Воровка

Дафна

Пресная, солоноватая, с периодически скрипящими на зубах не проваренными хлопьями.

Чертова овсяная каша уже стоит поперек горла.

Я зачерпываю последнюю ложку, но в рот ее так и не отправляю, со звоном бросив обратно в тарелку. Тянусь к компоту с залежавшимися сухофруктами в надежде получить хоть какую-то приятную сладость, но и здесь претерпеваю неудачу. Отвратительно.

Хочу несчастную Пепперони с дешевым сыром и таким же дешевым пойлом, которым меня часто угощает Майк, лишь бы просунуть свою руку мне между ног.

Хочу курить отвратительные сигареты в ночи под забором до тех пор, пока волосы и руки до омерзения не пропахнут дымом, а после засыпать, используя этот шлейф табачной гари в качестве снотворного.

Хочу почувствовать, что жива.

Хотя бы так.

Хотя бы немного...

Я настолько отчаялась в ожидании момента, когда смогу выбраться из этого душащего со всех сторон места, что решила коротать время в полном безрассудстве. Я и до этого не отличалась рассудительностью. Но кажется, она мне никогда и не пригодится. Ведь я заведомо испорченный, никчемный человек, на которого всегда будут смотреть только с жалостью и презрением. И я не знаю, что из этого хуже.

– Палмер, к тебе пришли. За территорию не выходить. Иди в холл.

Кто бы сомневался.

Я молча убираю поднос и покидаю затхлую столовую, не обращая внимания на обращенные ко мне взгляды. Не держась отшельницей, не держась близко к кому-то, я занимала пограничное положение, и все равно привлекала слишком много внимания.

Неспешно бреду по серым коридорам. Облупившаяся местами штукатурка, скрипучие доски под пластами потрепанного от времени линолеума, одинокие лампочки на оголенных проводах вместо люстр – фундамент этого треклятого детского дома держится буквально на копейках. Если я решусь сбежать, то окажу только большую услугу, сэкономив здешний ничтожный бюджет.

По пути с кем-то здороваюсь почти искренне приветливо, с кем-то не так. Здесь никому нет дела друг до друга.

Пока дело не доходит до чего-то запрещенного.

И вот, оказавшись в холле с небольшой гардеробной, проигнорировав очередной взгляд престарелого охранника-извращенца, я останавливаюсь у скамейки, на которой сидит единственный посетитель.

– Добрый день, – беспристрастно приветствую я незнакомую женщину с короткой темной стрижкой.

На вид ей не больше тридцати семи.

Она сразу отрывается от телефона и поднимает ко мне голову. На мгновение выражение ее лица приобретает изумление, что следом сменяется замешательством. А после женщина выходит из оцепенения и встает, растянув губы в поразительно приятной, но отчего-то печальной улыбке. Даже в выразительных голубых глазах ее блеснул намек на... Слезы?

– Привет, – голос у нее мелодичный – не тонкий и не звонкий. – Ты не хочешь прогуляться? На улице довольно солнечно.

– Кто вы?

– Тебе не сказали?

Я молчу в ожидании продолжения.

– Меган. Твоя тетя.

Во мне не дергается ни одна сердечная струна. Ни радости, ни удивления, лишь сплошное безразличие спустя столько лет при упоминании о родственниках или вообще о таком слове, как «семья».

– Ясно, – вздыхаю я. – Ну, давайте прогуляемся.

Погода действительно хороша. Ветра нет, солнце не припекает. Тихо. Безмятежно.

Но мне не хватает именно этого проклятого мятежа.

Чтобы солнце сожгло кожу. Чтобы ветер растрепал до состояния гнезда волосы. Чтобы тучи моментом затянули притягательную небесную лазурь и установили свои грозовые правила.

– Я не буду грузить тебя ненужной лирикой. Тебе оно ни к чему, – разрезает молчание спустя несколько пеших минут Меган, когда мы доходим до развалившегося фонтана в центре небольшого круглого сквера. – Скоро ты выйдешь из этого места и начнешь жить самостоятельно, поэтому...

Она достает из красивой бордовой сумки толстый конверт и без колебаний протягивает его мне. Я же впервые за долгое время начинаю переживать.

– Ничего не понимаю, – нервно усмехаюсь я. – Вы издеваетесь? Моя так называемая мамаша пытается через вас откупиться? Спустя хренову тучу времени?

– Моя сестра не знает о том, что я здесь, – резко отрезает Меган, закрыв глаза.

Замечаю, как она напрягается и как утяжеляется ее дыхание.

Неужто она ненавидит родную сестру?

– Допустим.

– Дафна, – женщина расслабляется и смягчается, после чего аккуратно вкладывает конверт мне в руку. – Это единственное, чем я могу помочь тебе. Мне стоило не малых трудов построить свою жизнь, что тебе тоже вскоре предстоит начать делать. Поэтому, хотя бы материально, но я немного поспособствую этому. Не отказывайся.

– Если хотите помочь, то почему не взяли меня под опеку?

– У меня нет для тебя ответа на этот вопрос.

Я с недоверием сжимаю хрустящую бумагу ладонью. Меган по-доброму усмехается и приглаживает мои непослушные кучерявые волосы с незнакомым мне трепетом.

Сердце бешено заходится, горло сдавливает.

– Правильно делаешь, что продолжаешь не доверять. Ты имеешь на это полное право после всего, через что тебе пришлось пройти. Ты имеешь право на все, чего хочешь. Очень надеюсь, что ты сможешь взять от жизни все и неважно, какими способами, – подобно гипнозу нашептывает женщина. – А еще ты невероятная красавица. Я, если честно, приятно удивилась этому, когда ты только подошла ко мне.

– Моя внешность – единственное, чем я все еще горжусь, чего не скажешь о происхождении.

– Тебя можно понять, – кивает она. – Но, пожалуйста, будь осторожна. Не позволь красоте погубить тебя больше, чем это уже есть.

Меган говорила. Что-то рассказывала. О матери, о том, почему так получилось. А я глотала у нее на плече соленые слезы, стараясь не всхлипывать слишком громко и не трястись слишком сильно. Плакала я... Нет, не из-за матери.

Когда моя – боже, как это дико звучит – незваная тетя уехала, не оставив никаких контактов, я осталась сидеть на скамейке у фонтана. Я сминала дрожащими руками конверт и шмыгала носом от представления, в какое еще большее дерьмо могла превратиться моя жизнь без денег, без родителей, безо всякой поддержки. Что же я натворила в прошлой жизни, за что оказалась предначертана такая расплата?

Я сидела в сквере до тех пор, пока не начало смеркаться. Сидела, думала и боялась, что никогда не смогу выкарабкаться из этой грязи.

После я сбежала.

В общем-то, с этого все и началось. С небольшой пачки банкнот и с напоминания о том, что у меня есть главное оружие женщины – красота. Но также по-прежнему имеется неизбежная, структурная уязвимость.

Банальные человеческие чувства.