Безмятежная Долина

Громко зафырчала труба, и из душа с треском хлынула тёплая вода. Я стоял босыми ногами на холодной белой плитке, но моё обожание воды перекрывало весь дискомфорт.
Капли стекали по моим волосам, прятались между пальцев, дрожали на худых рёбрах, брызгали на стенки душевой кабинки и медленно
скатывались в решётку, вырезанную в полу.

В радиоприемнике играла песня группы ABBA. Я молча взял полотенце с вешалки и встряхнул головой.

—Вилсон, что ты там копошишься? Лучше сходи за багетом. Лазанья будет готова совсем скоро, так что поторопись! — донёсся строгий голос мамы с кухни. — Возьми один на сегодня и ещё два в дорогу.

Порыв апрельского ветра всколыхнул мои непослушные волосы. Внутри теплилось радостное ожидание выходных, которые начнутся уже завтра: я отправлюсь к тётушке Сильвии в Долину. Это поистине волшебное место! Там я всегда мог выйти к лесу или взойти на небольшой холм, сесть в ветвях старого дерева у глубокого оврага над ручьём или часами дремать в оконной нише, наблюдая изредка за первой весенней грозой. Долина была моей отдушиной, кусочком вечного детства и чистой природы...

—Вил, ну что ты застрял? Мы выезжаем к шести, а на часах четыре! — сетовала мама.

Увы, но с ней у меня были непростые отношения. Пару лет назад она устроилась работать директором в одном крупном ресторане и стала всё реже видеться со мной. Утром я уходил на учебу, а когда возвращался, то мамы уже не было дома. Если наступал выходной, то он непременно заполнялся обсуждениями моего образования. Я уверил себя в том, что маме ничего обо мне неинтересно кроме успешной сдачи экзаменов и поступления в университет, поэтому мечтал поскорее съехать в резиденцию и начать жить по-своему.
С окна доносился запах цветущих яблонь, миндаля и хрустящего хлеба из пекарни на первых этажах. Я с лёгкостью оделся, положил стопку бумаги в холщовую сумку и вышел на весеннюю улицу, с жадностью вдыхая сладкий воздух. Путь лежал прямо к булочной в доме напротив.

— Здравствуй, Вилсон! — отозвалась синьора Сицилия, полная женщина с красивым добрым лицом и каштановыми волосами, вечно собранными в тугую кубышку. — Тебе придётся немного подождать, хлеб будет жарится в печи еще около десяти минут.
Я одобрительно кивнул и сел за деревянный столик возле большого окна. Дверь вновь отворилась, и в пекарню вошёл опрятно одетый старичок, с удивительной белой бородой на грустном лице, сгорбившийся, опирающийся одной стороной на трость.

— Мне три батона, пожалуйста. —      хриплым голосом произнёс он.
Солнечные лучи так удачно светили на его морщинистое лицо, так зажигали его голубые печальные глаза, что я сию минуту полез в сумку за блокнотом и принялся наспех набрасывать образ старичка карандашом.

— Спасибо. — обратился он к продавцу, держа пакет с покупкой в руках.
— Постойте! — умоляюще произнёс я. Дедушка посмотрел на меня в недоумении.
— Не могли бы вы постоять так ещё немного? Лучи светят на ваше лицо, и я бы хотел запечатлеть...

Старичок невольно улыбнулся, кивнул и смирно встал в прежнюю позу.

— Ну-с? — спросил он через какое-то время, когда я отложил карандаш. Я оторвал листок от блокнота и протянул его.
— Неплохо! — с той же хрипотцой в голосе произнёс дедушка. Синьора Сицилия, стоя за кассой, с любопытством попыталась разглядеть мой набросок.
— Вы выглядели печальным. — ответил я. —      Но когда солнце пролилось на вас, мне так захотелось, чтобы и вы улыбнулись.
— Спасибо тебе. — вздохнул старик.—      Теперь буду улыбаться чаще.

Он поднял свою шляпу как бы в знак благодарности, и удалился из пекарни.
— Вилсон, хлеб готов! — позвала меня синьора. Я с сияющим лицом взял в руки хрустящий бумажный пакет и, попрощавшись с Сицилией, вышел на улицу. Всё тот же старик продолжал стоять у входа в соседний магазин.
— Ты где-то учился художеству? — тихо спросил он, глядя на меня.
— В детстве мне помогала тётушка. Она прекрасно рисует. А сейчас я учусь в художественном лицее. — с улыбкой ответил я.
— У тебя в блокноте есть еще что-то?
Я подошел к мужчине и стал медленно перелистывать свои эскизы: вид из окна в ванной, натюрморт на кухонном столе, полосатый уличный кот, кусочек Basilica Cateriniana SanDomenico; и, наконец, девушку, сидящую в кустах цветущего миндаля. Последний набросок был одним из немногих, раскрашенных акварелью.

Каштановые локоны путались в лиловых цветах, соломенная шляпа с огромными полями закрывала её смеющийся взгляд, руки были изящно сложены на коленях. Когда я смотрел на этот эскиз, то слышал пение птиц и шелест сухой травы.

— Эта девочка написана волшебно. Она твоя подруга? — спросил старик.
— Вовсе нет. Я взял её из головы. У меня нет подруг.
—  Ну, значит ещё будут. Пора мне. Продолжай творить, сынок!

Я улыбнулся и помахал ему рукой.

Вернувшись домой, я проверил чемодан, ровно уложил в мешочек новые масляные краски, альбом, деревянный этюдник; положил в рюкзак сок с двумя бутербродами, и мы на машине направились в Безмятежную Долину.

Путь предстоял длинный. Я видел, как пасутся табуны белых пушистых овец, видел набухающие почки каштанов, чудесные деревянные заборчики, тропинки, вымощенные гладким камнем и, наконец, замечательные пастельные домики. Всё это жило в моей душе с раннего детства, поэтому было таким родным и знакомым.

Моя тётушка Сильвия была рослой, слегка худощавой женщиной с ровными чертами лица, румяными щеками и тёмного цвета волосами, которые она всегда стригла под каре. Она была старше моей матери на десять лет, детей и мужа у неё не было. Тётя, как и я, отражение своего таланта находила в красках и холстах. Я восхищался ею, очень любил и потому звал ласково.

Её дом в Долине находится на отшибе от всего поселения и называется primavera, что в переводе означает «весна». Если разделить слово на две части, то получится«prima» и «vera» — «сперва правда». Мне всегда нравилось, что дом покрыт бежевой краской. Это отличает его от остальных, стоящих на просторе поселения.

Много лет назад, primavera принадлежал моей бабушке Фредерике, а после её смерти перешёл в руки старшей дочери, которой и была тётушка Сильвия.

Всего в primavera существует два этажа, не считая мансардного чердака. Дом имеет три спальных комнаты; кухню, совмещенную со столовой (там же расположен выход на задний двор), прихожую, ванну с уборной и две кладовых — одну в правом крыле, а другую в левом. Из гостиной вверх поднимается чудесная деревянная лестница из темного дуба. В конце коридора второго этажа находится уютная оконная ниша, где я привычно располагаюсь, читая томики Шекспира и Данте Алигьери.

Мезонин служит и нашей творческой мастерской— именно там у тетушки складированы все принадлежности: мольберт, этюдный ящик, две коробки с тюбиками масляной краски и прочие инструменты.
Мнеотведена целая замечательная спальнаякомната. Стены в ней цвета слоновойкости, а сверху рассыпаются мелкиебордовые цветы. В дальнем левом углустоит кровать, в правом — тумба, а междуними расположилось окно. Все стенысплошь увешаны холстами разного размерас моими картинами. С улицы сюда постояннопроникает аромат цветущих абрикосов иакаций.

Летние вечера здесь самые изумительные на свете! Мы садимся с тётушкой на кухню, распахиваем настежь дверь, выходящую в сад. Она наливает в стеклянный бокал limoncelloи наслаждается закатными бликами, отражающимися в напитке. Я слушаю щебет канареек на оливах и смакую домашний лимонад.

Тётушка встретила нас с мамой как и всегда —накрыла стол, разлила по бокалам вишнёвый морс, испекла вкусную шарлотку и посыпала её пудрой. Мы сели и долго разговаривали обо всем, что приходило в голову .Однако через два часа маме пора было отправляться назад. Я попрощался, обнял её, а она поцеловала меня в щёку и погладила по кудрявой голове.

Мне следовало расположиться в комнате. Но, признаться, чаще я проводил время на природе, а в дом возвращался лишь вечерами. Исключение составляли те случаи, когда шли первые ливни — однако и здесь нашлось спасение: у тётушки полно книг на любой вкус и цвет.

Тётя работала в Пьенце, что близ Долины – у неё имелась своя продуктовая лавка ,сумевшая завоевать симпатию жителей города. Часто моей родственнице приходилось уезжать туда к вечеру и ночевать в небольшой гостинице. Сегодняшний день как раз один из таких.

— Оставайся здесь, Вилли. — собираясь, продолжала тётушка. —  Ты уже достаточно взрослый. К вечеру холодает. Весенняя погода обманчива, поэтому затопи камин и не забудь поужинать. Я поднимусь в шесть утра и приеду поскорее. Будь умницей.

Я закивал.

Тётушка уехала. Я сделал всё, как она велела — принес дров, открыл задвижку, развёл огонь, поужинал, а затем сел за живопись. Вдохновения всё не появлялось —вечер был тёмным и пугающе тихим. Я вздрагивал от любого шороха и никак не мог сосредоточиться.

Что-то постучало в окно. Я обернулся, но счел это проявлением своей бурной фантазии, поэтому продолжил рисовать непонятные силуэты на листке. Оно стукнуло вновь. Я взглянул на яблоню: она медленно покачивалась, хотя все остальные кусты и деревья в саду оставались неподвижными.

Яблок, конечно же, ещё не было — дерево даже не цвело. Любопытство взяло надо мной верх, и я вышел через заднюю дверь в сад, который раскидывался на достаточно большую площадь.

Поначалу показалось, что вокруг стоит тишина, но через несколько секунд послышалось шуршание листвы и хруст песка. Я насторожился: мне было точно известно, что в заборе кое-где есть внушительных размеров дыра. Кто же мог пробраться сюда? Птица ли, зверь, а вдруг... человек? Я вздрогнул от этой мысли. Что, если тетушку решили ограбить, пока её нет дома?

Полная луна освещала растения бледным белым светом. Шуршание иногда затихало, но потом снова возвращалось. Я стоял неподвижно, боясь сделать любое движение.

Мой страх обрел надо мной власть, когда неизвестный побежал. Кажется, оно приближалось. Я испугался, тут же вернулся в дом, запер все двери на несколько засовов и занавесил окна плотными шторами.