3 глава.Крутой засол
К причалу ведут дощатые сходни с поперечинами из брусков. Между сходнями громоздится непонятная штука: от большого барака, который стоит на высоком берегу, прямо на причал опускается длиннющая резиновая лента. Она лежит на железных валках и похожа на желоб, такой широкий, что Сашук может лечь в него, как в люльку. Лента скрывается в большом ящике на причале, там изгибается и уже под валками снова уходит наверх, в барак. - Это чего? - Машина, чтобы рыбу гнать в цех, на засолку. Сашук удивляется и не верит - как это рыбу можно гнать? Что она, дура, чтобы самой на засолку идти? - Не подходи к краю, упадешь, - говорит мать, но Сашук все-таки заглядывает вниз, под помост. Там переливается, плещет зыбкая зеленоватая глубина. Раза три "с ручками". А то и четыре. Может, даже самому бригадиру Ивану Даниловичу будет "с ручками", а он дяденька - ого-го, выше всех в Некрасовке... Но все-таки за этой глубиной видно дно - ровное песчаное дно, по которому бегут легкие тени и солнечные зайчики от волн на поверхности... А где же бездна? Может, там, где лодки? Лодки уже подходят. Два ряда весел на каждой враз поднимаются, дружно посылают Сашуку зайчиков и снова опускаются. Над лодками, горланя что есть мочи, мечутся чайки. Они обгоняют лодки, взмывают вверх, как планеры, разворачиваются, показывая толстые белые животы, пикируют вниз и кричат, кричат не переставая. Таких горластых чаек на Ялпухе нет... Налитые серебристой рыбой лодки подваливают к причалу. Рыбаки взбираются на помост, подтаскивают к краю плоские ящики. В каждой лодке остается по два рыбака. Большими сачками они начинают перегружать рыбу в ящики. Сашук пробует пройти на конец причала к отцу, но оскальзывается на мокрых досках и падает. - Ты зачем здесь? - кричит отец. - А ну, уходи на берег! - Ничего, крепче будет! - говорит ему рыжий Жорка. - Пускай привыкает. Сашук прижимается к стойке, на которую опираются валки резиновой ленты. Жорка, присев на корточки, разгребает руками рыбу в ящике. Длинных, с красивыми темными разводами на спине он бросает в особый ящик, маленьких черно-спинных швыряет обратно в море. - А зачем? - спрашивает Сашук. - Что, выкидаю? Так это дрянь - голыши, их даже чайки не жрут. Давай подсобляй, приучайся. Вот это - видишь, с узором на спинке - скумбрия. Рыба первый сорт, ее сюда. А это ерш, пускай здесь остается. - Ерш не такой. - Ну, по-настоящему это ставрида, а мы ершом зовем. Сашук берет в руки рыбку и тотчас выпускает - в ладошки впиваются острые шипы. В ящик шлепается бугристая толстая лепешка. - Во, - говорит Жорка, - обед нам пришел. Видел такую рыбу? Камбала называется. - А почему у нее глаза на спине? - Не на спине, а на одном боку. Другим она на дне лежит. На, тащи мамке. Удержишь? - А то нет! - говорит Сашук, хватая рыбину обеими руками. Камбала такая тяжелая и скользкая, что ему приходится прижать ее к животу. И все-таки он не удерживает. Рыбина шлепается на помост прямо Сашуку под ноги; он падает на нее, животом на колючки. Рыбаки смеются. Сашук обижается и отходит в сторонку. Оцарапанный живот щемит и саднит; ему хочется посмотреть, как он исцарапался, и даже заплакать, но он боится, что смеяться будут еще больше, и притворяется, что смотрит на чаек. Чайки расплываются и сдваиваются. Сашук быстро-быстро моргает, чтобы прогнать слезы. Наполненные ящики ставят один на другой, поближе к резиновой ленте. Из сачков, ящиков падают ставридки на помост, рыбаки ступают резиновыми сапогами прямо по ним. Сашук нагибается и начинает подбирать. - Хозяйственный хлопчик, - говорит Игнат Приходько, их сосед по Некрасовке, - еще, гляди, боцманом станет... - Просолится как следует - будет боцман что надо, - говорит Жорка. - А как вы рыбу будете гнать? - спрашивает Сашук. - Она же снулая. - Сейчас увидишь. Можно давать, Иван Данилыч? Бригадир кивает. Жорка закладывает пальцы в рот, оглушительно свистит, и тотчас что-то начинает рокотать, помост трясется, а резиновая лента ползет наверх. Рыбаки подхватывают ящик с рыбой, опрокидывают в большой ящик над резиновым желобом; она сейчас же появляется в желобе и серебристой полосой плывет в нем к бараку. - Ты на транспортере катался? - перекрывая шум, кричит Сашуку Жорка. - Нет? Тогда поехали? Он хватает Сашука, поднимает в воздух. Сашук взбрыкивает, но не успевает вырваться и оказывается в ползущем резиновом желобе. - Держись крепче! - кричит Жорка. Желоб ползет к берегу, поднимается все выше, снизу что-то подталкивает Сашука, он судорожно вцепляется в края резиновой ленты. - Эй! - орет Жорка. - Принимай ерша в засол! Соли покруче! Мать кричит, бежит вдоль ленты, но достать Сашука уже не может. Лента ползет все дальше и дальше. Сашук уже выше, чем сам Иван Данилович. Он хочет сползти вниз, но лента несет его выше и дальше от причала, а вокруг так пусто и страшно, а до земли так далеко, что Сашук пригибается и зажмуривается. Чьи-то руки поднимают его, снимают с ленты и ставят в лужу на цементном полу. Только тогда Сашук и открывает глаза. - Ты что это, кататься вздумал? Вот я тебе покатаюсь! - сердито говорит чужой усатый дядька и шлепает Сашука по тому самому месту. Шлепает он не сильно, но Сашук обижается - он же не сам залез на эту резиновую штуку... Сашук выбегает в широкие, как ворота, двери. Снизу, с причала, Жорка что-то кричит ему, машет рукой. Сашук отворачивается и идет домой. Каждую весну ноги у Сашука в цыпках. Цыпки еще и сейчас не сошли, но уже подживали, и Сашук о них даже не помнил, а теперь их начинает щипать и жечь: лужа на цементном полу была соленая. Сашук бежит к рукомойнику во дворе, задирая по очереди ноги, обмывает растрескавшуюся кожу. Щиплет меньше, но цыпки вспухают и краснеют. - Я говорила - подальше от этого бандюги. - Мать приносит полную кошелку рыбы, вываливает ее на стол и принимается чистить. - Он тебя обучит, доведет... Насупившийся Сашук молчит. Рыбаки возвращаются с причала, фыркая и крякая от удовольствия, умываются и садятся за стол. - Эй, Боцман, пошли рубать! - кричит Сашуку Жорка, но Сашук притворяется, будто не слышит, и нарочно садится подальше от Жорки, рядом с отцом. Едят долго, не торопясь - отдыхают. Потом начинают разбредаться, закуривать. Сашук так наелся кулеша и камбалы, что ему лень вставать. Кутька тоже осовел, свалился, высунув язык и выпятив вздувшийся живот. - Привез все-таки... - говорит Игнат. - Бить тебя некому. - А за что бить? - спрашивает Жорка. - Чтоб собаку за собой не таскал. Баловство. Собака на цепи должна сидеть. Чтобы злой была. - А ты сам на цепи сидеть пробовал? - Мне незачем. Сажают кого следует... Лицо Жорки краснеет, потом начинает бледнеть, а на открытой шее вздуваются толстые жилы. Но он перемогается и, помолчав, говорит: - Ладно, считай, что я пока не понял... Только ты не зарекайся - еще сядешь. За жадность. Жадности в тебе на всю бригаду хватит. - Ты меня не воспитывай, за собой лучше гляди... Игнат поднимается и уходит в хату. - Кугут чертов! - сквозь зубы говорит Жорка. - Собачонок ему помешал... Как его зовут? - Кутька, - нехотя отвечает Сашук. Он решил про себя ни за что больше не водиться с этим Жоркой, но как же не ответить, если Жорка вступился за кутенка. - Ну, кутька... Все щенята кутьки. Надо, чтобы свое имя было, на особицу... Ишь наел пузо, выгнулось, как бимс... - А что это - бимс? - Балки, на которых палуба лежит... Эй, ты, - Жорка щелкает пальцами, - Бимс, иди сюда! Кутька поднимается и, волоча по пыли живот, подходит к нему. - Гляди-ка, сразу понял! - радуется Жорка и начинает теребить щенка. Тот опрокидывается на спину, задирает лапы и подставляет свой вздувшийся живот, на котором сквозь редкую белую шерсть просвечивает розовая кожа. - Да ну, - говорит Сашук и поднимает щенка на руки, - нечего над ним командовать. Он снова идет к морю, садится над обрывом, кутька укладывается рядом. Ветер ерошит сверкающую гладь, волны у берега становятся больше, шипят и пенятся, распластываясь на песке. Чайки бесшумно скользят на распростертых крыльях, потом поворачивают и летят обратно, как патруль. Время от времени то та, то другая камнем падает на воду и снова взмывает вверх, держа в клюве рыбину. Чайка на лету заглатывает ее и опять неторопливо летит туда, потом обратно. А один раз большая чайка нападает на маленькую и отнимает у нее добычу. Маленькая чайка кричит, и тогда громко, пронзительно начинают кричать и другие чайки. Должно быть, они тоже возмущаются и сердятся на здоровенную ворюгу... - Ты чего тут сидишь? Пойдем купаться? Рыжий Жорка тихонько подходит, останавливается сзади. Сашук оглядывается на него и отворачивается. - Никуда я с тобой не пойду. - Что так? - Жорка садится рядом. - За транспортер обиделся? А ты не сердись. На сердитых, говорят, воду возят... Пошли. - Не хочу. И мамка не велит с тобой. - Почему? - Она говорит, ты бандит. Жорка вспыхивает и тут же бледнеет. И снова на шее у него вздуваются толстые жилы, а на щеках играют желваки, будто он катает за щеками орехи. - Дура она, - помолчав, говорит он. - Моя мамка не дура! - кричит Сашук. - Ну, верно - про мамку так нельзя... Только зря она так говорит. - И не зря! Она говорит, ты в тюрьме сидел. - Ну, сидел... - Вот! Значит, правда... А как это в тюрьме сидят? - Да очень просто: запрут тебя под замок в камере - ну, в комнате такой, каменной, - и сидишь. И год, и два, и три... Какой срок дадут. - И все время в камере? А на улицу? - Какая уж там улица... - невесело усмехается Жорка. - Только если на работы пошлют. - А за что в тюрьму сажают? - Кого как - за воровство, за убийство, по-разному... - А тебя за что? - За дурость. Начальника одного побил. - Разве начальников можно бить? - Некоторых следует, только не кулаками. От кулаков все равно толку не будет, тебе же хуже... - А за что ты его? - Гад он был. Форменный самодур. Людей, можно сказать, мордовал... Хочет - дает работу, хочет - поставит на такую, что припухать будешь, а кто слово скажет - вовсе выгонит... Там почти сплошь бабы работали. А бабы известно: молчат да плачут. Ну, я и срезался с директором. "В чем дело, говорю, товарищ директор? У нас советская власть или нет?" - "Советской власти, говорит, такие, как ты, не нужны". - "Ах ты, говорю, мешок кишок, за всю советскую власть расписываешься? Думаешь, ты советская власть и есть?" Слово за слово. Я, когда остервенюсь, себя не помню. Сгреб чернильницу - у него здоровая такая, каменная была - и в морду... При свидетелях. Ну, мне припаяли политику, вроде я против власти. Десятку дали. Пять лет отсидел, похлебал соленого. Потом пересмотрели, выпустили... Это давно было, в пятьдесят втором... - А где он теперь, этот... самордуй? - Самодур? Не знаю... Может, и сейчас в начальниках ходит. Да черт с ним!.. Пошли искупаемся, жарко. - Не... Дядя Семен сказал, там дна нет. - Как это - нет? Дно везде есть. Или ты плавать не умеешь? - Умею. Только я боюсь, если без дна. - Есть дно, есть. Пошли, вместе достанем. Неподалеку от причала обрыв переходит в пологий откос. Разъезжаясь ногами в раскаленном песке, они сбегают по откосу к воде. Кутька кубарем скатывается следом, потом долго трясет головой и чихает.