6 глава. Ануся
- А как вы их считаете, звезды? - спрашивает Сашук. - Я не считаю, а изучаю. Все звезды пересчитаны и переписаны, как допризывники. - Все до единой? - До единой. В пределах наших возможностей, конечно. Сашук недоверчиво смотрит на него снизу, стараясь поймать взгляд, но толстые стекла очков без оправы заслоняют глаза чудика и нельзя понять, всерьез он или понарошку. Сашук долго раздумывает, потом все-таки задает вопрос, который давно его занимает. - А правда, у каждого человека своя звезда? Как он рожается, так и звезда загорится. А как помрет, так и звезда падает... - Ну, это чепуха! Звезды не падают. Падает, так сказать, звездный сор, всякого рода космический мусор. Потом, звезд значительно больше, чем людей на земле, и до людей им никакого дела нет... Хотя вообще, иносказательно... В известном смысле у каждого человека есть своя звезда. Или, во всяком случае, должна быть. По идее. - И у меня? - И у тебя. Чем ты хуже других? - А где? Вы мне покажете? - Вот уж нет! Каждый сам должен найти свою звезду. - А как? - Как бы тебе сказать?.. Главное - не лениться. Для начала полезно, например, привыкнуть рано вставать. - До света? - Уж чего лучше. - Так ведь спать хочется! - Вот-вот! Лень, спать хочется... Другой не только свою звезду, всю жизнь готов проспать. А она в общем-то коротковата. К сожалению. - А если рано встану, так сразу и увижу? - Может, не сразу, но рано или поздно увидишь. - А потом? - Что - потом? - Чего будет, когда найду? - Ну... будешь знать, куда идти, что делать... Так, сейчас моя дорогая дочь распугает последнюю рыбу... По кромке воды, взметая брызги, к ним бежит девочка в голубом платье и белой панаме. - Папа, папа, много поймал? - кричит она издали, потом замечает Сашука, умолкает, переходит с бега на шаг, вышагивает чинно, почти чопорно и делает вид, что Сашука вовсе не приметила. - Не корчи кисейную барышню, - говорит ей отец. - Видишь, даже на этом пустынном бреге для тебя нашелся Дон-Жуан, - показывает он на Сашука. - Никакой я не Дон, - отзывается тот. - Я Сашук. - Прелестно! - отвечает бородач. - Знакомьтесь в таком разе. Девочка дергает пальцем резинку от панамы и с любопытством рассматривает Сашука. Резинка звонко щелкает ее по подбородку. Потом она протягивает сложенную дощечкой ладошку и говорит: - Ануся. Сашук сидит неподвижно, искоса смотрит на ладошку, потом снова на Анусю. Она совсем не такая, она из какого-то другого мира, и он не знает, что надо делать, как держать себя с ней, и потому сидит неподвижно и только смотрит. Девочка делает гримаску, пожимает плечами и опять начинает дергать резинку. - Нельзя сказать, чтобы ты был очень галантен с барышнями, - говорит бородач. Девочка смеется, короткий носик ее морщится. Сашук не понимает, но краснеет. Сначала он хочет сказать, что с девчонками не водится, но слова эти почему-то с языка не идут. Может, потому, что она совсем не похожа на разбитных, горластых некрасовских девчонок. Почему она такая белая? Наверно, ее без конца мылом шуруют... Сашук не знает, что делать, и наливается краской еще больше. Потом вдруг вспоминает, лезет за пазуху и достает свою находку. - На. Хочешь? Ануся отступает на шаг, серо-голубые глаза ее округляются. - Это кто? - спрашивает она. - Краб. Бери, не бойся - он дохлый, не укусит. - Не хочу, - говорит Ануся и прячет руки за спину. - Он плохо пахнет. - Так что? Повоняет и перестанет. - И крабы совсем не такие, - качает головой Ануся. - Они в банках. - Стыдись, Анна! - говорит отец. Он не смотрит в их сторону, но, оказывается, все видит и слышит. - В банках вареные. А этот прямо из моря. Ты как хочешь, я бы взял, - ценная вещь, по-моему. Ануся оглядывается на отца и осторожно, двумя пальчиками берет краба. - Идите, граждане, побегайте, что ли, - говорит Анусин отец. - И вы сразу убьете двух зайцев: познакомитесь поближе и снимете с моей души камень педагогических забот... - Про какой он камень? - спрашивает Сашук, когда они отходят. - Не обращай внимания, - говорит Ануся. - Папа всегда немножко странно выражается. Краб ей нравится все больше. Запах уже не отпугивает, она вертит колючее чудище в руках, рассматривает со всех сторон. Потом так же обстоятельно начинает рассматривать Сашука. - Ты так всегда ходишь? - показывает она на выгоревший чубчик Сашука. - И ничего? - А чего? - А вот мне на солнце вредно - я хрупкая, - вздыхает Аиуся. - Ты ж не кисель, не растаешь. Ануся немножко, колеблется, потом решительно сдергивает панаму назад, и она повисает у нее за спиной на резинке. Ветер немедленно подхватывает и треплет ее белокурые вьющиеся волосы. - Пойдем, я маме покажу, - говорит Ануся. Они бегут по мокрому песку. Сашук старается попасть ногой в гребешок волны, когда она только-только заламывается, и изо всех сил разбивает его. Анусе это нравится. Она забегает вперед, чтобы опередить Сашука, и, торжествуя, кричит, когда брызги у нее разлетаются сильнее. Сашук тоже старается. Он ловчее, брызги у него летят выше и дальше. Так они бегут наперегонки, взметая брызги и вопя от восторга, пока их не останавливает окрик: - Что это такое?! Из-под простыни, распяленной на палках, выглядывает женщина. Сначала женщина кажется Сашуку совершенно голой, но потом он видит, что она не совсем голая - поперек тела у нее две полоски пестрой материи, а на голове накручено полотенце. Женщина очень красивая, это Сашук видит, несмотря на то что большие темные очки закрывают ее глаза, на носу нашлепка из бумаги, лицо намазано чем-то белым, а губы такие красные, будто с них живьем содрали кожу. Но Сашук знает, что кожа не содрана, просто губы накрашены. В Некрасовке некоторые взрослые девки ходят с крашеными губами. - Мама, мамочка! - кричит Ануся. - Посмотри, что у меня! - Где ты взяла эту вонючую гадость? - с отвращением говорит Анусина мама, выхватывает у нее из рук краба и отшвыривает в сторону. Краб шлепается о глинистую стенку и уже без клешней и ног падает на песок. Ануся в ужасе всплескивает руками, но мать не дает ей сказать ни слова: - Почему ты сняла панаму? И на кого ты похожа? Как не стыдно: большая девочка, а забрызгалась хуже маленькой... Иди сейчас же сюда!.. - Она понижает голос, но Сашук отчетливо слышит: - Зачем ты привела этого грязного мальчишку? Вон у него болячки какие-то на носу... Подцепишь какую-нибудь инфекцию... - Он совсем не грязный, - оправдывается Ануся. - И он был с папой... Дальше Сашук не слушает. Он поворачивается, засовывает сжатые кулаки в карманы и уходит. Уши у него снова горят. От обиды. Теперь уже без всякой радости, а со злостью он разбивает вдребезги гребешки волн. Те разлетаются фонтанами брызг, но набегают все новые и новые, сколько бы он ни бил, а главное - тетке этой от того ни тепло, ни холодно... Теперь она уже не кажется ему красивой. Вымазалась, как чучело. Вот взять влезть на обрыв, отвалить глыбу - и на нее... враз бы стала чище некуда. Или взять большую медузу - да за пазуху... Ну, не за пазуху, раз у нее пазухи нету, так за эти тряпки, что на ней накручены... День жаркий, ветер слабый, и медуз у берега видимо-невидимо. И маленьких, с блюдечко, и широких, как тарелка, и совсем здоровенных, с бахромой, похожих на ведро, Сашук забредает в воду, хватает и тащит к берегу такое осклизлое студенистое ведро и с трудом выбрасывает на песок. Медуза разбивается, белесоватый студень ее тела истекает, оплывает водой. Сашук достает еще одну, потом еще и еще... Груда белесого студня растет, его уже вполне достаточно, чтобы обложить зловредную тетку с головы до пят, но Сашук вытаскивает на песок все новые и новые жертвы. - Ты это зачем? Рядом стоит Ануся, дергает резинку панамы. - Тебе ж не велят со мной, ну и уходи, - вместо ответа говорит Сашук. - А я хочу! - отвечает Ануся. - Ты на маму обиделся, да? Не обращай внимания. Папа говорит, у нее масса мелкобуржуазных предрассудков, - совсем как взрослая говорит Ануся. - Это, конечно, ужасный недостаток. Но что поделаешь, у каждого есть свои недостатки. У тебя ведь тоже есть? Об этом Сашук никогда не думал. Сейчас, как ни раздумывает, никаких недостатков отыскать у себя не может и, не отвечая, продолжает таскать на берег медуз. - А что ты с ними будешь делать? - Уху варить, кисельных барышень кормить, - со всей язвительностью, на какую только способен, говорит Сашук, но Ануся не обращает внимания на колкость, идет в воду, хватает маленькую медузу и тотчас с отвращением выпускает ее из рук. - Какая противная! - Ага, испугалась? - торжествует Сашук. - Иди к своей мамке, нечего тут... - Она заснула, - говорит Ануся и тянется к большой розоватой, с сиреневой бахромой медузе. - Не трожь, она стрекучая! - кричит Сашук. Уже поздно. Ануся отдергивает обожженную руку, на лице ее испуг и страдание. - Я ж тебе говорил! Она хуже, чем крапива, жгется. Больно? - Печет, - шепотом отвечает Ануся. Короткий носик ее морщится, но теперь не от смеха, а от назревающих слез. Она зажимает обожженную руку между коленками и быстро-быстро хлопает веками, прогоняя слезы. - Ничего, - утешает ее Сашук. - Я первый раз когда, еще хуже обстрекался. Все пузо! От этого сообщения Анусе не становится легче. Носик ее все больше морщится, по щекам ползут слезинки. - Больно ты нежная, - говорит Сашук, - ревушка-коровушка... Ну их, этих медуз, пошли к причалу. Боль постепенно слабеет, а возле причала Ануся забывает о ней совсем. Они ложатся животами на причал и наблюдают, как в пронизанной солнечным светом воде стоят стайки мальков, потом, испугавшись чего-то, серебряными брызгами разлетаются в разные стороны; как воровато, боком, от сваи к свае пробирается маленький краб, как прозрачные тени волн бегут и бегут по песчаному дну. Сашук рассказывает, как рыжий Жорка катал его на транспортере, Ануся восхищается и хочет тоже попробовать. Они взбираются в желоб транспортера, но он неподвижен, а идти вверх по резиновой ленте скользко и страшно. Оси валков смазывают не часто и не густо, но Ануся ухитряется подцепить ногой шлепок черного тавота, пробует снять его, но только еще хуже размазывает по всей ноге и безнадежно пачкает руки. Сначала ей просто смешно, потом она вспоминает про маму... Сашук ведет ее к рукомойнику возле барака, Ануся долго мылит руки, но обмылок стирочного мыла никак на тавот не действует, и Ануся снова расстраивается. Сашуку очень хочется ее утешить. - Идем, - говорит он, - у меня чего есть! У распахнутой двери Ануся останавливается: из барака несется хриплый рев. - Кто там стонет? - Жорка. Только он совсем не стонет, а спит. - Страшно как! Будто его режут... - Ха! Такого зарежешь... Он, знаешь, - округляет глаза Сашук, - он уголовник, в тюрьме сидел! Он готов соврать про Жорку невесть что, но видит, что и так уже перестарался. Ануся испуганно озирается, готова стремглав броситься прочь, и Сашук поспешно добавляет: - Ты не бойся, он ничего. Он мне вон чего подарил... Сашук ныряет под топчан и достает кухтыль. - Ой! - восхищается Ануся. - Эту вещь ты мне тоже подаришь? - Ишь какая хитрая! Он мне самому нужен. Вот найду еще один, свяжу и буду плавать... И тебе дам поплавать. Немножко, - добавляет он после некоторого колебания. Из-под топчана вылезает разбуженный Бимс, и Ануся забывает о кухтыле. - Какой чудненький! Она приседает перед щенком на корточки и начинает гладить. Бимс с готовностью опрокидывается на спину и подставляет свой розовый живот, но вспоминает о неотложном, ковыляет к миске с водой, долго лакает, потом чуть отходит в сторонку, и из-под него растекается лужица. - Фу, бесстыдник, - сконфуженно смеется Ануся, оглядываясь по сторонам. С самолетным гудением о стекла бьются мухи, из барака по-прежнему несется жуткий храп. - Пойдем уже на улицу, а? - Ага, пошли в войну играть... Ты дот видела? - Не хочу, - говорит Ануся. - Какая это игра! - А что? Самая лучшая! - убежденно говорит Сашук. - Ну да, ты ж девчонка, - вспоминает он. - И совсем не потому что! Не люблю, когда убивают... Мамин папа был полковником. И его на войне убили. - Мы ж будем понарошку! - Все равно не хочу! - Ладно, - говорит Сашук, - пойдем так посмотрим. Он убежден, что стоит Анусе увидеть окопы, развалины дота, она забудет обо всем и захочет играть в войну. Однако, как только они выходят за ограду, Сашук сам забывает о доте и напрямик, не разбирая дороги, бежит к откосу, по которому спускаются на пляж. Там стоит бог...