XV
Не спалось. Я маялся в постели. Окно было распахнуто, и с улицы тянуло прохладой. Меня мучала совесть, почему-то не выходили у меня из головы девочка с лукошком и её сестра. Только я прикрывал глаза, как вспоминались пепельное-русые косы, голубой сарафан, сбитые все в садинах колени и укоризненно сказанные слова : "Ну и дураки же вы!" И вправду, дураки.
Звёзд видно не было, неизвестно откуда нагрянули батальоны туч. Из соседней рощицы доносились трели соловья. Вскоре по стеклу забарабанили первые капли дождя. Вспыхнула молния, и ударил гром. На секунду все озарилось, словно в белом ледяном пламени. Вдалеке показались верхушки леса. Мне представились два пруда - близнеца. Представилось, как пузыриться вода, как заводят свою песнь лягушки. Мне до жути захотелось вкусить свежесть омытой дождем ежевики. Я решил, что с расцветом соберу удочки и отправлюсь рыбачить. Один.
Загрохотало пуще прежнего. Ударила молния. В просвете между тучами вспыхнул пурпурный клочок зарева. Уже подкрадывался расцвет. Меня неожиданно сморила усталость, и я уснул.
Лило целый день. Дождь не прекратился и на следующее утро. Мечты о ежевики пока пришлось отложить, но голубой сарафан все чаще и чаще мелькал в моих мыслях.
- Сим, ты чего не ешь? - Марфа печально посмотрела на нетронутый завтрак. - Ты не заболел?
- Разве ты не видишь, у него жар, - Пелагея докоснулась до моего лба и сделала вид, что обожглась.
- Симка, тебя лечить надо...
- Это не излечимо, - Захохотала Пелагея, - Это даже не болезнь, а настоящий пожар. Все гораздо хуже...
- Что у'же? - Наконец очнулся я.
- Не "у'же", а хуже- Вновь расхохоталась Пелагея.
- Так что хуже?
- Все ясно с тобой, Симка. Ешь, - Вздохнула Марфа.
Я посмотрел на остывшие оладьи, и мне опять захотелось ежевики. Марфа и Пелагея перешёптывались и посмеивались, а я так и не понял, что было у'же или хуже.
На утро тучи рассеялись. Только-только затрепетал рассвет, как я вывалился из окна и вдохнул свежий, насыщенный озоном воздух. Утренняя прохлада оживила меня после безмолвных томлений и бессонных ночей. Луг насытился влагой и покрылся ковром душистых цветов. Мокрая от дождя трава щекотала голые пятки. Яблоневый сад пустился в цвет с новой силой. Я бродил среди благоухающих деревьев, словно припорошенных снегом. В лучах восходящего солнца пышные белые бутоны приобрели розоватый оттенок. В животе заурчало, я вспомнил о густых зарослях ежевики.
Пора.
Шустрые водомерки водили хороводы по зеркальной поверхности пруда. У поверхности воды солнцем наслаждались косячки головастиков. Я сорвал первую ягоду и с наслаждением выжал из неё пару капель бордового сока. Искусанные губы защипали от бодрящей кислинки. Я закинул в рот ещё одну ягоду и там разлилась приятная прохлада. Солнце все выше взбиралось над горизонтом, но по небу все ещё пробегали разрозненные тучки. День обещал быть прохладным. Сильные порывы ветра срывали с цветущих вишен невесомые лепестки и они хлопьями снега порхали в воздухе.
Я расположился в сени дряхлой плакучей ивы, достал удила и натянул леску. На один крючок я нацепил шарик хлебного теста, на другой - жирную личинку мотыля. Над водой подрагивали два поплавка, их робко убаюкивал ветер.
Я зачарованно любовался гладью пруда. От воды отражались золотые лучи полуденного солнца. Веки смыкались, но дозор за поплавками надо было вести непрестанно. И вдруг один дернулся, леска усилила натяжение. Сон как рукой сняло. Меня охватило радостное возбуждение. В предвкушении улова я наказал себе тянуть спокойно, аккуратно, но вместе с тем решительно смело. Леска поддавалась легко, рыбешка была небольшая. Вот уже близился тот момент, когда либо сорвётся, либо попадётся. Я методично дернул, натянул, и над водой вымылся, блеснув на солнце серебристой чешуёй, извивающийся карасик. Крючок поранил его в самом уголке судорожно раскрывавшегося рта, удивительно, что все-таки не сорвался. Я бережно вынул крючок и ощутил склизкую прохладу чешуи. Карасик уставился на меня золотистыми глазами и забил хвостом, в агонии раскрывая и захлопывая жабры.
Почему-то на меня накатила страшная тоска, и я взял и отпустил рыбешку. Словно не веря своему счастью и ожидая подвоха, он неспешна сделал круг около большой коряги, а после стремительно ушмыгнул в глубину, подняв клубы ила.
Рыбачить больше настроения не было. Собрав свои пожитки и затушив костёр, предназначавшийся, чтобы запечь пару рыбёшек, я подкрепился ежевикой и решил навестить второй пруд. Пробравшись сквозь заросли, я застыл. На высоком илистом берегу стояло огромное лукошко, а рядом с ним сидела малютка Ксения в красном платьице и белых панталончиках. Она вертела головой из строев в сторону, и каждый раз два кудрявых хвостика, перевязанные желтыми лентами, подпрыгивали и забавно пружинили.
- А-а-а-ся! Ты где?
С дерева спрыгнула её сестра. Юбка голубого сарафана вздулась парашютом, ворох распущенных волос разметался по лицу.
- А-а, вот ты где. Пойдём купаться!
Я не мог разглядеть их лиц, но мне ярко представилось, как Ася закатила глаза, а Ксения, вся перепачканная ежевичным соком, скорчила ей рожицу. Я поглубже отступил в заросли и вовремя, потому что Ася огляделась вокруг и скинула через голову свой небесно-голубой сарафанчик. Меня бросило в краску. "Надо отвернуться, пока не поздно, пока она стоит спиной,"- пронеслось у меня в голове. Но я не отвернулся, а бесстыдно любовался на выпирающие, словно обрубленные крылья лопатки, змейку позвоночника, белые трусики и подтянутые тощие бёдра. Ася свернула сарафан и заплела волосы в тугую косу. Ксения тоже скинула своё платьице и, радостно смеясь, плюхнулась в воду.
Её сестра подошла к кромке воды и позволила свежему ветру обдать своё тело прохладой. Мальчишеские бёдра, впалые ягодицы и плоская грудь уже округлялись и приобретали женские формы. Непропорционально длинные руки придавали ей ещё больше сходств с оперяющимся лебедем. Я очаровался ею, но тогда ещё не подозревал, в какое губительно сильное чувство перерастёт эта наивная юношеская влюбленность.