II
Все, что сейчас кончается, когда-то имело начало. Так и я однажды появился на свет.
В ту ночь наш захолустный городок был затемнён, и лишь операционную озаряло желтоватое свечение электрических ламп, которые, казалось, абсолютно не справлялись с затаившимися в углах тенями. От светильников исходил жар, делавший душный воздух ещё гуще. Основная часть госпиталя была отведена для размещения тех, у кого больше не было дома. В другой части располагались те, у кого больше не было рук или ног. А порой и того и друго. Операционную же перенесли в тесный отсыревший подвал.
День и ночь здесь кого-то резали, что-то зашивали и перекраивали. После каждого налёта приносили раненных, вызволенных из-под завалов. В том-то и дело, что люди не умирали сразу. Большинство из них оказывалось замурованными в вот таких вот подвалах. Кто медленно задыхался, втягивая клубы угарного газа. Кто истекал кровью, струящейся из оторванных конечностей. Ещё медленнее.
И лишь те, кто смог вынести сутки, а то и больше под толщей кирпичных обломков, дотягивали до госпиталя. И то только для того, чтобы умереть под скальпелем, насладившись последней роскошью - светом электрических ламп.
Но в ту ночь на операционном столе лежала женщина, угроза жизни которой представлялась вовсе не снарядами. Вокруг неё из комнаты в комнату, хлопая дверьми, носились две молодые медсестры, прибывшие из Москвы. На самом деле они решительно не знали, что делать. Да и подсказать было некому, так как единственный врач, Евдокима Петровна, работавшая последние двое суток без сна на износ, оставила госпиталь на медсестёр, полагаясь на то, что они достаточно квалифицированы для перевязки раненных.
Женщину привёл около четырёх часов назад ее сынишка. На улице завывала метель, стоял жуткий мороз, но на ней была лишь тонкая сорочка, облегавшая округлый живот. По бёдрам струилась сукровица, тело колотилось в лихорадке. Мальчик лет пяти тянул мать на себе, испуганно заглядывая в закатывающиеся глаза. Но плакать он не смел и, сделав все, что только было в его силах, забился в угол.
Пелагея и Марфа даже не обратили внимания на ребёнка, подхватили терявшую сознание женщину и уложили ее на операционный стол. Неправильное положение... узкий таз... что-нибудь серьёзнее? Пелагея и Марфа закончили училище лишь летом и роды принимали только один раз. Да и то, под строгим контролем Евдокимы Петровны и без осложнений.
Пока медсестры занимались только тем, что подкладывались под роженицу чистые сухие простыни на смену вымокшим окровавленным. Женщина тихонько постанывала, вонзивши зубы в нижнюю губу, чтобы не кричать. Её лицо перекашивала гримаса боли, на коже выступала испарина, со лба струился пот. На виске в такт бешеному сердцебиению пульсировала жилка. Женщина выламывала пальцы и сменала простыни. Впав в туманный полубред, она не реагировала даже на прикосновения. Синеватые вены на её руках вздулись от напряжения.
Перепуганная Марфа замерла на месте и наблюдала, как роженица теряет сознание. В операционную влетела Пелагея и начала трясти медсестру за плечи.
-Боже мой, да что же это такое делается, да ты столько смертей видела, а тут человек на свет появляется, рождается, а ты столбенеешь!
Пелагея засучила рукава и тщательно вымыла руки. Подойдя к роженице, девушка сделала глубокий вдох. От беготни она вся раскраснелась, взмылилась, но сейчас ей нужно было быть осторожной, спокойной, но в то же время решительно-смелой.
Пелагея откинула сорочку и начала точными правильными движениями ощупывать вздувшийся живот. Она закрыла глаза. В памяти замелькали просторные вентилируемые операционные, до блеска вымытый кафель, высокие потолки, профессора в сдвинутых на нос очках и с остренькими бородками, их монотонные голоса...
-Поперечное положение!-Громко вскрикнула Пелагея. Женщина застонала и резко вытянулась.
-Поперечное положение..? - Залепетала Марфа, - Это надо делать поворот на ножку... А кто его знает какой? Прямой... непрямой... комбинированный?
Пелагея начала судорожно вспоминать все то, что когда-то выучивалось на экзамены:
-Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение... поворот всегда представляет опасную для матери операцию... главная опасность заключается в самопроизвольном разрыве матки... если акушер при введении руки в матку, вследствие недостатка пространства или под влиянием сокращающихся стенок матки, встречает затруднения к тому, что бы проникнуть к ножке, то он должен отказаться от дальнейших попыток к выполнению поворота...
Руки Пелагеи задрожали. На Марфу полагаться не приходилось, поэтому девушка старого запретила себе паниковать. Перед ее глазами четко вырисовалась страница учебника. Глаза зацепились за единственную лишь строчку: "С каждым часом промедления возрастает опасность". Возрастает... опасность...
Опасность.
Внезапно Пелагею обуяла ярость. Она набрала в стакан ледяной воды и выплеснула прямо в лице остолбеневшей Марфе. Та дернулась и, оторвав остекленевшие глаза от роженицы, перевела взгляд на Пелагею.
-Готовьте хлорофилл!
Марфа, будто бы не замечая, что с неё стекает вода, сорвалась с места и понеслась к колбочкам.
Женщина даже не сопротивлялась. Она с радостью погрузилась в эфирное забытие. С лица сникла боль, мускулы расслабились, жуткая гримаса сошла, обнажив утонченные черты светлого лица.
Пелагея подступила к роженице. Прошептав короткую молитву, девушка ещё раз прокрутила в голове ход операции. Она должна была ввести руку внутрь, другой-способствовать повороту и, обострив все свои чувства, низвести ножку и извлечь младенца.
Её руки были по локоть в крови. Сгустки сукровицы ударялись о пол, нарушая гробовую тишину. Женщина лежала без сознания, Марфа держала в руках чистые простыни, Пелагея смотрела на младенца. Он молчал. И только сгустки сукровицы ударялись о пол.
-Слишком поздно. Но мать мы спасли.
-Как так, Пелагея Викторовна? Неужели, совсем ничего нельзя поделать...
-Марфа Григорьевна, вы меня удивляете,- устало и вместе с тем раздраженно ответила Пелагея,-Ребёнок мертв, и что же здесь поделать?
Истощённая медсестра встала с колен. Стерильно-белый халат вымок в крови. Вот на её руках только что умер человек. Её первая жертва. Промедление было непозволительно велико. Она держала на руках ещё тёплое тельце, уже начинающее терять материнский жар. Он мог бы стать великим... а скорее всего очередным. Очередным, кого пережевала и исторгнула бы Душебука.
Внезапно тельце дернулось. Раздался плач.
Потом было ещё много беготни и морок. Но думаю, вы догадались, я родился. И действительно стал очередным. На протяжении всей моей жизни верной спутницей мне была Душегубка. Хотите с ней познакомиться? Ну что ж, вперёд.
Присоединяйтесь, я проведу вас по длинной тропе страданий и боли.