Глава 6
Городская площадь Хемену была заполнена людьми, обсуждающих предстоящую театральную постановку, повествующую о битве между Гором и Сетом. Я смогла затеряться в толпе, присев на землю за спинами множества зрителей, в ожидании Сети. Мои согнутые колени были прижаты к бедрам, вес тела был на правой руке, а упавшие назад волосы открывали шею для дуновений ветра. Все мое нутро все еще содрогалось как бы я не старалась отвести мысли о произошедшем, они все равно настигали меня, только вместо дрожи, что сковывала мои конечности, мое зрение начинало туманиться. Голова так и норовила упасть к моим пальцам, но я сдерживала ее на напряженных плечах из последних сил. Это головокружение было схожим с тем, когда меджай ударил меня в коридоре. В горле пересохло, а слюны во рту были металлически кислыми.
Страх отпечатался на моем лице в виде глубоких линий на лбу и между бровями, сжатыми губами, постоянно постукивающим пальцам по прохладному песку, блестящему от огня факелов. Жрецы готовились к выступлению, повторяя текст и внося правки прямо перед началом сцены, но я не обращала на них внимания – я смотрела вниз широко раскрытыми глазами, не моргая. Я физически ощущала близость льва, все еще чувствовала как шрам на щеке впитывал запах его хищной пасти, как мокреет моя кожа от его носа. Страх колотился во мне, словно в клетке.
— Удалось забрать последний, — я не сразу различила радостный голос Сети, но ощутила тяжесть на песке, когда он упал рядом со мной, а перед глазами появился керамический кувшин.
Финик, попавший в мое тело во время встречи с Сатефом, было последнее, что я съела за сегодняшний день, а пить хотелось так сильно, что я моментально осушила стакан хека. Сети поднял на меня удивленный взгляд, но не стал комментировать, а лишь заполнил его напитком вновь, заметив, как дрожь в пальцах немного унялась. Аккуратными движениями девушки рядом с центром городской площади стали защипывать тонкие струны арфы и выдыхать воздух во флейту.
— Она точно никому не расскажет? — спросила я Сети, поворачивая на него свой взгляд. Мои брови были нахмурены и подняты вверх, что даже я осознавала свое беспокойство.
— Она не скажет, потому что я и так ей соврал, — сказал парень, почесывая кожу рядом со своим париком, — эта женщина моя давняя знакомая, она ткачиха. Я старался над тем, чтобы придумать всю историю, поэтому должен отметить, что это далось мне непросто, — он поднял указательный палец вверх, поучая, — значит слушай: мой друг, отец-одиночка, чья жена умерла при родах, должен срочно покинуть Хемену для службы фараону, а дочь оставить некому, — Сети сделал большой глоток хека, явно радуясь самим собой.
Мое удивление сменилось мягкой улыбкой – наконец тревога отступила и плечи мои расслабились.
— Спасибо тебе, — сказала я, ощущая внутренний прилив тепла и нежности в сторону друга, — правда, — мои глаза встретились с его слегка прищуренными карими. Он пытался скрыть от меня свой взгляд, но я наклонила голову вбок, не разрывая зрительного контакта, — ты уже много для меня сделал и продолжаешь это делать, — кивнула я.
— Ты никогда ничего не просила у меня, — его голос стал глуше, слова растворились в шуме толпы, предназначенные только для моих ушей. Пальцы непроизвольно сжали край моего платья, белые костяшки выступили под кожей. — Мы росли вместе — хоть и не по крови, но ты моя сестра, Биби. —
Горячая волна прокатилась по спине, подступила к горлу, но я не опустила взгляд, встретив его темные глаза — глубокие, как воды Нила в сезон разлива.
— Это лишь малая часть того, на что я готов пойти ради тебя. — Тишина упала между нами тяжелым покрывалом, перекрывая даже громкие возгласы актеров, изображавших битву Гора с Сетом. Его признание висело в воздухе — слишком откровенное для моего сердца, воспитанного в одиночестве, словно ледяная оболочка треснула, моя грудная клетка зажглась. — Но это не тот разговор, который я хотел бы вести на спектакле про Гора. — Внезапная улыбка осветила его лицо, резко сменив настроение. Он повернул голову, и я последовала за его взглядом. — К тому же у нас гости.
Слева, пробиваясь сквозь толпу, шли трое меджаев — их позолоченные доспехи сверкали под солнцем, а лица оставались каменными. Народ расступался перед ними, как тростник перед лодкой фараона.
— Великий Тот, подари нам мудрости, чтобы стерпеть это. — Я быстро смахнула предательскую слезу, чувствуя, как гнев сжимает горло. — Меджаи совсем обезумели от власти, дарованной им фараоном.
Среди этих надменных скал, статуй жестокости и кровопролития, поступью животного, напавшего на меня сегодня, двигался тот, чье острие хопеша блестело от танца факелов. Я смотрела на него украдкой, не позволяя себе эти взгляды, которые хоть и ласкали нутро, но вызывали покалывания стыда. Он и его войны остановились на краю площади, распространяя свое влияние на всех зрителей спектакля – те, кто сидел вставали, а те, кто стоял садились, в попытках скрыться. Мужчину таких размеров я никогда не видела, одна его рука могла снести голову тому, кто решится дерзить.
Он был слишком спокоен для площади, слишком молчалив — но это молчание весило больше, чем крики. На нем была туника цвета индиго, ткань ложилась на его плечи, как вода на гладкий камень, и золотая отделка только подчеркивала строгость фигуры, а не украшала. Перекинутая через плечо светлая накидка могла бы принадлежать жрецу, но он носил её с небрежной грацией охотника. Из-за пояса выступала рукоять — вычурная, сверкающая.
Я сделала еще один глоток хека, отвлекая мысли от меджая и концентрируясь на спектакле. Повествование началось со смерти Осириса, которого изобразил пожилой жрец из храма, означающую борьбу за право престолонаследия.
— Гор вырос сильным, храбрым юношей, могущественным богом, — громко говорил один из жрецов. Его поучающий голос доносился до каждого, кто находился на городской площади, — Часто любил он расспрашивать мать об отце, о его жизни и смерти. И вот наступило время исполнить Гору свой сыновний долг — отомстить за отца, — я шумно выдохнула, вслушиваясь в нарочито театральную речь. Мое сердце стало биться медленнее, а головная боль затупилась – на смену ей пришло мягко покачивающиеся состояние, которое часто бывало, если перебрать с хеком, — Никто не был страшен молодому сильному богу, и он отправился искать своего противника, убийцу отца — коварного Сета.
— Жаль, что новые легенды не появляются, — сказал Сети, делая новый глоток, — смотрим одно и то же, — в ответ я промычала что-то между согласием и нежеланием открывать рот.
— Поднялся Гор вверх по Нилу, дошел до Сиута, и там нашел он Сета. Встретились противники, и начался между ними жестокий бой. Десять дней шла борьба между дядей и племянником, не могли они одолеть друг друга, — два жреца подняли сломанные хопеши и клинки, которые в реальной жизни было бы невозможно использовать. Движения их были монотонными, а мои глаза мягко поскользили в сторону тех, кто умел обращаться с оружием – меджаи что-то тихо обсуждали, поднимая взгляд на мужчин в костюмах и посмеивались, — Исида позвала Тота и с его помощью залечила Гору раны его, и он снова стал видеть, как прежде. Взял Гор свой вырванный глаз, чтобы отдать его отцу, — жрец в маске ибиса стал накладывать на молодого парня лоскуты белой ткани, воссоздавая процесс врачевания.
— Говорят, что золотой эпохой Египта был период, когда по нашим землям ходили боги, а у власти стоял Осирис, — прошептала я Сети, — но по-моему кроме бедности и чумы там ничего не было, — призналась я.
— Жрица не верит в историю, которой ее обучали? Какой вздор! — усмехнулся друг.
— Великий Тот не желает, чтобы в его храмах его слову подчинялись беспрекословно, — ответила я, — он одаряет нас мудростью и знанием, позволяющим делать собственные выводы и принимать собственные решения. В руках совестливого человека такая разумность может стать болезнью.
Не смирившись с тем, что восставший Осирис отдал трон сыну, Сет созвал богов на суд, чтобы те приняли решение о наследии. Один из зрителей, увлекшись хеком также, как и мы, громко выкрикнул что-то нелестное в сторону бога хаоса, на что некоторые шикнули, а кто-то рассмеялся – среди них была и я.
— Вот схвачу я свою тяжелую палицу и буду убивать каждый день по одному богу. Власть — это удел сильных! Чем сильнее царь, тем могущественней страна, — воскликнул Сет, поднимая руки к небу.
— Нет! — возразил бог мудрости Тот, — Часто сила служит беззаконию. Перед судом прав не тот, кто сильней, а тот, на чьей стороне справедливость.
Тогда решили боги устроить состязание между Гором и Сетом. Я задумалась о устах жреца, читавшего слова Тота из папируса наизусть – это напомнило мне о разговоре с отцом, когда тот сообщил мне о приезде фараона в Хемену. Власть, справедливость и мудрость – эти слова вызывали у меня образ достойного фараона, в очертаниях схожим с Гором, однако внутри бушевал протест. Я выросла в храме, где политика хоть и переплеталась с религией, но это никогда не выходило за муниципальный уровень – в Доме жизни нам говорили, что однажды влияние верховного жреца было настолько всеобъемлющим, что он принимал решения, дозволенные только для наместника бога на земле. Ничего подобного при моем отце не было – я знала немного о Рамсесе Сапта, последнем фараоне своей династии; он часто жертвовал земли в пользу храма (Верховный жрец не был этому доволен, поскольку считал, что — мудрость и знания невозможно приобрести, отдавая свой избыток – отдавая ненужное, человек его только приумножает. Истина берется из недостатка), его внутреннюю и внешнюю политику критиковали. Я не интересовалась этим, и наступающая война меня мало волновала – на моей памяти не было периода, когда походы останавливались, а население жило мирно.
Окунувшись в собственные размышления я пропустила сцену, когда Исида обманом выманила у Сета признание в греховности содеянных им поступков. Не выдержав, бог хаоса потребовал у Гора обратиться в двух гиппопотамов и нырнуть в в глубину Великой Зелени на три месяца.
— Вот я привела к тебе Гора. Сет ослепил его, но я вернула ему зрение! — воскликнула Хатхор, которую играла одна из жриц, нашедших ребенка. Именно она, согласно древним писаниям, влила свежее молоко газели в ослепленные глаза соколиного бога, а глазницы, что его противник вырвал и закопал в землю, проросли и стали лотосами.
Боги увидели, как победил Гор в следующем испытании, выдав свою деревянную лодку обмазанную гипсом за каменную, когда судно его соперника потонула едва заскользил по воде. Так сокол одержал окончательную победу в споре и получил трон отца своего Осириса. Я ждала окончания представления, замечая, как некоторые люди уже стали покидать городскую площадь – ночь уже вовсю заявила свои права над Хемену. Я подняла последний бокал с хеком к губам и замерла как только кисловато-сладкая жидкость коснулась моего языка.
— Говорят, что с уходом Гора на небо кончился золотой век! — голос жреца гремел на городской площади, заставляя дрожать факелы, — Но наш божественный владыка Рамсес Сапта, живое воплощение соколиного бога, своими деяниями доказывает, что золотой век лишь начался под его мудрым правлением!
Я оглянулась на остальных, не веря своим ушам – все слушали, словно завороженные. Они внимали слова жреца, не ведая как сильно он порочит веру. Восхваление земных жителей наравне с божествами, которые дали нам свет над головами и воду под ногами, было отвратительно.
— Взгляните вокруг! Разве не расцветает Египет, как лотос на водах Нила? Разве не текут реки золота в наши закрома? Разве не склоняют головы враги перед мощью его армий? — жрец простер руки к небу, где сияли звезды Нут. — Фараон-строитель! Фараон-воитель! Фараон-мудрец! Он возводит храмы, где стопы богов касаются земли! Его колесницы пронесли славу Египта до самых краев земли! Его законы справедливы, как весы Маат!
Я невольно выпрямила спину, оглядываясь на Сети – его брови были нахмурены. Он анализировал слова, направленные на необразованную аудиторию и не мог отличить восхваление от лжи.
— Он – защитник вдов и сирот, покровитель земледельцев и ремесленников. Под его скипетром процветают искусства и науки. Его имя знают в самых отдаленных оазисах, его славу поют в самых скромных хижинах. Разве это не доказательство, что благоволение богов с нами?
Толпа взорвалась одобрительными возгласами, от чего я вздрогнула в страхе – мой слух был напряжен с момента нападения льва в ожидании нового. Даже жрецы, обычно сдержанные, кивали в такт его словам. Люди начали вставать, хлопая в ладони, пока эхо его слов раскатывалось по песку городской площади.
Я поджала губы, оставляя керамический сосуд с пивом рядом со своими коленями. Мое настроение заметно улучшилось, страх отошел на задний план, но я все же не могла поверить в сказанные жрецом слова – человек, посвятивший себя жизни богу, также как и меджаи, чьи глаза заполонила жажда власти, предпочитали материальные блага, поощрения за служение человеку. Я сглотнула, оборачиваясь в сторону воинов – они стояли на том же месте, только Сатефа среди них больше не было.
Сети вызвался проводить меня до дома, я не воспротивилась, однако по ночной пустыни, средь спящих домов и холодного ветра, где даже факелы не освящали путь, мы двигались в тишине. Моя голова была пуста, мысли наконец оставили меня в одиночестве, но услышанное на городской площади оставило тяжелый груз в моей грудной клетке. Эта речь, вставленная в конец повествования о состязании богов за справедливое наследие престола, была совершенно неуместной. Я не могла объяснить причину своего поникшего состояния: я не поддерживала и не противилась словам жреца, меня мало волновал текущий фараон, мои мысли о нем зиждились только на его связи с богами, но что-то внутри разочаровалось.
Я шла опустив голову вниз и скрестив руки на груди. Прохладный ветер раздувал мои кудрявые, но пушистые волосы и теребил платье, которое я сменила сразу после того, как отдала Сешат Сети, и вернулась домой. К тому времени отец уже был в храме, да и служанок почти не было, поэтому мне даже удалось прилечь и поспать. Я немного шаталась из-за большого количества хека на голодный желудок, поэтому во мне смешалась тошнота и желание поесть чего-нибудь мясного, пусть даже это будет сырая плоть.
— Ты как-то притихла после спектакля, — Сети мягко подтолкнул мою руку своим локтем, отвлекая, — не понравился?
— Концовка показалась мне странной, — честно призналась я. Силы уже давно покинули мое тело, я почти не отрывала сандали от песка, медленно шагая, — все эти хвалебные речи.
— Они были и будут всегда, — сказал друг. Он нес в руках пустой кувшин от хека, явно жалея, что напиток закончился, — фараоны воздвигали себе обелиски, посвященные их подвигам и победам, стены храмов расписывали о благодеяниях для народа. Они всегда считались живыми воплощениями Гора, сына Ра, от этого их власть неоспорима – при таких ресурсах я бы тоже на каждом уголке Египта писал о своем могуществе, — усмехнулся он.
Я замечала, как Сети почесывал свою голову, но к концу своей речи он вовсе снял парик. Он был выше меня, да и в ночи было сложно разглядеть те язвы, на которые жаловался друг, но некоторые очертания его кожи были гораздо темнее остальных – видимо они и болели. Я знала, что Сети стеснялся этой темы; он, как и все, любим показывать свою привилегированность над остальными через внешний вид, а волосы были одним из способов выразить богатство, скрыв за этим проблемы в его душе. Поджав губы, я вновь вернулась к изучению камней под ногами.
— Один фараон строит храм в свою честь, другой его сносит, — продолжил Сети, — это вечный круговорот. Смотри, Рамсес Сапта может не дожить до Хеб-Сед*, не знаю, конечно, кто его сменит, наследников же у него нет.
— Есть жена, — предложила я, но друг быстро отмахнулся от этой идеи.
— Не думаю я, что он позволил ей иметь столько же влияния, сколько было у Хатшепсут или Нефертити, да и то, — Сети явно хвастался полученными знаниями в Доме жизни, отчего я не сдержала усмешки, — они же не были фараонами. Одна была регентом сына и уподоблялась мужчинам, а вторая правила на правах жены, — его словах было много правды.
— Ты прав, — кивнула я, поникнув еще больше, — займет престол кто-нибудь другой и точно такие же речи мы будем слушать про него. — Я пнула камень под ногами, замечая как он скрывается в песках. — Проблема же не в том, что каждый из них хочет напомнить народу о своей связи с богом и следствиях, вытекающих из этого. Но такое яркое вмешательство в религиозные тексты грозит чем-то ужасным. Мы не можем вписывать имя человека наравне с богами. —
Сети нахмурился, его смуглые пальцы сжали рукоять кинжала на поясе. — Но он ведь и так наместник бога.
— Да, но... — Я вздохнула, откинув со лба непокорную прядь волос. — Разве эта божественность нуждается в подтверждении? Когда Нил разливается – разве мы требуем доказательств его мощи? Когда Ра восходит на небосклоне – разве сомневаемся в его силе? — Мои слова повисли в воздухе, ощущаясь тяжелым грузом на плечах нас обоих.
Он задумался, его обычно насмешливый взгляд стал серьезным. В этот момент где-то во дворе запел соловей, и его трель показалась мне странно печальной. Мы были одни на этой пустынной дороге, но такой разговор заставлял меня оборачиваться в поисках лишних ушей – слишко мопасно ощущались озвученные мною мысли, особенно, зная, что меджаи были неподалеку.
Я хотела продолжить этот диалог, но побоялась. Я из без того сказала слишком много, услышав это другой человек, меня бы сразу отдали в руки воинам, но в моей голове никак не могла соединиться вся информация – то, что я изучала в доме жизни и то, что говорили люди на улицах. Божественная частица находилась в каждом фараоне, но это сравнение себя с богом было излишне, дерзко и неуместно – фараон все еще человек. Боги подарили людям воду и воздух, жизни, но ушли с земель Египта, потому что не могли справиться со своими же детьми – их правление было убыточно, нерационально, потому что они смотрели на мир как боги, но жить в нем приходилось людям. Оставив наместника, который совмещал в себе и божественное, и человеческое, Гор нашел баланс, но совсем не учел, что душам их обоих был свойствен эгоизм и тщеславие.
До дома верховного жреца мы дошли в полной тишине, я была настолько занята своими мыслями, что не обращала внимание не на Сети, отвлекающегося на пустой кувшин в руках, ни на природу, которая сегодняшней ночью была особенно загадочна. Словно дополняя мой внутренний голос ветви с шуршащими листьями усиливали душевное напряжение, пение птиц притихло, но неизвестный свист смешивался с песком под моими пальцами.
Мы попрощались совсем скромно, почти что стеснительно – разговор, ушедший в неизвестное и очень острое направление, не оставлял нам ни единого шанса. Я долго не могла заснуть: мне было то очень холодно, то очень жарко; в обоих случаях мое почти обнаженное тело покрывалось большими каплями пота и любая поза доставляла дискомфорт. Бодрым взглядом я изучала потолок, которого не было видно, практически смотрела в темноту, медленно моргая, а после прикрывала глаза в надежде открыть их в завтрашнем дне. Тяжелые события, которые никак не укладывались в голове, отразились сильной усталостью в моем теле, тем не менее внутренний диалог не утихал. Я возвращалась в прошлое, урывками вспоминая то, что чувствовала будучи ребенком, когда дикий хищник напал на меня, зацепив острыми когтями щеку и бедро, как страшно мне было, когда я убегала от него по рыхлой земле, царапая босые ноги о корни деревьев и мелкие камни. Словно оказавшись собой с десяток лет назад, мое сердце, как и тогда бешено забилось в страхе – я лежала в кровати в доме своего отца, но ощущалось, что в луже крови. Ничего не угрожало конкретно в данный момент, но я не была в безопасности. Этот дом стал слишком тесным для меня, привычное благоговение перед походами в храм более не приносило никаких эмоций – моя жизнь перевернулась; даже когда Сети проводил меня до дома, я стояла и смотрела на его удаляющуюся фигуру в тишине и одиночестве – я не хотела заходить внутрь этих высоких стен, за которыми скрывался лишь холод. Один сплошной холод, от которого по моей коже шли мурашки, я не хотела ни к чему прикасаться здесь, ни с кем разговаривать, это все было лишено какого-либо чувства.
Ребенок, появившийся под финиковым деревом, с неизвестной болезнью, который рос удивительно быстро – я не могла бросить его там, но и отдавать кому-то ощущалось неправильно, даже сегодня Сети уговорил меня отнести Сешат к своей знакомой только потому что мои руки настолько сильно тряслись, что я не могла удерживать ее увеличившееся тело. Я уже привязалась к этой девочке, к тому же мне действительно нравилось проводить с ней время, но вместе с тем я страшилась реакции отца на это, даже не знаю чего более – что он меня осудит или что вновь проводит холодным взглядом; еще и меджаи, оправдывающие свою жестокость и прямое вмешательство в ритуальные процессии защитой фараона.
Прикусив сухую нижнюю губу до боли, я глубже зарылась лицом в грубоватую смесь овечьей шерсти и льняного полотна. Накидка из тончайшей ткани, будто второй слой кожи, лишь иллюзорно прикрывала тело – под ее ослепительно белой поверхностью оставались незащищенными правая грудь с едва заметными царапинами от вчерашних событий и левая нога, согнутая в колене. Мои волосы – обычно тщательно уложенные в сложную прическу жрицы – теперь растрепались в хаотичном ореоле вокруг головы, черными змеями расползаясь по простыням. Каждая прядь сохраняла запах храмовых благовоний, смешанный с пылью городских улиц. Я провела ладонью по накидке, чувствуя, как ткань скользит под пальцами – тонкая, почти прозрачная, но все же создающая барьер между моей наготой и внешним миром. Грубый шерстяной край одеяла намеренно впивался в бедро, напоминая о том, что даже в этом укрытии нет полной безопасности.
Где-то за дверью послышались шаги, и я инстинктивно потянула ткань выше, одновременно прижимаясь к постели, будто пытаясь раствориться в ней. Волосы закрыли лицо, став последней защитой, но сквозь эту темную завесу я все равно видела отблески факелов под дверью – они колебались в такт чьему-то дыханию. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным ароматом моего пота, цветочных масел и чего-то еще – тревоги, может быть, или предчувствия. Я зажмурилась, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, а кончики пальцев ледяные, несмотря на тепло египетской ночи.
Шаги удалились дальше, а через несколько мгновений мой слух не мог уловить хоть что-нибудь, кроме свиста ветра. Я полагала, что отец вновь не мог заснуть, оттого и направился на террасу, но когда с улицы послышался скрип двери я невольно нахмурилась. Накидка съехала еще больше, обнажая линию бедра, но двигаться, чтобы поправить ее, не было сил. Только дыхание – прерывистое, слишком громкое в этой тишине. Только пальцы, ранее вцепившиеся в край одеяла до побеления костяшек, расслабились. И с осознанием того, что даже эта хрупкая ткань между мной и миром – уже роскошь, которая может быть отнята в любой момент, я вновь попыталась уснуть.