, осколок Луны всё ещё при ней. И четверо жаров.

И всё-таки... Где остальные?

А затем она видит своего водителя.

Она не фантазировала на тему их встречи, но вряд ли могла представить себе её такой. Крепкое тело крупного молодого мужчины, поднимая шорох и пыль, выскальзывает по земле из-за крайнего мотор-колеса с такой лёгкостью, как если бы оно покоилось на внушительном скейтборде. Провернуть такое с девяностокилограммовой тушей сложновато для человека. Впрочем, сразу за трупом появляется не совсем человек. Мутант, внешне той же расы, что и сама Директор.

– Детектив...

Ошеломлённая женщина не сразу понимает, что на красном лице у её ног отсутствуют глаза. Она и не думала, что Детектив так жесток. Но ещё через секунду всё расставляется по местам.

За Артуром из-за передней брони транспорта выходит Нахум. Он вытирает руки кусочком ткани, идеально подходящим к обрывку рукава военной водолазки Китон, которая идёт следом.

– Я рассчитывала, что больше не увижу вас, – сдержанно говорит Остин. Вена на её виске едва заметно вздувается.

– Если кто чего не увидит, так это этот парень, ха-ха! Хотя он был самым внимательным. Осматривался, весь из себя сторож.

– Но он недосмотрел, – говорит Нахум.

– Ха-ха! Стоп. Ты же сказал, что тебе не понравилась шутка?

– Прости, малыш.

– Да ладно. То, что ты её использовал – лучшая похвала для автора, уж я-то знаю!

– Да заткнётесь вы когда-нибудь?

Директор Остин чувствует, как теряет самообладание. С ней такое случается крайне редко, но за последние дни карлик и его друзья уже трижды разжигали ярость в её небольшой груди.

Словно чувствуя настроение хозяйки, или собственную злость, Лидия сжимает оружие – древко от швабры – с такой силой, что её костяшки равняются с цветом пиджака Директора.

Цепи жаров, как по команде, тоже трясутся сильнее.

– Что с моими людьми?

– Мертвы, – отвечает Артур.

– Что ж, – Александра поджимает губы, – так даже лучше. Не придётся разбираться с ними самой.

Директор Остин догадывается, что произошло. Она оставила мелкого гадёныша недобитым, тот пришёл в себя, вызволил товарищей, они его подлатали. И догнали её. Есть ли оправдание такому опрометчивому поступку с её стороны?

Нет, конечно нет. Она спешила.

Но настолько ли, что не нашла лишних секунд? Вряд ли. А теперь её задерживают на куда большее время.

Как она после этого может считать себя перфекционистом?

Женщина кивает на красное пятно на животе у Сихова.

– Надо было добить наверняка.

– Надо было, уж я-то знаю.

– Впрочем, никогда не поздно. Лидия, душа моя, думаю, нам обеим уже не жить. Но забери с собой недоноска, ради Бога, – говорит Директор. И добавляет приторным голосом: – Ради меня.

Лидию нельзя назвать цепным псом, поскольку ни один из них не проявит столько веры в хозяина. И это не в укор четвероногим, а в жуткий страх от фанатичной почти старушки. Ни на миг не задумавшись о своём возрасте, о превосходящих числом и силой противниках, о глупости и тщетности приказа или, по её мнению, просьбы, женщина слышит только команду «фас», и, вскинув палку, резвым шагом идёт на сближение с Сиховым.

Однако, какой бы поразительно лёгкой и быстрой для её физического состояния она ни была, ни одному человеку не хватит скорости состязаться с модифицированным Детективом. Всё заканчивается в два счёта после первого шага.

Двинувшись навстречу экс-уборщице, Детектив без труда выхватывает посох из её рук. Сделав упор на правую ногу, Артур прокручивается на ней через правый же бок и пропускает женщину мимо себя. Во время финта он сгибает левую ногу в колене и, проявляя чудеса эквилибристики, ломает об неё палку посередине так, что к концу пируэта в его руках уже два кола приблизительно одной длины, заострённые с тех концов, где моментом ранее они были едины. Один из обломков входит в шею Лидии и выходит на том месте, где он выглядит как имплантат кадыка. Операция прошла не очень успешно, так как по дереву сонным ручейком стекает кровь пациентки. Второй обломок, ни на мгновение не задержавшись, преодолевает расстояние между бросившей его кистью Детектива и правым плечом Директора, вонзаясь в последнюю с такой силой, что рвёт белейшую ткань и входит на добрых десять-пятнадцать сантиметров.

Директор Остин падает на пол ангара одновременно с деревянным стуком: то, что осталось от Лидии, по инерции упало лицом вперёд и брякнулось торчащим из горла колом об бетон. Кол не шевельнулся. Засел плотно.

На долю секунды дребезжание цепей, сковывающих жаров, вырастает в жуткую симфонию в застывшей тишине.

– Старая овца! – выкрикивает раненная женщина.

Лишить Директора способности управлять рукой – действие, совершенное не по наитию. Странно называть это Детективной проницательностью, потому что любой ребёнок составит простую логическую цепочку: Директор подстрелила Сихова – у Директора есть пистолет. Просто Артур сыграл на опережение.

И не прогадал.

Подойдя к Александре, Артур откидывает грязной подошвой сапога блестяще чистые полы пиджака. Наклонившись, забирает пистолет и убирает себе в кобуру на бедре. Когда Детектив лезет во внутренний карман к Директору, она хватает его здоровой рукой и пытается укусить, но, ловко извернув ладонь, Артур даёт ей звонкую, по-детски обидную оплеуху тыльной стороной.

Александра Остинова испытывает не столько боль, сколько шок. Её, дочь лидера оппозиции, по совместительству Директора Лунной тюрьмы, не позволял себе бить ни один человек в мире.

Кроме матери.

Девушка редко ссорилась с родителем и во многом ей потакала. Но это не было дано от природы. Этому её учила мама, ещё в детстве, при малейшем непослушании бившая дочь наотмашь со всей силы. Звон, как правило, повисал не только в ушах девочки, но и в пространстве вокруг. А когда первое изумление проходило, летела вторая пощёчина. С другой стороны.

– Это для баланса, – говорила её дорогая мамочка. – Так нас учил Иисус.

Мамочка била только тыльной стороной руки. И она, и Артур знают, что если нужно причинить настоящую, обезоруживающую боль, такую, что вызовет стыд даже у взрослого бугая – забудь про удар ладошкой.

Словно стыдясь своей слабой попытки противостоять миру, Директор Остин – эта сильная, независимая женщина – вновь превращается в маленькую девочку, сжавшись так сильно, будто хочет сложиться подобно листу бумаги максимальное число раз, чтобы уменьшить свою площадь до минимально возможной.

– Зачем вам это? – спрашивает Артур, вытаскивая из кармана Директора тёмно-фиолетовый камешек, упакованный в прозрачный контейнер. – На самом деле.

Директор молчит. По её лицу текут немые слёзы, а бордовое пятно на плече ширится, плавно, захватывая ткань миллиметр за миллиметром. И всё-таки не похоже, что кровотечение занимает мысли женщины. Там что-то такое, что заставляет о нём забыть.

Артур присаживается на корточки, склоняя голову к её уху:

– Я знаю, тебе больно, неприятно. А я зарекомендовал себя в качестве спокойной особи. Но знай, я умею пытать. И поскольку времени у нас не много, я бы мог взяться за тебя без прелюдий.

– Ты – не человек, – шепчет она в ответ.

– Нет. Но я готов драться за человечество. И умереть. А убить – и подавно.

Директор смотрит на Детектива странным глазами. Кого она видит перед собой: мессию или дьявола? Обоих?

– Так зачем вам осколок? – спрашивает Артур, поднимаясь.

– Вы же знаете, Детектив.

– Знаю. Но хочу, чтобы знали все. От вас.

Женщина переводит взгляд на ненавистную ей компанию.

– То, что я рассказывала о матери – чистая правда. Она была здесь, и пыталась донести до людей опасность Луны. Но ей не поверили, высмеяли и выставили, – женщина останавливается, чтобы проглотить ядовитую слюну, – и я действительно хотела принести доказательства её слов.

– Ох, вот-вот будет «но», уж я-то знаю...

– Но мне мало доказать. Я должна наказать. Всех, кто ей не верил. Всех. Я хотела, чтобы они лично увидели, на что способен один камешек, и что их ждёт, когда в гости нагрянет вся Луна!

Она замолкает. Неуёмные силы жаров продолжают колебать цепи с навязчивым шумом, которого никто не замечает.

– Осколок останется, – наконец говорит Артур. – Как и вы.

«Что ж, как и вы», – думает Директор Остин. Её лицо пустое.

– Нет! Вы не можете так поступить со мной! – кричит она.

«Только дайте мне немножко времени, потерпите, потяните», – думает она же.

– Детектив... Артур! Я невиновна, вы же знаете. Я не сделала НИ-ЧЕ-ГО! Я лишь хотела...

– Уничтожить человечество ты хотела. Уж я-то знаю с какой прытью эта зараза распространится!

– Это не доказано! Я вам сказала, но я же пошутила? Точно! – глаза Директора загораются надеждой. – Пошутила! Ты знаешь, маленький мужчинка, что такое шутка!

– О, да! Уж я-то знаю! Я двадцать лет жил бол о бок с психами. Я знаю, что такое шутка и как пахнет моча. И сейчас шутками не пахнет, – говорит карлик, смеясь, – ха-ха, извините!

Директор, сжав зубы так, что скулы чуть ли не трещат, с трудом поднимается на колени и вдруг начинает ползти к Китон:

– Девочка моя, ты же меня понимаешь? Мы же с тобой женщины, ты должна понять мою любовь к другой женщине? К матери! Ты бы ради своей матери не сделала того же самого?

– Я бы ни за что не убила невинного.

– И я!

– А как же Альварез? Вы не просто убили, вы её казнили!

– Это не я! Это всё тот психопат! Я не знала его! Не знала, что он не тот, за кого себя выдаёт! Поэтому я велела его оставить! Ты мне веришь?

– Больше никогда.

Директор кашляет кровью. Бросив ноги Китон, за которые она держалась, пока говорила с девушкой, ползёт к Нахуму.

– Нахум, мой верный друг! В твоей вере я никогда не сомневалась! Твоя вера куда сильнее их. Ты – избранный, Нахум! Бог тебя любит. Я тебя люблю! Помоги мне!

Нахум смотрит на унижающуюся женщину и не произносит ни слова. Он лишь кладёт руку на её окровавленное плечо и, сжав его посильнее, отбрасывает от себя.

Директор оседает в бетонной пыли. Её костюм больше не сияет, потонув в грязи. Её лицо не кажется строгим и властным. Мокрые всхлипы вырываются вместе с соплями и слюнями, а механический голос королевы покрылся ржавчиной. Лучше, чем она, выглядят даже оставленные в дождь собаки с отдавленной случайным бессердечным или невнимательным водителем лапой.

Жары, возбуждённые напряжённой атмосферой, беснуются и прыгают на цепях, вызывая дрожь в каждом отдельном звене и держащих их штырях.

На ликах стоящих суровая непоколебимость. И каждый из них смотрит чуть-чуть мимо плачущей женщины. Она, конечно, заслуживает такого к себе отношения, но получать удовольствие от страданий взрослого человека – всё же не каждому доступный уровень садизма.

Поэтому никто не замечает, как тело, сокрушающееся в их ногах, увеличивает амплитуду дрожания. Всхлипы перерастают в истерический писк. А неповреждённая рука, едва видно, ёрзает за поясом брюк.

Чтобы затем вздёрнуться ввысь.

Рука женщины сжимала свой груз не дольше мгновения. Она не успела перестать качаться от резкого взмаха, когда Артур вырвал из неё металлическую коробочку. С одним тумблером. Он бы так поступил в любом случае, окажись в её руке хоть палочка для китайской еды, хоть просто жидкий комок грязи: что бы там ни оказалось, в сочетании с визжащим хохотом, озлобленной гримасой и соплями на лице – всё лучше перестраховаться. Такие симптомы никогда не обещают ничего хорошего.

Но он не успел.

Тумблер уже в позиции «Вкл.».

Директора Остин можно сколько угодно считать психичкой и сумасшедшей, но всё же ума у неё побольше, чем у киношных негодяев. Женщина не стала играть пафосную сцену, активируя детонатор у всех на виду. Она скрытно нажала на него в кармане.

А теперь смеётся над неизбежным результатом и запоздалой реакцией самого быстрого человека в природе.

Первые взрывы они не слышат.

Взрывы второй и третьей волны – тоже.

На пятой волне они чувствуют лёгкую тряску.

На седьмой – ощутимую.

На девятой – появляется звук.

На десятой – удивление, что не заметили этого ада раньше.

Взрывается будто вся Луна. Со всех сторон, то тут, то там, звучит лопающий перепонки гром в сопровождении сильнейших лунотрясений. Каждая следующая детонация заставляет забыть о прошлых. Невыносимое тепло охватывает людей, а горячий ветер обжигает воздухом не хуже самой мощной печи.

Можно было бы сказать, что стены дрожат и крошатся, если бы на них появлялись трещины. Но трещин нет: стены пестрят разломами. Внешний забор завален. Где не завален, там прорван бегущими к ним жарами. А по полу ангара в реальном времени образуется невероятных размеров расщелина, что разрастается в длину и в ширь с каждой секундой.

Оценив опасность проснувшихся чудовищ и выбранного направления развития будущей пучины, Артур командует всем незамедлительно грузиться в луноход. Китон и Сихов замерли, не в силах оторвать глаз от творящегося бедлама, поэтому Нахуму приходится брать их за шиворот и буквально вкидывать в лоно близстоящей машины. Захлопнув за ними дверь, великан оббегает транспорт и теснится на переднее пассажирское кресло.

Артур прыгает за руль в тот миг, когда зияющая дыра расширилась до того места, где в пол были вбиты штыри, которые держали ручных жаров Директора. И больше они их не держат.

Не долго думая – а эти твари показали, что думать они и не хотят, – безжалостные существа бросаются к ближайшей цели.

Жары не знают, кого они рвут на части. Им всё равно, что этот человек сделал или может сделать. Или мог бы сотворить в будущем. Для них имеет значение только тот факт, что каждый живой осмелился иметь наглость не испытать тех ужасов и мук внутреннего горения, какое испытали они. Какое испытывают прямо сейчас.

Они не знают, что рвут на части Директора Лунной тюрьмы.

Луноход заводится без лишних чихов и вздохов. Машина есть машина: по ней всегда видно, когда за ней следят с любовью. Издав грозное рычание, металлический зверь с охотой заливается обильным количеством света как внутри, так и снаружи.

– Стой, – говорит Китон.

Её спокойный тон столь внезапен, что застаёт товарищей врасплох. Хотя это противоречит холодным законам логики и выживания, но вездеход под руководством Артура не едет.

Между забором, который сдерживал пассивные блуждания жаров, и внешней стеной ангара – тем, что от неё осталось – около сотни метров. Чуть меньше половины монстры уже покрыли.

Китон хватает пистолет Директора из кобуры Детектива и распахивает заднюю дверь луномобиля. Не покидая салон, она впивается глазами в кровавый пир осатаневших рабов.

Александра Остин лежит в грязном бордовом костюме. Теперь это просто лоскуты ткани. На её теле десятки укусов и царапин, но ни одного из них не видно под бурными потоками стекающей отовсюду багряной жижи. Один из жаров грызёт её левую кисть, другой – шею. Ещё двое перетягивают друг от друга правую руку Директора, которая во всех смыслах больше ей не принадлежит. Даже странно, что она сама не пытается оторвать себе вторую руку. Для симметрии.

А ещё у её ног покоится маленькая книжечка.

Карманная Библия.

После объединения всех стран мира, ЕГЗ признаёт право своих граждан на любое вероисповедание. Но ни одно из них не позволяет Китон подвергнуть человека такой казни. С неё хватит.

Она видела страдания Томса и Кученка, лейтенанта Борона, Сантор, Мореса и Марии Альварез, Джозефа. Она не упивалась смертью Скотта Луиса, хотя хотела этого и он её заслужил именно такой, какой и получил. Она понимала муки несчастных заражённых, которых прочие принимали лишь за мясной забор.

И вынести мучения ещё хоть одной жертвы она не может.

Ни Директора.

Ни своего брата.

Размышляя об этом, девушка прицеливается твёрдой рукой в двух гадов, по-прежнему играющих с оторванной конечностью. Не дрожащее дуло выплёвывает первую пулю, которая со смачным звуком разрывает кожу рядом с ухом жара и дробит ему череп, застревая в расплавленном мозгу. Вторая пуля вскрывает грудь второго. По соседству селится и третья. Четвёртая пуля находит глаз того монстра, что обгладывал левую руку Директора.

Каждый выстрел тонет в избытке внешних шумов, но Китон не слышит ни тех, ни тех.

Рядом с лицом Александры, милостиво просящем своей дозы свинца, оторвав окровавленные губы от шеи жертвы, на Китон глупо уставился её брат. С полсекунды он смотрит на девушку, и ей мерещится, будто он улыбается. С лёгким ободрением, как он всегда умел. Но спустя этот истомный миг она видит, как рот, расплывшийся в улыбке, продолжает расширяться, превращая доброе лицо в гримасу ненависти.

Даруя не боль, а избавление от оной, Китон делает глубокий вдох. Голова её брата пропадает в облачке розовой пыли.

Жары снаружи почти добрались до разломанной стены.

Китон наводит мушку на Директора, но опускает пистолет. Умоляющие глаза последней необратимо остекленели.

Лишившись опоры в виде чудовищ, что его поедали живьём, тело Директора Лунной тюрьмы аккуратно заваливается на край растущей бездны. И, не пытаясь удержаться, соскальзывает вниз. Александра Остин ударяется сперва о правую отвесную стену пропасти, потом о левую, затем снова о правую, и вновь о левую. После чего скрывается навсегда.

Девушка засовывает полупустой пистолет под водолазку и, не оглядываясь, захлопывает за собой дверь.

– Можно, – говорит она.

Восемь пар мотор-колёс, соскучившись по делу, вгрызаются в нестабильную поверхность и резво бросают транспорт вперёд, а его не пристёгнутое содержимое – назад.

Никто из мужчин не сказал ей ни слова. Артур решает, как поступить, чтобы не угробить всех, кто выжил. Нахум нашёл что-то интересное в своих ногах и упорно это изучает. А Сихов только мягко хлопнул её по плечу и оставил ладонь там же.

Взрывы вроде затихли, но лунотрясение не прекращается, достигнув такой амплитуды, что отчётливо рисуется образ, будто из-под лунных пород вот-вот вылезут гигантские ворота Преисподней, из которых выйдет сам Рогатый.

Но пока этого не произошло, проблем и так хватает.

Жары с улицы уже ломятся в главный вход и бреши в стенах склада.

Это не беспокоит Артура.

Артур разворачивает машину прямо во взбешённую толпу.

Там, за спинами чудищ, он видит наружное ограждение сектора A, которое после серии недавних детонаций обнаружило в себе просвет. Метра три. Аккурат для их бортов.

А ещё краем зрения Детектив подмечает важную деталь. Но надеется, что она им не пригодится.

Как и в прочих моделях, звукоизоляция салона их лунного автомобиля выполнена на высшем уровне. Они не слышат треска разрушений, грохота обвалов, прощальных ударов габаритных грузов, отправляющихся ко дну гигантского ничто один за одним. Не слышат влажных утробных криков сотен жаров, облепивших их со всех сторон. Но когда первые разгорячённые тела попадают под колёса, внутрь всё же проникают отголоски внешнего ужаса.

Не совсем звуки, скорее вибрация. Глухие постукивания по крыше и дверям, какие бывают, когда на машине попадаешь под сильный ливень. Или, когда такой же бьёт в окна домов. У Китон ситуация ассоциируется именно с мощными осадками, если не считать, что вода, стекающая по стёклам, отнюдь не прозрачна.

Это большая проблема, чем кажется на первый взгляд. Из-за отсутствия потребности на луноходе не устанавливают дворники. В шахтах они прорывались по приборам, которые с помощью системы парктроников по периметру остова с горем пополам помогали ориентироваться в темноте, тесноте и многообразии внутренних человеческих органов.

Но сейчас, если не обращать внимания на заглотившую их, словно пилюлю, биомассу, они на открытом пространстве.

Артуру не просто нужно вести транспорт вслепую, давя потёкшие будто нагретый пластилин тела. Ему нужно попасть в узкий проём в стене, промахнувшись мимо которого, они, может быть, успеют только попрощаться с жизнью. Это как с первой попытки попасть ниткой в игольное ушко. Только с закрытыми глазами и приставленным к голове ружьём в руках швеи-психопатки, которую легко взбесить неудачей.

Но и эта беда меркнет, когда лунный вездеход вязнет в столпотворении жаров. Прорезая их на скорости, машина шла подобно клинку самурая вдоль тростникового стебля. Мягкие туловища не могли противиться грозному напору металла. Но в итоге, количество сопротивляющихся всё-таки давит на ходовые характеристики.

Это всегда жалкое зрелище, когда дикого зверя ловят в сети.

– Где ты научился водить луноход? – кричит вопрос Сихов.

– Тебя это волнует? – кричит в ответ Артур.

Кошмарным созданиям, в которых превратились люди на Луне, не требуется много времени, чтобы окружить их. Замкнув себя, свирепая толпа сомкнулась вокруг последних выживших.

Жары бьют по транспорту, не имея возможности взломать прочную обшивку. Работающему вхолостую двигателю не достаёт мощности прорубиться сквозь заросли плотского кошмара и издевательства над природой.

Классическая патовая ситуация.

Если, конечно, не думать о том, что корпус машины долго не выдержит.

– Что теперь? – спрашивает Нахум.

– Думаю.

– Ох, я не знаю... А если уж я-то не знаю... Артур?

– Я думаю. Сказал же.

Это была ложь. Артур уже всё придумал.

– Я бы предложила подождать, пока закончится кислород и они задохнутся.

– Нет. Они доберутся до нас раньше.

– И что нам делать?

– Китон, дай мне его зажигалку.

Не задавая ни одного вопроса, девушка лезет в карман и протягивает Детективу золотую зажигалку с выгравированным скелетом кита.

– Думаю, у нас только один выход, – говорит Артур Герон. Его «луч» пульсирует. Царапина на щеке практически не видна, хотя и на полтона темнее остальной бледной кожи. – Прежде, чем вы успеете что-то сказать, меня здесь не будет. Знайте, что я не жалею ни о чём, кроме того поступка, за который должен остаться здесь.

На этих словах он смотрит на Китон, и жмёт две кнопки, о которых упоминала Альварез в давнем разговоре с Джозефом. Внешний и внутренний контур люка в крыше открывается, и Детектив покидает луноход.

Крыша транспорта пуста от тварей. Все они толпятся вокруг стёкол, за которыми видят свой ужин. Оказавшись над ними, мужчина не задерживается и, быстро определив направление, спрыгивает на головы существ. Перепрыгивая с одной на другую, будто по балкам в гимнастической школе, с лёгкостью и грацией угловатый человек движется к намеченной цели.

Несколько минут назад, выезжая из ангара, он видел то, что ему не хотелось бы использовать. Но теперь он должен. Иначе отсюда не выберется никто.

Ни один человек в мире не пробежал бы по той поверхности, по которой движется он. Ноги могут завязнуть, соскочить. Он может просто поскользнуться. Или подвернуть лодыжку. Кроме этого, хваткие лапы тянутся к нему со всех сторон. Но он бежит. Втаптывая каблуками дорогих туфель расплавленные губы, носы и затылки, он бежит к спасению.

К смерти.

Преодолев около пятидесяти метров, когда численность жаров на квадрат резко снижается, он спрыгивает на бетон. Многие из тех, по кому он прошёлся, оборачиваются к нему и спешат за ним, но спотыкаются друг о друга. Однако теперь, в отдалении от застрявшего вездехода, вокруг бегуна много других мутантов, не скованных по рукам и ногам своими собратьями.

Но и они не поспевают за скоростью мужчины.

До его цели остаётся всего-ничего, когда он на бегу чиркает Zippo.

«Только работай, только работай...»

Слабый огонёк взвивается над ушком зажигалки, но тут же гаснет от скорости движения.

Лучше, чем ничего.

Опередив преследователей на добрые тридцать метров, он останавливается у высокого металлического столба оранжевого цвета. Есть некая уверенность, что план мужчины провалится, но подпитывать сомнения не нужно. Их всегда учили этому.

Обернувшись, он видит приближающихся ненасытных убийц. Немедля ни секунды, мужчина достаёт шашку динамита. Он изъял её у Джозефа. Тот стоял в той же позе, в которой теперь стоит и светящийся человек: та же шашка, та же зажигалка с блеклым огнём. Но в отличие от прошлой встречи этой парочки, нынешняя заканчивается подожжённым фитилём.

По прошествии различных перипетий, корпус взрывчатки немного помялся. Но мужчина не боится этого. Он бы даже хотел, чтобы она рванула раньше. Неожиданно для него.

Но этого не случается.

«У каждого есть предел», – вспоминает он слова, сказанные ему другим человеком. Тогда они казались ему пустым трёпом. Незначительным. Впрочем, и сейчас его внешний вид собран и спокоен. Рука крепко держит его смерть. Фитиль горит с тихим шипением, выбрасывая искры, которые не обжигают держащие их пальцы.

Ни одна мышца на его лице не дёргается и не выдаёт того, что сердце в этот самый момент неистово колотится.

Когда обезображенные существа в обносках человеческих костюмов подошли на двадцать метров, мужчина думает, что им повезло. Их разорвёт на части со скоростью шесть километров в секунду. Они ничего не почувствуют. Не успеют почувствовать.

Другим тварям, подальше, придётся существенно хуже.

Хотя страшнее всего всегда была не сама боль, но ожидание. Мучительно долгое, которое убивает сильнее смерти.

Расстояние уменьшается до пятнадцати метров, когда мужчина нащупывает в кармане холодный контейнер с осколком.

Он не только что узнал, что не вернётся домой. Он это понял сразу после ранения. Он справился с вирусом, переборол его, и не мог жаловаться на плохое состояние. Да, высокая температура всё ещё держалась, но это таким, как он, нипочём. Однако, как бы он ни хвалил своё самочувствие, рисковать нельзя. Он не мог привести загадочную заразу домой ни в каком виде. Ни в чистом, ни в одном из перевоплощённых. Ни глубоко сокрытую в себе.

Монстры сократили дистанцию до десяти метров, когда мужчина подмечает в их мордах знакомые черты. Наивные, перепуганные, детские. Он их уже видел за стёклами седана, марка и цвет которого выветрились из безупречной памяти. Но эти лица он помнит.

Зубы и когти нападающих втянулись. Монструозная прыть стремительно улетучилась. Движения сделались плавными и не опасными. В глазах проклюнулся интеллект и... Вопрос.

«За что ты с нами это сделал?»

А затем они всаживают клыки в его плоть.

В тот миг, когда фитиль, наконец, догорает.

– Простите, – говорит Детектив Артур Герон, прежде чем исчезнуть в оглушительной вспышке.

Как и все, кто оказался поблизости, оранжевый столб, рядом с которым прогремело прощание Детектива, скрывается под обломками. А сразу за ним один за одним в спешке гаснут сотообразные сектора мини-Купола Державина, растворяясь в своей бирюзовой прозрачности.

* * *

Люди, оставшиеся в луноходе, до последнего не знали, что именно задумал Детектив. Однако, что бы ни входило в его планы по спасению мира, сидеть с открытым доступом к внутренностям машины никто не желал. Поэтому отверстие в крыше луномобиля захлопнулось, как только Артур исчез в нём.

Что было дальше, поняли все. Но обсуждать не стал никто. Ни тогда, ни когда-либо позднее.

После того, как последний из существующих жаров упал на землю с разорванными лёгкими, Китон, Сихов и Нахум просидели в молчании не меньше десяти минут. Не с целью почтить павших. С целью пережить, пропустить сквозь сознание всеобъемлющие апатию и уныние. Позволить им наполнить их, а затем выгореть дотла. Набраться сил, чтобы тронуться дальше.

И они трогаются.

Через редкие щели в подсохших подтёках на лобовом стекле, Нахум выводит транспорт через брешь во внешней стене Лунной тюрьмы. Он никуда не спешит, ведь впервые за неделю, или чуть больше, им ничего не угрожает.

Лунотрясение закончилось.

Вместе с военной и двумя заключёнными из крепости уходит и жизнь. Какая бы паршивая она ни была в последнее время, в эти минуты вокруг очень спокойно и полно мертвецов.

Словно они очутились поздним вечером на кладбище.

– Во дела, правда? В этой тюрьме сидели все преступники мира. Все-все-все. А теперь ни их, ни тюрьмы...

– У всего есть предел, – говорит Китон.

– Уж я-то знаю. Но я думал, что она не продержится и десяти лет, ха-ха! А она почти сорок отстояла. Значится, ошибался я.

Нахум тоже бросает прощальный взгляд. Он не единожды представлял, как покинет эти стены. Но ни одна из его фантазий и близко не подбиралась к тому, что предстало перед ним в реальности. И уж точно он не думал, что будет лично крутить руль.

Мужчина смотрит на Сихова, и встречает похожие мысли.

На лице Китон абсолютная пустота. Перед её невидящими глазами проносится вереница тусклых лиц и образов. Вскоре девушка отключается.

Сны ей не снятся.

* * *

Когда они, не перекинувшись ни единым словом, оставили позади многие километры и часы пути, их останавливает внезапный и очень громкий Звук.

Похожий на обычный зевок или гудок парохода, монотонный, низкий, но такой громогласный, что пробивает их звукоизоляцию. Звучит сразу со всех сторон и изнутри головы. Так прессует уши и мозги, что давление за раз подскакивает на несколько пунктов.

Его сила заставляет дрожать стёкла вместе с дверями.

Его нельзя заглушить руками.

От него нельзя спрятаться.

Будто титаны из древних легенд восстают из Тартара под звуки горна, надрывного и пугающего, ведомые в последний бой.

Спустя минуту, когда Звук затихает, почему-то, несмотря на его иррациональность, никто в луноходе не задаётся вопросом, что это могло быть.

Они и так знают.

– С добрым утром, Луна, – бормочет Сихов. – Наконец-то ты проснулась.

Эпизод 17

После протяжного стона, известившего о том, что Луна вот-вот встанет с кровати, больше ничего в округе не напоминает о присутствии кого-либо живого.

Кроме одиноко мчащегося вперёд вездехода.

В его салоне разлито напряжение. Оно настоль настойчивое, что практически осязаемое. Создаётся впечатление, что если присмотреться, то можно увидеть, как оно клубится чёрными парами и обволакивает троих людей.

Забыв об усталости, последние уцелевшие существа на Луне на поднятых парусах мощностью шестнадцати мотор-колёс приближаются к месту, из которого, по крайней мере у одной из них, недавно взяла своё начало матовая чёрная полоса.

Лунный космопорт лежит в десяти километрах впереди, если верить курсу, проложенному автопилотом.

За окнами транспорта, замысловато украшенного песком и грязью, прилипшими на высохшие кровь и желчь, пролетают безликие пейзажи. Китон не может ручаться, что они едут той же дорогой, что и уезжали оттуда. С одинаковой вероятностью, они могли прибыть в порт с совершенно любой стороны, и никогда не узнать с какой именно. Благодарить за это следует весёлый серый горизонт и тучи пыли.

Наверняка те, кто пробыл тут значительно дольше, или те, кто задавался такой целью нарочно, могли ориентироваться по звёздам. Но для Китон подобное всегда было сверхзадачей и на домашней планете, не то, что за её пределами. Так, по её мнению, Большая и Малая Медведицы мало чем отличались друг от друга. В общем-то, как и Стрелец и Альфа Центавра. И Овен с Рыбами.

Человеческие желудки урчат, будто переговариваясь между собой. Последний раз им довелось работать более суток назад.

Или прошло уже двое суток?

Время не поддаётся исчислению в хаосе. Искажённое, оно так и норовит обмануть наблюдателей. И как любое действо без ясной выгоды, представляется такое лишь забавой и издевкой.

Обшарив багажник – где в их прошлом транспорте лежало тело Сантор, – они нашли только три скафандра и больше ничего. Предназначенные водителю, Директору тюрьмы и её ближайшей соратнице, теперь костюмы сослужат отличную службу для Китон, Сихова и Нахума. Хотя последнему придётся тесниться.

Еду же, если она ещё оставалась в принципе, собирались перевозить в другой машине, которая нынче, вероятнее всего, обитается в недрах древнего существа. Значит, решить проблему голода предстоит старым проверенным способом, который не раз на протяжении человеческой истории имел место быть с разными последствиями.

А именно, игнорированием.

– Как ей удалось?

Сихов оглядывается на девушку. Он перебрался на переднее кресло, соседом к Нахуму, чтобы Китон поспала без стеснений. Сам он тоже покемарил на пассажирском. А лезть обратно после её и его пробуждения показалось ему странным. Даже для него.

– Я имела в виду, как ей удалось подорвать почти всю Луну?

На протяжении долгих секунд слышен скрип мыслительных шестерёнок всех пассажиров, прежде чем уставший голос подаёт Нахум:

– За несколько дней до того, как всё началось, она приказала расставить по всей Луне маячки. Якобы для сбора информации по лунотрясениям. Кто-то из ребят – уже не помню, кто точно – рассказывал, что лично занимался их установкой.

– Думаешь, на каждом была бомба?

Нахум кивает, одновременно пожимая плечами. Странная комбинация жестов выглядит вполне естественно. Сихов, впервые не вставляя свои пять копеек, отворачивается обратно.

Картинка за окном не менялась многие часы. Не изменилась и сейчас. Поверхность подпрыгивает, и неясно, то ли дело в ямках и кочках, то ли она движется сама по себе. Допустимо и то, и то.

А что если вокруг них уже смыкаются каменные челюсти пробудившегося бессмертного божества?

Бессмертного ли?

– Альварез знала, – вдруг говорит Сихов, рассматривая даль.

– Что?

– Глубину шахт. Мне дюже интересно, почему это существо просыпается только сейчас? Больше шестидесяти лет прошло, как мы тут ковыряемся. И не говорите мне про чуткий и не чуткий сон, ха-ха.

– Но ведь Луна оживала ещё при первом контакте, разве нет?

– Не совсем, дочка. Жива она была всегда. Но в спячке.

Сихов вновь оборачивается к девушке.

– В первый контакт люди почуяли лишь её дыхание.

Кажется, до Китон начинает доходить, о чём говорит карлик.

– Человек же не умирает каждый раз во сне? – продолжает Сихов. – Он продолжает дышать. И мошку прихлопнуть может, не вставая.

– Уж мы-то знаем, – вставляет Нахум.

– Вот-вот! Так и Луна. Она просто вздохнула в 1969. Неделю назад попыталась отмахнуться от назойливых насекомых. Сейчас же она конкретно пробуждается. Надеюсь, без похмелья, ха-ха.

Смеяться не хочется.

– Я и говорю. Интересно, на какой глубине мы её ужалили, что она наконец поняла, что на ней не просто завелись блохи, но и в конец охренели? Как толста корка её обители?

Сихов снова отворачивается к окну.

– Альварез наверняка знала, – заканчивает он.

Китон хочет домой.

– Твою мать!

Лунотрясение обрушивается с таким остервенением, что все предыдущие кажутся выжившим лишь нарастающим эмбиентом перед ударной партией барабанного оркестра. Вся округа дрожит так, что можно подумать, будто бы людей взяли прямо за их лица и трясут со всей силы.

Если бы кто-то в салоне и мог ориентироваться по звёздам, пользы бы это всё равно не принесло. Во-первых, все точки на небе превратились в единую размазню, как если бы кисть с белой краской попала в пасть истошно радостной собаки. А во-вторых, последнее лунотрясение началось примерно тогда, когда на горизонте однозначным ориентиром забрезжил космопорт.

Вернее, то, что от него осталось.

Высокая продолговатая «коробка» с покатыми стенами больше не похожа на правильную трапецию, превратившись в руины. Стены помяты и обрушены. Часть крыши провалилась внутрь, в то время как другая съехала наружу. А ворота, придавленные весом балок и перекрытий, выгнулись в сторону улицы так, будто что-то выдавливает их с обратной стороны. Как пивное пузо вываливается над туго затянутым ремнём.

Поверхность Луны полнится провалами и трамплинами, взорвавшимися плитами и треснувшими айсбергами уцелевшего реголита среди пугающих глубинами и темнотой разломов. Дорога разрушается прямо под колёсами луномобиля, заставляет его подпрыгивать и проваливаться, переваливаться с одного борта на другой, биться дном об камни, которые то и дело Луна выплёвывает вверх, как земные киты посылают в небеса фонтан воды.

Всё это очень похоже на аттракцион родео. Только скинуть с себя наездников пытается не механический бык, а монстр размером с маленькую планету.

Хотя маловероятно, что титан лично настроен против трёх букашек в железной броне, атмосфера в салоне очень напоминает таковую в салуне. В основном, по ругани. Её громкости, изобилию и находчивости. И по абсолютному безразличию, в чей адрес звучит конкретное пожелание, мягко говоря, пропасть пропадом. Не хватает только алкоголя. Не столько для красоты сравнения, сколько для удовлетворения реальной нужды.

Китон и подумать не могла, что знает столько грязных слов. Сихов тоже не мог подумать, что в молодой красавице есть залежи житейской мудрости. Поэтому эти двое взяли на себя основную задачу по наполнению эфира облегчающими душу проклятьями. Нахум, напротив, не высказывает всего, о чём он думает, вместо этого стараясь не направить автомобиль и три жизни навстречу бездонной погибели.

– Если [... ] мы не уберёмся к [...] матери с этого [...] камня, то я [...], ха-ха! Уж я-то [...] знаю!

– Именно это [...] я и пытаюсь сделать.

– Вообще-то, [...] с вами [...] тут девушка! – кричит Китон, выбирая самые добрые слова из произнесённых ею за последние десять минут.

Ей вдруг представилось забавным, что Элли и Тотошка в «Волшебнике Изумрудного города» попали в не менее страшную бурю, раз та смогла перенести их фургончик из Канзаса в сказку. И уж наверняка в том домике во время жуткого урагана звучало не меньше похабщины из уст маленькой девочки и говорящего щеночка.

Девушка смеётся неожиданно для всех, включая себя. Это, пожалуй, истерика.

Ввиду ситуации, в которую они попали, нет ничего удивительного в том, что странные мысли заполняют головы в попытке отвлечь от ужаса происходящего. Однако чёткий образ матерящегося Тотошки искренно радует изнеможённого солдата.

– Что смешного? – спрашивает Сихов. В его крике нет раздражённости. Скорее, обида. Что ему не рассказали весёлый анекдот. А ведь в их компании вспоминать анекдоты в подобной обстановке причитается ему!

Китон делится безумием вслух.

Смеются все.

«Если Нахум ошибётся, пусть это случится сейчас, – думает Китон. – Это хороший момент для того, чтобы умереть».

Звездолёт по-прежнему стоит открытый на том самом месте, где его оставили в последний раз. Он собрал на себе тонны пыли и строительной взвеси, обрушившихся на него вместе с более сложными конструкциями, которые по счастливой случайности не расплющили единственный выход из окружающего безумия.

Однако остальное пространство завал не пожалел. Всюду торчат штыри и арматура, выпирают куски плит и металла, горы мелкого мусора и разбитой техники, из-под которых робко тянут руки разрушенные космические корабли, которые уничтожила Альварез по приказу Директора. Тогда инженер думала, что дело в карантине и попытке изолировать неизвестный Земле вирус. Но теперь всем ясно, что Директор хотела вывезти этот вирус лично, и никто не должен был помешать ей или опередить её.

Но всё же вид космопорта оказывается вполне милостивым. Китон ждала столкновения со своими сослуживцами, оживления в памяти неравной схватки, в которую их втянули без спроса и предупреждения. Но рухнувшие стены и потолки сжалились и наглухо похоронили под собой все тела, останки и следы ужасной бойни.

И тем чудеснее выглядит утопическое спасение челнока, способного доставить выживших домой. Хотя сохранился он и не в первозданном виде.

До того, как Китон и двое экс-заключённых переоделись в скафандры и взошли на борт звездолёта, всех мучал вопрос: сможет ли корабль взлететь без одного двигателя из четырёх? Потерянная деталь валялась в десяти метрах от своего законного места, прихлопнутая сверху массивной металлической решёткой, служившей раньше полом для одного из верхних переходов. Однако, проникнув в кабину пилотов, вопрос о двигателе отпал сам собой. Вернее, он отошёл на второй план, уступив место куда более важному моменту:

– Об этом стоило подумать раньше, – говорит Сихов, – но кто-то знает, как управляться с летающими тарелками? Уж я-то точно не знаю!

Лунотрясение сотрясает оставшиеся хлипкие стены ангара с устрашающей силищей.

Если они ничего не придумают, причём как можно скорее, потеря двигателя перестанет быть единственной проблемой. А если точнее, перестанет быть проблемой вообще.

Да и в целом проблемы у них закончатся.

Путём случайных нажатий у Нахума получается запустить консоль управления и зажечь несколько панелей и лампочек. Но, наскоро обрадовавшись краткому мигу победы, за последующие две минуты выжившие больше никуда не продвигаются.

– Я тоже минус, – наконец сдаётся Нахум.

Вот и всё. Последняя надежда исчерпана, поскольку Китон уверена, что если двое её товарищей ещё могли что-то скрывать, то сама она межпланетарным транспортом точно не управляет.

– Ну ты, великан! Ты же нас с одной стороны Луны на другую доставил! Неужто просто вверх не можешь нас приподнять!?

– Тебе с нижнего уровня не видно, но мы, блин, в звездолёте, Сихов. Это не руль крутить, это нужно запустить двигатели, проложить курс, проверить всякие хреновины. А учебников по пилотированию для чайников в наши библиотеки не завозили.

– Ой, а ты будто бы знаешь, что у нас в библиотеках было. Ты хоть из столовой вылезал? Ха-ха.

Затеянный ни к месту спор двух маскулинных ослов сперва раздражает Китон, но быстро вызывает её интерес. Она не знает, в чём дело. Вряд ли ей очень хочется узнать итог или увидеть, как карлик вцепится в двухметрового громилу (хотя это было бы забавно, как в той басне про слона и Моську), но всё же девушка «подвисает» на несколько секунд, пытаясь разобрать, какие именно слова загрузили центральный процессор её мозга.

Она услышала что-то, что даст ключ к двери. Покажет выход из смертельной ловушки. Что-то такое, что... Но что?

«Проложить курс. Координаты. Курс. Всякие хреновины».

– Отойди-ка, циклоп, тут небось есть кнопка «взлёт», а ты её найти не можешь, то что читать не научился.

– Что ты там пищишь, как мышь? Нам тут не разобрать. Хоть дотянешься выше стола, чтоб кнопочки рассмотреть?

«Курс. Мышь. Координаты. Проложить курс. Мышь. Всякие хреновины».

Мужскую перепалку в самый её распалённый момент прерывает смачный звук. Обернувшись, Нахум и Сихов видят ладонь Китон, впечатавшуюся в её же лоб. А на лице улыбку.

– Я – дура! – с восторгом заявляет девушка.

Не объясняя боле ни слова, она опускает руку в карман своих тактических брюк и достаёт на свет маленький предмет, очень напоминающий обычную флешку. Только вместо USB-выхода её заканчивают четыре тонких продолговатых металлических стержня, будто две скрещенные штепсельные вилки.

– «Крыса»! – объявляет Китон.

Мужчины, забыв о существовании друг друга, внимательно разглядывают вещичку, преподнесённую им с такой надеждой и пафосом, которые были бы в пору Чаше Грааля. Благоговейная тишина отгораживает даже от звуков рвущейся на части Луны.

– Боже мой, – говорит Нахум, – я закончу в компании сразу двух сумасшедших.

На этих словах он оборачивается к панели управления и возобновляет поиски алгоритма, поднимающего корабль в воздух. К нему в полном безмолвии присоединяется Сихов, заметив, что шансов на успех больше в удачном тыканье на все кнопки разом.

– Нет-нет, вы не поняли! Это – «крыса»!

Снаружи звездолёта с леденящим душу грохотом падает что-то не меньшее, чем оставшаяся часть крыши-двери. Что ж, одной проблемой меньше.

– Ох, дочка, мы поняли. Но поверь мне, так долго мне ещё не везло ни разу. Если мы сейчас же не улетим, нас точно расплющит следующей волной, уж я-то знаю!

Китон набирает побольше воздуха в грудь.

– Да ни хрена вы не поняли! Быстро послушали меня, – говорит она командирским тоном, не требующим отлагательств. – «Крыса» – специальное устройство, которое при контакте с сетью пересылает по запрограммированному в ней адресу всю информацию, которую она записывает на себя после активации.

– Чего?

– Это диктофон.

– А-а.

– Только он автоматически передаёт сведения, которые на него попали. Такие используют тайные агенты и внедрённые в банды полицейские. Поэтому и название такое: «крыса».

– Могли назвать «диктофон». Просто новый. Ха-ха.

– В отличие от диктофонов, информация с них забирается в разы быстрее и чище. Ну а главное, эти устройства вне закона. Информацию с них может получить только тот, кто вписал на неё свой адрес. И больше ни один человек. Их изобрели террористы, но Трибуна забрала себе на вооружение.

– Откуда ты знаешь?

– Слухи. От них никто не застрахован.

– И откуда у тебя это, девочка?

– Джозеф дал, – Китон заминается, – перед тем, как его...

– Я понял, – говорит Нахум, и Китон ему благодарна.

– То есть мы можем предупредить Землю о надвигающейся беде? Это хорошо, дочка, но а нам-то это как поможет? У нас, русских, геройствовать, конечно, в крови, но я на свою кровь уже насмотрелся!

– Джозеф сказал, что это приведёт нас к тому, кто послал его сюда. Адрес, вбитый в «крысу», не откроется нам, но прочитается системой, как координаты. Мы улетим отсюда на автопилоте и заранее предупредим Землю об угрозе инопланетного вторжения!

Сихов и Нахум переглядываются, пытаясь переварить то чудо, которое всё это время было в метре от них и пряталось под слоем тумана в голове девчонки.

– Я совсем не верю в удачу, но это же наш золотой билет! – кричит Сихов.

– Так чего мы ждём? – спрашивает Нахум.

За границами корабля продолжает осыпаться ангар порта и внешняя оболочка Луны.

Нахум берёт «крысу» у Китон и, быстро найдя единственное подходящее отверстие, подключает её к панели управления.

На задней стенке корпуса «крысы» загорается слабый синий диод, оповещающий об удачном подключении и начале работы. На мониторах консоли бегут строчки кода. Некоторые из кнопок переливаются градиентом различных цветов подсветки, а затем гаснут. На экране появляется траектория пути, представленная весьма схематично; расстояние, которое предстоит преодолеть экипажу; приблизительное время полёта; предложение следовать курсу, проложенному автопилотом по заданным координатам.

«Нажмите [Y] – для начала полёта, [N] – для изменения курса».

Китон нажимает [Y].

Двигатели начинают гудеть, перекрывая шум разрушений и согревая сопла вместе с душами людям.

– Получилось? – спрашивает Сихов.

– Получилось, – отвечает Нахум.

От радости никто не прыгает, но на лицах выступает заметное облегчение, высвечивая их и прогоняя сумрак, не сходивший с них после прощания с Детективом.

Они летят домой.

Ещё минута и они оторвутся от ненавистной поверхности, оставят за спиной смерть, боль, тоску и холод. Не забудут всех кошмаров, что приключились с ними здесь, но надеются, что помогут тем не повториться на Земле. Ведь кем бы ты ни стал после своего рождения, все мы появились в чреве одной планеты. Планеты, которую любой из нас в праве называть домом.

Ещё минута.

– Что-то не так, – говорит Китон. Её глаза не отрываются от монитора. Она видит, что именно не так, но не может поверить. Не может осмыслить. – Цифры. Вы видите?

– Расстояние.

– Да.

– Боже. Оно же не должно меняться?

– Что там, дочка, мне не очень хорошо видно.

– Расстояние, Павел. Оно увеличивается.

На зеленом монохромном экране того же цвета цифры, отвечающие за расстояние и время полёта, растут. Они не должны меняться в принципе, так как корабль ещё не начал движение, но даже в противном случае, значения бы уменьшались. Сейчас же показатели недвусмысленно сообщают, что выжившие на Луне удаляются от пункта назначения.

Удаляются от Земли.

Нахум опирается на панель с клавиатурой и наклоняет голову практически вплотную к монитору, будто пытаясь углядеть шутку или неполадку.

Китон и Сихов переглядываются. Карлик чуть заметно кивает. Девушка тоже всё прекрасно понимает. Да и как тут не понять?

Нет ошибки.

Движутся не они.

Движется Луна.

Но прежде чем кто-либо из них успевает сказать хоть слово, звездолёт резко подбрасывает вверх с такой силой, как если бы они находились на поверхности накаченного шарика, что лопнул.

Корабль, словно игрушечный, а не весом в десятки тонн, перекручивается вокруг своей оси во всевозможных плоскостях. Нахум, ударившийся затылком о монитор, без сознания пробует спиной то пол, то потолок, то стены. Китон и Сихов, наверное, завидовали бы ему, ведь они делают то же, что и он, только ещё и в сознании. Но чувство зависти, как и все прочие, вышло из организма, оставив лишь пустые оболочки болтаться по борту в сумасшедшем круговороте. Только страх цепляется за самое нутро, но и его воспринять в полной мере не выходит.

Оцепенение и неверие в происходящее с ними.

Навязчиво стучащая мысль в голове: «Не хочу умирать».

И противно визжащие об опасности динамики. Уж лучше бы похоронный марш играли. Хотя суть одна.

А потом всё заканчивается.

Первым в себя приходит Нахум.

Нащупав на затылке немалую шишку, он с непониманием рассматривает пальцы своей руки, перепачканные в крови. Последнее, что он помнит, как стоял перед пультом управления в звездолёте и пытался разобраться, какого хрена происходит с вычислительными процессами в летающей машине. Затем удар. И вот он здесь. А где остальные?

Плавно развернувшись, щурясь от отдавшейся эхом боли в голове и звона в ушах, Нахум обнаруживает товарищей, лежащих в ногах у длинного ряда кресел. Они дышат, но их глаза закрыты, а на всей видимой коже желтеют синяки.

Кто их так отмутузил?

Попытавшись встать с пола, мужчина понимает, что и ему досталось не меньше. Особенно сильно стреляет в спине.

Мониторы и пульт излучают мягкий, тёплый свет. Динамики молчат. Мерный гул двигателей, идущий по стенам звездолёта, ласкает битый слух и обнадёживает скорым спокойствием родной планеты. Нахум знает, что он, по сути, сбежавший преступник. Но какое бы место ему не нашли на Земле, оно не сможет быть хуже того, где ему довелось находиться почти десять лет до этого и около последней недели в частности.

Прокряхтев пару раз, он наконец поднимается и бредёт к телам друзей. Растормошить побитых сонь оказалось не трудно. Сперва Сихов подорвался с криком так резво, что тюкнулся головой о нависшее над ним кресло. Это только усилило его крик. Причём до такой степени, что когда Нахум подошёл к девушке, её глаза уже были широко распахнуты и горели непониманием. Впрочем, недолго.

Стоило им подняться, как оба в тот же миг побежали – еле переставляя ноги, но всё же – к иллюминаторам. Эти двое что-то не договаривают, но Нахум никак не может уловить что. Подойдя к окну за товарищами, великан жадно всматривается в толстое кварцевое стекло, чувствуя, как его крепкий разум неторопливо съезжает в холодную темноту, отстраняясь от тела.

Он не верит не тому, что видит, а тому, что способен видеть.

За бортом в пространстве космоса плывёт Луна.

Не привычный шар цвета слоновой кости, хвастающийся кратерами любого калибра и мёртвыми морями и озёрами. Нет.

Зависнув над ничем, продолговатое сморщенное существо перламутрового фиолетового цвета, отталкиваясь растущими по длине всего тела гигантскими эластичными щупальцами от того же ничего, скользит в глубины Вселенной, откуда прибыло давно. Часть лунного грунта, привычно покрывающего наш спутник на протяжении всей человеческой памяти, теперь кусками плавает в пространстве вместе с обрывками возведённых и разрушенных построек, напоминая лоскуты того лопнувшего шарика. Другая часть грунта, меньшая, по-прежнему кусками налипает на тело Луны, как жалкие клочья в древности сияющих доспехов.

Необъяснимым образом оно передвигается, дышит, живёт в космическом вакууме, где не выживет ни одно живое существо.

Так мы думали.

Теперь так думать не получится.

Космический кит непостижим. Его органы, чувства и плоть взаимодействуют с окружающим миром средствами, которые самые дальние границы нашего ума не способны даже представить, не то, что понять.

На теле Луны не видно ни одного органа, предназначение которого можно было бы нафантазировать. Только короткие (относительно длины туловища) щупальца, очевидно, служат конечностями титаноподобному животному. Да и животному ли?

Несмотря на то, что каждая секунда внимания, которую с жадностью поглощает Луна, приносит наблюдателям всё больше вопросов, в их потерявших адекватность головах царит самый актуальный из них: куда оно направляется?

И хотя вряд ли удастся когда-то найти ответ, кое-что ясно даже невооружённому глазу: Луна уплывает прочь от Земли.

– Какого хрена... – говорит Нахум, понимая, что Богу в его речи впервые нет места.

– Это – ёжик, – говорит Сихов.

Грандиозность момента снимает как рукой.

Китон и Нахум оборачиваются к Сихову, немыми взглядами пытаясь узнать, что именно значат его нелепые и совершенно не к месту сказанные слова. Неужели самый безумный, а значит, открытый к безумию мозг сломался первым?

– Не смотрите на меня так, я не спятил, – говорит карлик, – уж я-то знаю, ха-ха.

– Я в этом не уверен. Причём очень давно, малыш.

– Нет, ну правда. Подумайте о ёжиках!

– О ёжиках? – не то уточняет, не то ставит точку Китон.

– Ага! Обычный земной ёжик. Маленький, бегает по траве. Что вы представляете в первую очередь?

– Иголки? – отвечает Нахум, сильно сомневаясь, что шишка, созревающая у него на затылке, не играет с его восприятием действительности злую шутку.

– Иголки! А они колючие?

Уставшие, побитые, голодные люди в подсознании мечтали оказаться в детском саду, где нет забот и проблем, кроме детских споров и драк за игрушки. Но когда мужчина, вдвое ниже их самих, говорит с ними как с пятилетками, они всё же чувствуют себя крайне странно и неловко.

– Колючие.

– Но он не хищник! – восклицает радостный карлик.

– Сихов, к чему ты ведёшь?

– Луна – это ёжик. У неё есть оружие, способное причинить боль человечеству. Но она не нападала на нас, – говорит Павел. – Всё это время она защищалась!

На короткий миг в трюме корабля повисает пауза. Все обдумывают сказанное. И как бы глупо оно не звучало, в нём есть логика. Луна спала долгие миллиарды лет, но когда до неё добрался человек и начал заживо её бурить и взрывать, у неё не осталось иного выхода, кроме как обнажить свои иголки.

Она не настроена против человека. Она лишь защищалась. А проснувшись, она не спешит уничтожить людской род. Она спешит убраться от него подальше. Она хочет спастись.

Впитывая эмоции людей и возвращая их в усиленном виде, Луна вдоволь насытилась тёмными страхами и сознаниями, ведь ей не повезло стать обителью преступников – самых мрачных представителей земной расы. И пропуская через себя их негативную энергию, можно допустить, что существо страдало не меньше. А теперь она убегает как можно дальше от целой планеты, полностью заселённой жуткими для неё тварями.

Через минуту, когда до всех с разной степенью внятности доходит мысль Сихова, все глаза с горечью устремляются на «крысу», мерцающую синим диодом.

Она, словно подмигивая выжившим, со смехом сообщает: «Вы подписали смертный приговор невиновному!»

– Сука, – говорят три голоса с равными усталостью, гневом и отчаянием.

В момент, когда Луна скинула с себя грунтовое одеяние, от избитого межпланетного транспорта оторвался ещё один двигатель. Находящиеся на борту заметили это не сразу, ввиду более требовательной к вниманию картины, но когда заметили опасаться было поздно и не необходимо: корабль, периодически чихая, упрямо двигался к пункту назначения, несмотря ни на что.

Аптечка, принадлежащая пилотам, оказалась полезной для людей и позволила им привести себя в порядок: вокруг головы Нахума растянулись бинты, прикрыв собой шишку и остановив кровотечение, а игла, нить и обезболивающие помогли Сихову перетянуть раскрывшуюся при «взлёте» рану на животе. Китон, как ей уже показалось странным за всё путешествие, не получила ни одной опасной или хотя бы болезненной травмы.

Речь, конечно, о физических травмах. Потому что со своими мозгами им всем придётся что-то делать.

Поскольку, едва оправившись от ран, все трое вернулись к широкому иллюминатору, и теперь продолжают тягучий полёт, не отрываясь от вида за стеклом.

Лишь одно каждый из них осознаёт с равной ясностью: они никогда не видели ничего прекраснее, и ничего ужаснее.

Описать чёткие впечатления нереально. Только чувства. Но и те смутны, необъяснимы в полной мере. Неуловимые, они лежат за пределами понимания.

Грубого человеческого понимания.

Неопознанные страх и беспомощность, тёплый трепет пред беспримерным опытом и холодящий голод бьющихся фантазий, ненасытный и неудовлетворённый ни одной из них.

Огромная устрашающая вселенная скрывала великолепное существо прямо у нас под боком. Сложно гадать, что обитает там, куда мы не дотянулись, и там, куда никогда не дотянемся.

Заблуждение. Всё, что мы знаем о мире – заблуждение.

Мир бесконечен. Дети убеждаются в этом каждый день, раздвигая границы восприятия всё дальше. Тогда как стариков уже не удивить. Так как познать бесконечность, вылившуюся за грань знаний всего человечества? По истине неописуемая пляска теней и ярких образов в головах, одновременная с мукой тщетности определения неопределимого.

И цепенящий страх, сковывающий мысли и не позволяющий разобраться в них. Цепенящий страх стоит стеной между мозгом и разумом. В первый поступает информация от источников её собирающих, но во второй не доходит и десятой её части.

Нет ничего прекраснее, и ничего ужаснее.

Но рядом с необузданными чувствами волшебным образом ютятся и обычные, валящие с ног усталостью от переживания.

Нахум боится встречи с Землёй.

Так бывает со всеми бывшими заключёнными. Они не знают того мира, который покинули когда-то. Что в нём изменилось, как их встретят, как они приживутся вновь. Многие не справляются с этим, и возвращаются обратно в неволю, такую родную.

Но теперь возвращаться некуда. Они летят домой, где нет безопасной клетки, а непривычное синее небо легко дышит над непривычной яркой природой.

Нахум боится встречи с Землёй, и жаждет поскорее с нею повстречаться.

Сихов боится встречи с Землёй.

Павел всеми мыслями с семьёй. Он знает, что его не примут. Он не знает, как выглядит его дочь. Ему тяжело, но он даже не знает, какое имя ей в итоге подарила мать. Может быть то, на котором они сошлись десять лет назад, а может быть любое, кроме него, чтобы и мысль об отце не смела появляться в их доме.

Но может его простили? Ведь время лечит. Оно вылечило его от пагубных привычек, заняв их место добротой и мудростью, весёлыми и, порой, жуткими в своём безумии. Безумии, которое даёт ему мечтать о зажжении давно потухшего семейного очага.

Сихов боится встречи с Землёй, и жаждет поскорее с нею повстречаться.

Китон не боится встречи с Землёй.

Ей предстоит два непростых разговора. Ни с Трибуной, ни с психологами, ни с репортёрами, ни с военными, ни с учёными, ни с кем-либо ещё, кто захочет выведать всё до последней капли о том, что случилось на Луне.

Диалог с родителями.

Она знает, о чём скажет, о чём попросит, о чём поплачет. Она знает, что мама и папа поймут.

И монолог с братом.

Она знает, что извинится за неодноразовое жгучее желание избавиться от его фотографии. И поблагодарит за то, что именно добрая память о нём позволила одолеть разрушительную силу кошмарных воспоминаний и чувства вины.

Она знает все слова наперёд, но разговоры будут непросты.

Китон не боится встречи с Землёй, но и не жаждет поскорее с нею повстречаться.

Так, каждый из трёх выживших в невероятных событиях, развернувшихся на величественном исполинском организме, смотрит на завораживающие движения фантасмагорических тентаклей и полноценно думает лишь о самом простом.

О человеческом.

А затем случается неотвратимое.

Они знали, что совершили ошибку, и знали, что у них не получится её исправить.

Они знали, что сообщения, отправленные «крысой», доберутся до получателя значительно быстрее их самих, поэтому ни единого шанса изменить мнение вышестоящего руководства им не представится.

Они знали, что случится то, что должно.

Но всё-таки у них оставалась надежда, что произойдёт нечто несбыточное и они не увидят последствий панического решения.

Подлетая к конечной станции своего приключения, люди замирают, когда энергетический щит оранжевого оттенка, мигая и подрагивая, исчезает практически одновременно вокруг всей планеты. Будто девушка, впервые снимающая с себя платье, Земля предстаёт нагой взору трёх случайных зрителей.

Если инопланетные захватчики ждали шанса вторгнуться – то вот он.

В этот момент наша колыбель чудится такой юной, скромной и безобидной. Незащищённой. До тех пор, пока с её поверхности будто в слоу-мо не поднимаются сотни и тысячи хвостатых комет искусственного производства. Каждая из них мерещится яркой вспышкой фейерверка. Искажая пространство, они летят так нелепо, как маленькие дети бегут к матери, чтобы обнять её после долгого расставания.

Именно тогда последняя надежда покидает наблюдателей. Впрочем, вины в них тоже нет. У них не было других вариантов, так что позднее, обдумывая эту мысль в сухом остатке, они поймут, что либо они бы сделали то, что сделали, либо погибли бы существенно раньше текущего часа.

Пролетев мимо одинокого космического корабля, бездушные ракеты целеустремлённо держат путь дальше. К убегающей долой Луне.

И вновь люди на борту видят невообразимую картину.

Ещё прекраснее, и ещё ужаснее.

* * *

Они приземляются на огороженной площадке в громадном сером ангаре, полном транспорта всевозможных видов и форм. Когда оставшиеся двигатели смолкают, а трап, дымясь и скрипя, соединяет пол трюма и бетон военного объекта, вокруг сошедших с него уже выстроились плотным кольцом люди в городском камуфляже под биохимическими защитными костюмами.

Со штурмовыми винтовками стандартного образца ЕГЗ.

Среди высоких и статных мужчин и женщин выделяется невысокого роста лысеющий пухляш. На нём единственном нет армейской формы. Из-под жёлтого био-костюма выглядывают ярко-синие кеды на белой подошве. За её первозданным видом он следит явно лучше, чем за собой. Квадратные очки с толстым стеклом пристально изучают Кристину, Павла и Нахума.

Наконец, слегла улыбнувшись, лидер встречающих шагает вперёд:

– Привет. Я – друг Джозефа. Вы связывались со мной.

Не переставая улыбаться, он достаёт из-за пояса причудливо великоватый пистолет.

Всё случается настолько быстро, что звук первого выстрела, пришедшегося в грудь Нахума, не доходит до сознания Китон. Звук второго выстрела, постигшего измученный живот Сихова, заставляет девушку понять, что происходит. Но она не успевает даже испугаться, когда её настигает звук третьего выстрела.

– Ого, вот это ловко! – восторженный голос раздаётся со стороны более молодых солдат.

– Лучший на курсе, – отвечает Прохор не без самодовольства. – Уберитесь здесь.

Несмотря на наличие биохимзащиты, бойцы исполняют приказ с опаской.

Эпизод E

Они молча любуются поэтичной красотой безлунной ночи. И – украдкой – друг другом.

– Почему он невидим? Я слышала, у него раньше был цвет.

– У Купола?

– Ага.

– Это отсюда его не видно, а вблизи ты бы заметила, как он переливается.

– Ты видел его близко?

– Не-а. Но читал.

– А я читала, что он выдержит удар Луны.

– Хорошо, что не дошло до проверки, правда? – с усмешкой спрашивает он.

– Я скучаю по Луне, – говорит она.

Он жадно стреляет в неё глазами, ожидая в очередной раз перехватить обольстительную улыбку. Но находит лишь грустное, хотя и не менее прелестное личико. Он бы пропал в его плену.

Пусть только она позволит.

– Как ты думаешь, она долетела? Ну, твоя мошка.

– Не знаю. А есть разница? Не долетела – умерла. Долетела – погибла вместе Луной, – говорит она. – Всё равно глупая была.

– Теперь я думаю, что зря тебя сюда привёл.

Она, небрежно махнув головой, приходит в себя и обнажает ультимативное оружие, данное ей природой.

– Прости, – улыбается она, – здесь очень здорово, правда. Я бы хотела здесь остаться.

С ним?

– Со мной? – он кладёт свою руку на её.

– Нет, конечно. Ты же замёрз, как цуцик! – отвечает она, не одёргивая его прикосновение.

Эпизод 18

Тёмный мегаполис накрыт уютным покрывалом ночи.

Умиротворённая тишина стелется по улицам, укутав в объятиях здания и аллеи, проулки и дорожки, бордюры и стёкла витрин. Несмелый ветерок прогуливается неслышной поступью, ворочая нечастые обрывки газет и сотлевшие окурки. Обитатели города расфасованы по кабинкам кирпичных строений, и сладко спят перед новым днём, который дозволит вновь им насладиться.

Освещение фонарей, мягкое и ненавязчивое, душит своим наличием холодное сияние строгих звёзд, подсматривающих за привычным укладом далёких от них существ.

Идиллия урбанизма.

Мечтание, которое рушится от душераздирающих воплей, раздавшихся в тиши. Таких мощных и отчаянных, что кровь холодеет в жилах. Но не таких обезоруживающих, как следующий за ними влажный, будто утробный рык, что эхом проносится над городом, отражаясь от гладких стен и усиливаясь всё новыми источниками. Уже скоро он бурлит, как кипящая вода в котле.

По кирпичикам прыгают неясные тени. Лампочки искрятся и вопят накалом электричества. Тучи сгущаются так низко, что невысокие здания рвутся сквозь них.

Из окон жилых домов сочится кровь, как из глаз Божьей Матери.

Неописуемая вьюга ужаса и страха пронизывает бывшую спокойной ночь.

Вдруг всё стихает. Чтобы остался только Он.

Гротескная фиолетовая косатка, разукрашенная мелками и фломастерами, с висящими кишками из страшных рваных ран и вывернутой будто наизнанку головой, плывет под облаками и несёт на себе орды обезображенных людей со стекающей кожей.

Их нечестивые стенания в едином порыве сливаются в унисон, образуя лопающий сознания Звук.

Яркий свет слепит Китон через закрытые веки.

Ещё не до конца проснувшись, она чувствует, как жестоко кружится голова. Она решает, что не станет открывать глаза, что бы ни ждало её по эту сторону реальности.

Она ощущает, что одеяло, накрывающее её до самой шеи, мокрое, пропитанное её потом. Девушка точно знает, что смелой её не назовёшь. Кто-то из писателей говорил, что смелость – это всего лишь отсутствие фантазии. И Китон не может с этим не согласиться, с содроганием визуализируя снившийся ей кошмар.

Если его придумал её разум, то она – однозначно трусиха. Если это дело чужих рук – или щупалец – ей ещё страшнее.

В любом случае, девушка не хочет высвобождаться из-под солёного покрывала, лишний раз доказывая, что с её фантазией всё в чересчур полном порядке.

Скрипит дверь.

Человек? Жар? Ещё какая-то тварь?

Сон или пора бежать?

– Привет, Китон, – говорит мужской голос.

Не следуя собственному внутреннему совету, веки девушки сонно разлепляются. В комнате, где она лежит, очень светло и мутно. Попытавшись осмотреться, её глаза захлопываются от резкой боли в глазницах и височных ямках черепной коробки.

Полежав ещё секунд десять, девушка вновь освобождает очи от спасительной пелены.

Комната расплывается уже не так бессердечно.

– Прости. Это я виноват, что тебе сейчас очень дерьмово.

Во фразе гостя – или хозяина? – не слышится искренних переживаний и сочувствия, но нет и злобы. Только добродушная издевка, какая часто встречается в беседах старых друзей.

– Очень дерьмово? Это, поверь, комплимент.

Голос Китон мерещится ей чужим. Обработанный похмельем и громким караоке. Вот только она не помнит, чтобы накануне ей удалось выбраться в увеселительное заведение.

Зато она отлично помнит выстрел, который вонзил в её левую грудь маленькую капсулу с транквилизатором. Выстрел, который совершил мерзкий мужчинка, стоящий ныне в дверях светло-серого помещения с той же ухмылкой, с которой совершил сию негостеприимную дерзость.

Помимо него внутри стоят одноместная кровать из древесного композита и пластиковые стол со стулом. Словом, ничего тяжёлого. В правом углу душевая кабина и унитаз. Всё расположено так, чтобы просматривалось от входа. На потолке семь люминесцентных ламп.

Достаточно бедно для секретного государственного объекта. Если только это не камера для...

– Я под арестом?

– Нет. Конечно, нет, – отвечает мужчина. Его тон вполне ясен и однозначен.

Китон находится в плену.

Просто ей не обязательно об этом думать.

– Где мои... Сихов и Нахум?

– Недалеко. С великаном мы уже пообщались. Павел ещё не проснулся. Вы оба, конечно, те ещё сони.

Глядя на наглую усмешку мужчины, у Китон сводит зубы от злости. Он похитил троих людей, обладающих уникальными опытом и знаниями, держит в застенках непонятно где, и смеет шутить над их уязвимым положением?

Да. Это точно друг Джозефа. Налицо одна порода.

– Что вам нужно?

– Можно на «ты», Китон.

– Я и так. «Вам» – я имею в виду гондонов, похитивших меня и моих друзей.

– Грубо. Хотя помня, с кем тебе пришлось общаться... Ну, по крайней мере, ты точно проснулась, – мужчина отталкивается плечом от дверного косяка, на который облокачивался, и проходит вглубь комнаты. – Кстати, зови меня Прохор.

Прохор берёт стул и, крутанув на крепкой ножке, подгоняет его под себя так, чтобы плюхнуться на него, раздвинув ноги. Руки мужчина складывает на спинке стула, оказавшейся перед ним.

– Итак, ты хочешь знать, что нам нужно?

– Да.

– Что ж. Это легко. Нам нужно исследовать ваши организмы после взаимодействия с Луной и её вирусом. Выяснить, что в вас изменилось и насколько вы опасны, прежде чем отпустить.

– Отпустить? – спрашивает Китон с неудержимым смешком.

– Да брось, мы же не маньяки какие. Ты должна понять, что вы столкнулись с беспримерными событиями, повлекшими гибель миллионов и уничтожение Луны. Луны, Китон! – с этими словами Прохор разводит руки в жесте, олицетворяющем бессилие. – Что, если этот вирус безбилетником прибыл на Землю в одном из вас?

– Тогда нам всем хана. Без вариантов.

– Нахум ответил также. И сказал, что слово «хана» прозвучит от карлика. Смотрю, вы все общались тесно.

Прохор улыбается.

До Китон вдруг доходит, что, несмотря на модный внешний вид, попытка пожилого мужчины омолодиться – полный провал.

– Если это так опасно, то где твоя биохимзащита?

– Вас обследовали, пока вы были без сознания. Отклонений нет, поэтому я рискнул предположить, что вы всё же не заразны.

– Отличные новости. Когда отсюда ближайший автобус?

Китон откидывает противное одеяло, поздно испугавшись, что не знает, голая она или нет. Радостно выдыхает. На ней не её одежда, а такой же серый и безликий, как и стены вокруг, комбез. Но это лучше, чем ничего.

Попытавшись сесть, девушка жалеет о глупой затее, но не подаёт вида. Её намерения должны быть жёсткими, чтобы с ними считались. Особенно такие люди, как Прохор. Но, видимо, всё же отчаянное головокружение отражается на непослушном ей лице.

– Боюсь, не скоро, – отвечает Прохор.

– Но ты же...

– Я знаю, что я сказал. Но на обследовании мы не закончили. Вас ждёт серия тестов, гуманных экспериментов, а также череда разговоров и бесед с психотерапевтами. Вируса в вас может и не быть. А вот дури от безумия хватит с головой. Слышали про посттравматический синдром и спятивших солдат?

– Жуткая хрень.

– Так вот, вы побывали на самой страшной войне, когда-либо случавшейся с человечеством. И если даже ты в порядке, то вот за двухметрового громилу или сумасшедшего карлика я бы не ручался с такой уверенностью. Особенно памятуя об их прошлом.

– Их прошлое в прошлом.

– Ты так в этом уверена?

– Да.

Прохор оценивающим взглядом смотрит на Китон добрые полминуты.

– Молодая ты ещё, – говорит он, выдыхая. – Впрочем, после ознакомительных бесед никто не запретит вам видеться. Кроме того времени, когда один из вас понадобится нам.

Подмигнув лежащей, Прохор встаёт со стула и задвигает его на место. Мужчина успевает дойти до двери, когда его тормозит голос Китон:

– Что с Луной?

– Как я и сказал: она уничтожена.

– Паршиво.

– Знаю. Мы бы поймали её, изучили, но как такое ловить-то?

Прохор отворачивается к выходу и открывает его.

– Теперь мы можем только препарировать останки. В целях познания и подготовки к встрече с подобным в будущем.

На этих словах мужчина покидает каморку, оставляя Китон в недоумении: что значит «можем препарировать останки»?

* * *

Исследования сменяют друг друга одно за одним.

Бессмысленные вопросы, задания. Счёт дням потерялся уже очень давно. Если Прохор и не соврал им по поводу того, что их отпустят после тщательных проверок, то вот их тщательность он явно преуменьшил. Через двадцать сеансов с мозгоправами, или около того, Китон чётко осознала лишь одно: их не выпустят.

Она уже не переживает. Её губы треснутые.

Девушка в последнее время незаметно для себя часто их облизывала и закусывала. Такая же привычка была у Альварез. У женщины, искавшей сына в аду, и не знавшей, что в этом аду он встретился ей первым.

В один день она вспоминает её. В другой – думает об Артуре.

Как он, несмотря ни на что, оставался сдержанным. Как он сражался не только с врагами, но и терпел выходки и неприязнь собственных товарищей. И как он в итоге пожертвовал жизнью ради других. И не этим ли занимается теперь Китон?

Эти мысли нередко приводят её к единственному вопросу: изменило ли всё произошедшее её саму?

Она не знает.

Но ей очень хочется обнять своих родителей.

В такие дни она не может выкинуть из головы Джозефа, ведь он испытывал нечто подобное.

Мужчина так хотел горячий кофе, что это было похоже на ломку. Но это не она. Спустя столько лет о ломке не может быть и речи. Но вот тоска никуда не денется. Желание и отсутствие возможности его удовлетворить.

Смешно такое сравнивать, конечно, но тоска съедает Китон.

Единственной отрадой скучных будней стали обещанные встречи с такими же несчастными, как она сама. С её друзьями, прилетевшими из активного кошмара в пассивный, медленно убивающий серыми красками и безысходностью.

Такие дни очаровательны в своей простоте: выходные.

Как и каждый раз, Китон, Сихов и Нахум встречаются в «оазисе» – так они называют дворик, уютно расположившийся на открытом воздухе между душных бетонных коробок. Небольшое пространство насыщено маленькими зелёными кустами и парой-тройкой скамеек, на которых кроме них никогда никого нет.

Наверняка их подслушивают, но это в целом не омрачает их положения. Какой смысл переживать за лишние часы слежки, когда за ними смотрят на постоянной основе везде и всюду?

Они старались не говорить о событиях на Луне. Не потому, что боялись сболтнуть лишнего, нет – они и так рассказали всё без утайки. Просто они хотели хотя бы ненадолго создавать иллюзию, будто всё в порядке и встреча старых друзей состоится лишь по доброй традиции, а не от необходимости не думать о бесконечных тестах и одинаковых вопросах от учёных и психологов.

Но в этот раз Сихов, обычно отвечающий за русло всех бесед ввиду своей неугомонности, без прелюдий ошарашивает друзей:

– Как думаете, в Красную книгу добавят Луну? Ха-ха.

Китон и Нахум молчат, позволяя карлику продолжить. За последнюю неделю его дёргали чаще остальных, и это, кажется, надломило его, сказалось на настроении, обычно нерушимом.

– Чего молчите? Это ж не риторический вопрос. Я б добавил!

– Ты в порядке? – спрашивает Китон.

Лицо Сихова напрягается знакомым выражением, которое у него всегда бывает перед тем, как выдать уморительную вещь. На его вкус, разумеется.

Но этого не случается. Морщинистый лоб разглаживается, а глаза – впервые настолько уставшие – скользят от собеседников к их ботинкам.

– Я стал плохо спать, – говорит он осипшим голосом.

– Везёт. Я и не помню, когда спал хорошо.

– Я не об этом, бугай. Я всё чаще думаю о таком, что просто не даёт мне уснуть, – карлик озирается по сторонам, словно ища камеру или микрофон. Не найдя ничего, он добавляет: – Я им не говорил. Хочу, чтобы вы выслушали первыми.

– О, не бойся, малыш. Они не заставят себя ждать.

– Знаю. Но могу я худо-бедно представить, будто мы – нормальные люди?

– Это вряд ли, – говорит Китон, – но давайте попробуем.

Сихов издаёт смешок, но лик его не перестаёт быть похожим на грустную тряпичную куклу.

– Я никак не могу понять, почему вокруг Луны образовался такой слой защиты? Равномерный и однородный. Его же ничего не подтачивало, не облизывало ветрами или водой, как бывает с земными камнями. Знаете, как такое могло получиться?

Собеседники переглядываются, но не произносят ни слова.

– Правильно. Никак. Если только... Если только его не было там изначально!

– Что вы хотите сказать? – спрашивает Китон, физически чувствуя, как напряглись не только они с Нахумом, но и все специалисты, следящие за ними в наушниках через экраны синих мониторов.

– Я хочу сказать, что она не просыпалась. И вообще не спала.

Сихов обводит друзей подозрительно адекватными глазами.

– Луна была всего лишь яйцом. Яйцом, которое вылупилось на нашем веку. Её оставили здесь задолго до появления людей, когда система, согретая теплом и светом молодой звезды, была безжизненна и безобидна.

Ни Китон, ни Нахум не перебивают безумца. Их не удивляет, что только ему хватило дурости предположить подобное. По-хорошему говоря, никто кроме него во всём мире об этом бы и не подумал. По крайней мере, не сразу.

Впрочем, после пережитого, его теория может быть верной с той же вероятностью, с которой и неверной.

– И если это лишь яйцо, – заканчивает Сихов, – то какие создания придут за ним?

Эпилог

В 2039 году, через четыре года после их первого свидания и на вторую годовщину семейной жизни, когда они возвращались под утро с ночных посиделок на их любимой крыше, никто не знал, что этот день станет последним обычным днём, не полным тревог и отчаяний.

Это был четверг, рабочие будни. Купол Державина, успешно имитирующий обязанности Луны, вот уже пятьдесят семь лет работал без выходных.

А через сутки все источники информации – и профильные, и бытовые, – запестрели будоражащими учёные умы заголовками.

«С южного полушария пропадают десятки звёзд».

И это не было ложью.

Они исчезли, превратив целый сегмент ночного неба будто в чёрную дыру. И продолжали исчезать. Медленно. Каждую ночь.

Словно их что-то загораживало.

Что-то невероятно огромное.

Ленивое.

Грациозное.