Глава 2
Солнечная ладья застыла на небе – Великий Ра наблюдал за своими детьми, пока те медленно блуждали по горячему песку Хемену. Нагретый воздух, обжигающий обнаженную кожу, смешивал в себе песок и раскрытый аромат корицы и аниса на рынке неподалеку от храма Тота. Белый лен струился по моей груди и ногам, позволяя ветру касаться моей загорелой кожи, блестящей на солнце также, как и золотой пояс у меня на талии. Местные жители тихо и громко переговаривались между собой – мужчина, скрывшись под небольшим, но порванным навесом, обсуждал с продавцом деревянных и глиняных статуэток богов недавнюю свадьбу своей дочери; женщина, ткущая на заказ новое изделие, жаловалась старикам, играющим в сенет, на пьющего мужа. По всему рынку бегали смеющиеся озорные дети: их оставленные на всей лысой голове пряди забавно ударялись об лбы, когда они играли.
— Чтоб Аммат съела его сердце, — недовольно прошипел мужчина рядом со мной, когда я оторвала свой взгляд от горожан и подняла голову, — этот осел опять поднял цены на масла. Скоро мне придется отдавать браслеты матери только за капли, — он раздраженно продемонстрировал мне небольшой объем, после чего убрал три бутылочки в сумку.
Я улыбнулась и продолжила наш путь по рынку дальше: — Ты уверен, что эти масла тебе помогают? — я подошла ближе к торговцу благовониями, который сидел на деревянном стуле и играл с кошкой, — В папирусах упоминали жир гиппопотама и змеи, — я наклонилась над мешками, полными различных ароматов, глазами выискивая нужные мне, — что такое? — спросила я, замечая шевеления с его стороны.
— Голова чешется, — смиренно ответил Сети, а я лишь поджала губы.
Последний год он страдал от кожный заболеваний и облысения, поэтому беспрекословно следовал советам лекарей, которые рекомендовали ему козье сало и касторовое масло. Сети, как все остальные, носил парик – несколько месяцев назад в храме Тота проводился большой праздник в честь дня рождения бога, в честь которого я подарила своему другу парик из натуральных волос и пчелиный воск, на который он прикреплял материал к голове; это было лучше, чем парик из овечьей шерсти, на который Сети постоянно жаловался из-за того, что в нем было жарко.
— Мирра и ладан, — я кивнула продавцу специй. Мужчина, взяв небольшие мешки в руки, принялся обертывать бруски благовоний.
Бритье было присуще не только жрецам — оно было символом, разделяющим мир священного и смертного. В обители Тота, где каждая стена дышала древними заветами, строго блюли ритуальную чистоту, ибо так гласили папирусы, написанные рукой самого бога мудрости. А истинное знание, высеченное в священных текстах, всегда было выше человеческих слабостей.
Жрецы — и мой отец среди них — совершили неслыханное нарушение канонов, позволив мне, девушке, чьи волосы не поддавались даже острию металла, переступить порог храма и остаться на служение. Они пошли против вековых устоев, но даже их милосердие имело границы: мне дозволили сохранить волосы на голове, как знак особой милости, но все остальное тело должно было стать гладким, как полированный алебастр. И так же, как все служители культа, я склонилась перед божественной волей — с бритвой в дрожащих пальцах и жгучим стыдом на щеках. Каждое утро я проводила лезвием по своей коже, смывая вместе с волосками последние следы мирской жизни. Холод металла напоминал: теперь я принадлежу не себе, а безмолвным богам, чьи глаза следят за каждым моим движением.
— Один дебен*, жрица, — ответил продавец, — сама отдашь или на храм записать? — кошка запрыгнула на стол с благовониями и вальяжно прошла мимо ароматных брусков и шариков, трав. Я опустила руку в свою сумку и наощупь нашла в ней бедный браслет, после чего протянула мужчине. Он хлопнул и потер ладони друг об друга, а затем взял маленькую гирю и стал взвешивать украшение.
В Египте волосы были не просто украшением — они были знаком судьбы. Обычные жители брили головы наголо, чтобы парики из крученого льна и черного бисера ложились идеально, как вторая кожа. Я не помню лица, увенчанного собственными волосами — только бесконечные парики, сменяющиеся в зависимости от чина и праздника. Но под этими искусственными локонами часто скрывалось куда более жестокое зрелище: воспаленная кожа, язвы от плохой бритвы, а то и вовсе проплешины, как у Сети, чей череп блестел, как потрескавшийся от жары глиняный кувшин.
Богачи могли позволить себе парики с ароматическими маслами, бедняки — лишь потрепанные тряпичные лоскуты, пропитанные потом. А те, у кого не было и этого, покрывали голову глиной, смешанной с охрой, чтобы хоть как-то скрыть позор. Ведь в нашей земле лысина была клеймом — либо крайней нищеты, либо божественного гнева.
— Держи жрица, — продавец протянул мне два мешка, — если что-то еще нужно, то поспеши. Сегодня в город прибыли меджаи и уже успели перевернуть здесь все, — его голос понизился до тревожного шёпота, пока я укладывала благовония в свою сумку, стараясь не повредить хрупкие смолы. Внезапно поднялся ветер — горячий, словно дыхание разгневанного бога, — и песок ударил мне в лицо, смешавшись с потом на обожжённой солнцем коже. Я зажмурилась, чувствуя, как мелкие песчинки скрипят на зубах. Когда я снова открыла глаза, то увидела, как торговец нервно озирается, а его пальцы судорожно сжимают край прилавка. Нахмурившись, я окинула взглядом рыночную площадь — и сердце моё сжалось. Лавки, ещё вчера ломившиеся от товаров, теперь зияли пустотой. Исчезли знакомые лица: старый Аменемхет, торговавший амулетами из фаянса, и Таусерт, чьи финики славились на весь округ. Только оборванные тенты хлопали на ветру, как крылья испуганной птицы и я невольно потянулась к амулету Тота у своего пояса.
— Здесь все шепчутся, что скоро прибудет фараон, — к прилавку с благовониями наклонился другой продавец, получивший в качестве оплаты только что две медных браслета, — если это правда, то меджаи нам жизни не дадут, — раздраженно добавил он, качая головой.
— Вот-вот, они к каждому подходили и задавали эти глупые вопросы, мол, что продаешь, где берешь товар, — возмущение мужчины выходило за рамки его собственного тела, судя по тому, как усердно он стучал пальцами по деревянному столу, что даже кошка жалобно мяукнула и убежала, — а я думаю – вам то какое дело? Я спокойно продаю свой товар, меня знаю местные, все законно. Нет, как только приезжает начальство, так надо все переполошить. Нет, при Рамсесе Великом не было такой неразберихи.
— Я пока с этими недоумками разговаривал потерял двух клиентов, — поддержал его другой мужчина, — они же пока поймут сами что им от меня надо куча времени уйдет, их, вон, обучили лук со стрелами держать, так они ничего больше не умеют, а нам что остается? Сам фараон что ли торговать будет мою жену с детьми обеспечивать? Он то своего дворца не покидает, — он отошел от своего прилавка и подошел ближе к нам, — там только один адекватный из них был, я с ним и разговаривал – объяснил ему, что мы также работаем как и они и что мы их работе не мешаем, а они нашей – да.
— Тот высокий? Да-да, я видел его, — кивнул продавец, — но он выглядел как иноземец. Не встречал таких раньше, может юродивый, — удивленно добавил он.
Обсуждение фараона в негативном свете не было моей привычкой, потому что для меня он был и остается наместником Ра среди смертных, но и вступать в полемику с простыми торговцами я не имела желания; они, как и все здесь, сосредоточили свое внимание на бытовых ценностях, им не были ведомы боги – я знала таких людей, их вера ограничивалась домашним алтарем и скудными подношениями в некоторые из праздников Нила. Я подняла глаза на Сети – казалось, что этот диалог не нравился ему также, как и мне, поэтому неловко переглянувшись мы медленным шагом направились назад, ступая по горячему песку. Мужчины, слишком увлеченные обсуждением глупости военных, так и не заметили нашего отсутствия.
Мои сандали ступили на прохладный песок под навесом, скрываясь от напряженного взгляда Ра. День близился к концу и все, на что падал солнечный свет, моментально озарялось золото-алыми красками заката. Я прикрыла глаза, наполняя свои легкие теплым и слегка острым воздухом; ветер ласково коснулся моих темных завитков волос у лица, от чего я повернула голову ему навстречу, чувствуя, как уголки губ еле заметно поднимаются вверх. От Нила веяло свежестью и свободной, будто тихие воды дразнили меня своей близостью и непокорностью, что были мне чужды. После благовоний я смогла обменять медь на специи, которые добавляла в пиво, а также, когда Сети уже покинул меня, я решилась подойти к прилавку с амулетами и статуэтками богов – я не хотела ничего покупать, но при одной взгляде на скарабея, выбитом на медном круге, я не нашла в себе сил отступить. Ветер подул вновь, принося с собой запах мирта и лимона.
Открыв глаза, я вытянула правую руку вбок, а ноги подтянула ближе к тазу, удобнее усаживаясь на берегу. Перебирая между пальцами амулет, блики золотого света от которого падали на мою бронзовую кожу, я невольно вернулась к воспоминаниям о прошлой ночи – к посланнику Себека и темных водах Нила. Я отказывалась верить в то, что опасения моего отца были верны и с исчезновением солнечной ладьи, великий источник жизни падает под властью злых духов, ведь увиденное мною могло означать голос богов, который я уже слышала однажды. Шрамы на лице опалились жаром, в горле стало сухо, а скарабей меж пальцев словно разозлился из-за клетки, в которой я его держала. Тяжело выдохнув, я отложила амулет в сторону и упала спиной на теплую землю.
Уходящий в объятия Нут Ра оставлял за собой широкие следы огненной охры пустыни. Сердце билось быстро, не зная покоя и умиротворения, но живой, дышащий песок под спиной, проникающий через одежду к моей коже, впитывал всю тревогу – я не могла разгадать таинство божественного послания, не знала о чем шепчут мне черные воды Нила. Почувствовав небольшое движение у своих бедер, я приподнялась на локтях, но ничего, кроме медного скарабея не увидела. Но едва я опустила голову назад, как краем глаза уловила дрожь в воздухе — легкую, почти незримую, будто крылья испуганной птицы, мелькнувшей над водой. Песок вокруг амулета слегка сдвинулся, образуя мелкие, едва заметные бороздки, словно невидимые пальцы провели по нему, оставляя тайные знаки. Я замерла, чувствуя, как холодная полоса мурашек пробежала по спине, несмотря на палящий зной. Скарабей лежал неподвижно, но теперь его медная спина казалась темнее, почти черной, будто впитавшей в себя тень от приближающейся ночи.
Одинокая лодка с надутым как живот только что поевшего Ау парусом медленно проплыла впереди, когда сзади послышались поспешные шаги, словно некто не успевал перебирать ногами, так быстро он приближался; стрекочущий звук насекомых прекратился, от неожиданности птицы, сидевшие над деревом, с шумом крыльев и недовольным звучанием улетели.
— Биби, — хриплым голосом проговорила девушка. Пытаясь выровнять дыхание, она положила одну ладонь на шею, а вторую на грудную клетку, пока я изучала ее недоуменным взглядом, — там, — она вытянула руку и показала пальцем за спину, словно вот-вот сорвется на рыдания. Молодая жрица была сильно напугана, а я, вознося свои мысли и сердце к Тоту, встала и сделала шаг в ее сторону, — прошу, пойдем со мной, — я быстро скинула амулет в сумку и закинула ее на плечо, — нельзя, чтобы кто-то узнал, — второпях она схватила меня за запястье прежде чем я успела кивнуть и быстрым шагом мы направились в сторону храмового комплекса.
Я не поспевала за девушкой, она двигалась со скоростью слез Нут, обрушавших на землю в редкие те дни, когда Ра был недоволен нами и затмевал все серостью наверху. Воздух стал выбиваться из легких задолго до того, как жрица остановилась, чтобы оглядеться: вопреки моим ожиданием, увидев стену храмового комплекса, она свернула в другую сторону, избегая взглядов даже тех, кто просто прибирал подношения, звонко стуча камнями и подносами. Горячий песок, не успевший остыть после жаркого дня, в течение которого капли пота стекали по моей загорелой кожей под льняной тканью, обжигал голые стопы. Запястье, за которое держала меня жрица, уже начало болеть, но увидев несколько девушек у финикового дерева, я незаметно выдохнула, понимая, что мы приближаемся.
— Небибит, — одна из них склонила голову – она училась на писаря в храме, также как и я, но никогда не вела службу.
— Что происходит? — тяжело поднимая и опуская грудную клетку, я перевела глаза с испуганных лиц жриц на густую лиственность вокруг деревьев, где мы стояли.
Внизу послышалось сильное кряхтение и девушки сильно вздрогнули – я подумала, что боги вновь послали мне своих слуг, но когда звук повторился, я поняла, что на Себека это не было похоже, также как и на того, с кем я избегала встречи. Внутри меня густым и вязким с ярким финиковым запахом и кислым ячменным вкусом напоминающим пиво, разлился страх, заставляющий конечности соединиться с песком и словно еще одно дерево прирасти к земле. Мои пальцы задрожали, а ветер усилился, позволяя бусинам слегка зазвенеть, словно музыка систра – напряженная, будоражащая и предзнаменовывающая что-то непоправимое. Сердце в груди билось настойчиво и глухо, в горле пересохло, и я не могла проглотить скопившуюся слюну. Воздух, еще недавно наполненный теплом и благоуханием пустыни и масел, теперь казался спертым и тяжелым, осевшим песком внутри моего носа и рта.
В следующих раз издаваемый из кустов звук был громче и протяжнее – я не слышала такого животного раньше. Одна из жриц, набравшись смелости, сделала шаг в сторону и приподняла ветви с листьями вверх, чтобы я смогла пройти вперед; я не могла угадать, что скрывалось за ними, но чувствовала напряженные взгляды, застывающие на моем теле. Оставив сумку у своих ног, я сделала несколько шагов вперед; отведя длинные ветви в стороны, я наклонилась, чтобы лучи Ра цвета охры попали на зеленые листья и осветили неожиданного гостя. Как только мой глаз коснулся самого основания финикового дерева и тонкую ткань возле него, я резко сделала шаг назад, отпуская ветви и рвано выдыхая.
— Это ребенок, — прошептала я, тревожно оглядывая девушек, которые стояли, охваченные неподдельным страхом: жрицы озирались по сторонам, обнимали себя, как будто пытаясь защититься от незримой угрозы. Их глаза, обычно такие ясные и уверенные, теперь метались в поисках спасения, отражая отблески заката. Воздух был густым от запаха ладана и страха, а тени на стенах храма извивались, будто живые существа, готовые вот-вот сорваться с каменных плит и наброситься на нас.
— Что нам делать? — прошептала девушка, — Меджаи фараона уже прибыли, — ее голос почти что срывался на плач, — Верховный жрец не позволит нам оставить ребенка.
— Посмотрите на него, — кивнула другая в сторону кустов, — он же больной. Весь в пятнах, будто его от животного понесли, — жрица была настроена более радикально, — отдадим его водам Нила, а так может сам помрет.
— Замолчите, — сохраняя тихий голос, но строго ответила третья девушка, — его нужно спрятать.
— Спрятать? Куда? — возмутилась вторая, — меджаи обыщут каждый угол храма!
Пока жрицы продолжали спросить, я вновь вернулась к кустам, где лежал младенец. Аккуратно наклонившись, я прижала его к груди, мягко держа, и встала – его кожа и правда была покрыта пятнами, но они не выглядели болезненно, они больше напоминали окрас пантеры, хотя с животным сходств не имел. Ребенок не плакал – своими маленькими черным глазами он смотрел на меня, изучая. Немного приоткрыв ткань, я поняла, что это была девочка – совершенно одиноко оставленная у крепкого основания дерева под небом цвета закатного Нила. Мягкое тепло ласкало ее тело – пятна, напоминающие благосклонное касание богов, не были воспалены и не шелушились, эти хаотичные узоры были здоровой кожей, только отличались от основного оттенка кожи, чуть темнее и с лёгким золотистым отливом при определённом угле взгляда Ра.
Ее дыхание было ровным и спокойным, грудная клетка поднималась и опускалась без усилий. Она не ёрзала, не пыталась вырваться, хотя мои руки дрожали. Ее пальцы, крошечные и уже сформированные, слегка сжали край моего одеяния, но не цепко, а скорее из любопытства. Я провела ладонью по ее голове, покрытой тонким, почти невесомым пушком. Волосы были цвета сурьмы. Жрицы за спиной всё ещё переговаривались, их голоса то повышались, то стихали, но я уже не различала слов. Всё моё внимание было приковано к ребёнку. Она не морщился от света, не отворачивался, хотя закатное солнце горело ярко. Ее взгляд был на удивление осознанным для младенца — он не блуждал бесцельно, а фокусировался на моём лице, будто пытался запомнить. Я прижала ее чуть крепче, ощущая тепло ее тела сквозь ткань. Она не была ни горячей, ни холодной — температура казалась идеальной, как у здорового, крепкого ребёнка. И всё же что-то в ней было не так.
— Я спрячу ее, — негромко сказала я, не имея в себе сил оторвать свой взгляд от девочки. Она была так притягательна, будто безмолвно повествовала мне запрещенную историю, которую понимало мое Ка*.
Я сообщила жрицам о том, что знаю одно место – обычно, я проводила там время, когда изматывалась в храме и не желала видеть кого-либо, там же со мной был Ау. Это была старая пристройка семьи Сети, располагавшаяся достаточно далеко от их нынешнего жилища; по прошествии многих разливов Нила, уцелевшей осталась лишь одна комната с ветхими шкафами и столом, остальная же часть осталась без крыши и поросла растениями, напоминая, что боги возвращают природе то, что люди у нее отобрали; должно быть это единственный раз, когда я благодарна матери Сети за то, что она так привязана к напоминаниям ее прошлого. Я находила в этом месте спокойствие, которое настигало меня и в храме, но здесь оно было иное; служение Тоту было моим предназначением и будущим, и упокоение, которое я находила в нем было вынужденное; карая себя за эти мысли, я все равно сбегала – к Нилу, к Сети, в поросший зарослями полуразрушенный дом, лишь бы иметь возможность сделать глубокий вдох, неограниченный ничем.
Скрываясь за широкими листьями кустов, я избегала взглядов прохожих – к ночи тени становились длиннее и наступал переход из света во тьму. Людей становилось меньше, но, вознося свои мысли к Тоту, я старалась добраться до дома незамеченной. Девочка не плакала, когда я опускала на нее глаза, она, казалось, совсем спала, совершенно не обеспокоенная происходящим вокруг. Мое тайное место, о котором я так и не сообщила жрицам, было неподалеку, но большую часть своего пути я провела в укрытиях и добралась до него, когда Ра уже скрылся на горизонте. Ветра не было, но я не могла оставить ребенка здесь, обернутого тонкой тканью – в моей голове заведовал Сет, отравляя хаосом моим мысли, которые как раненные животные пытались вырваться из моего тела. В углу между стеной и шкафом была старая плетенная корзина, забитая разнообразными предметами. Опустившись на одно колено перед ней, я одной рукой моментально опустошила ее, а после встала и поставила на стол. Временно положив ребенка рядом с корзиной, я выбежала на улицу и, найдя большие листы растений, оторвала их.
Я надеялась, что слой из тростника и других трав, собранных мною, смягчит сон ребенку в корзине. Уперевшись ладонями в стол рядом с девочкой, которая медленно закрывала и открывала глаза, готовясь ко сну, я старалась тихо дышать, чтобы не потревожить ее.
— Что же мне с тобой делать? — прошептала я, приблизившись к ней.
Она размеренно дышала своим маленьким носом, слегка морща его, напоминая мне маленького Ау. Я осторожно провела пальцем по ее голове, ощущая подушечкой едва уловимую пушистость младенческого пушка. Ее веки медленно опускались, ресницы дрожали, словно крылья стрекозы на закате. Вдыхая ее теплый, сладковатый запах, я заметила, как ее крохотные кулачки непроизвольно сжимаются и разжимаются в ритме засыпания. Корзина, теперь выстланная свежими листьями, казалась слишком большой для этого хрупкого создания. Я аккуратно подложила под ее голову свернутый край ткани, который я оторвала от низа своего платья, чтобы жесткие прутья не давили на нежную кожу. Ребенок вздохнул глубже, и на ее губах промелькнуло что-то вроде улыбки — неосознанной, рефлекторной, но от этого не менее трогательной. Я присела на корточки рядом со столом, положив подбородок на сложенные руки, и просто смотрела. Ее грудная клетка поднималась и опускалась, а пятна на коже, теперь при тусклом свете, казались не узорами, а скорее тенями — будто кто-то невидимый осторожно касался ее во сне.
В комнате стояла кромешная тишина и даже храмовый систр, унесенный ветром, не достигал моих ушей в этом скромном укрытии. Я не могла отвести свои глаз от спящей девочки, чье дыхание и крохотные движения влекли меня – мысль о том, что мне придется оставить ее, чтобы вернуться в храм хотя бы ненадолго чувствовалась во мне острым и тяжелым камнем, будто это было противоестественно, неправильно. Поднявшись, я подошла к шкафу и приоткрыла его дверцы: полка была неустойчивая, но под ней было достаточно предметов, которые удерживали ее на весу. Я знала, что оставлять ее в шкафу было бы жестоко, но если кто-то случайно зайдет в дом и увидит на столе ребенка, то это может закончится еще хуже – будь то человек или животное. Успокоив себя, что это ненадолго, я осторожно подняла корзину и поставила в укромное место – дверь я не закрыла полностью, оставила щель, чтобы Шу позаботился о девочке в мое отсутствие.
— Пусть Нут укроет тебя своими звездами, — погладив ее взглядом по щеке, сказала я.