22 лава.Небо с овчинку-11
11
Время от времени Семен поглядывал в сторону синего "Москвича". Там появились мужчина и женщина в купальных костюмах. Голоса на таком расстоянии не слышны, но было видно, что люди возбужденно о чем-то говорят или ссорятся. Потом женщина начала рыться в кузове машины, мужчина полез в багажник. "Шукайте, шукайте, - злорадно подумал Семен. - Три года будете шукать, а не найдете..." Он погнал коров дальше. Машина становилась все меньше, люди возле нее казались крохотными. Семен перестал смотреть в их сторону, поднимал опавшие сосновые шишки и швырял в шишки, еще торчащие на ветках. И вдруг он увидел, что совсем близко, прямо по гречишному полю, к нему идет уже одетый мужчина. У Семена перехватило дыхание, будто ему кто "дал раза под дыхало", он еле удержался, чтобы не броситься бежать. Облизнув внезапно пересохшие губы, он схватил висящий на плече кнут, стрельнул им и заорал на коров: - Куды, шоб вас холера... - А ну, стой, парень! - раздалось у него за спиной. Семен обернулся и отступил на шаг. Перед ним стоял высокий молодой мужчина. Кулаки его были сжаты так, что кожа на косточках побелела. По спине Семена пробежали мурашки. "Такой как даст - враз перекинешься", - подумал он. - Ты взял сумку? - спросил мужчина. - Яку сумку? - изображая спокойное удивление, сказал Семен. - Белую дамскую сумку. В машине. - Не бачив я ниякой сумки! - возмущенно сказал Семен. - На шо она мне сдалась, ваша сумка?.. И чого б я лазил в вашу машину? - Ты дурака не валяй! Кроме тебя, здесь никого не было... - Та шо вы до меня цепляетесь? Яке вы имеете право... - Вот я тебе сейчас дам право! А ну, показывай карманы!.. - Нате! - Со злорадным удовольствием Семен вывернул пустые карманы. - А что в мешке? Семен так же охотно вывернул мешок, болтавшийся у него на плече. С утра в нем лежал кусок хлеба, хлеб Семен давно съел, и сейчас там не было ничего, кроме крошек. - Ну, бачилы? Тут ваша сумка? Я взял, да? - Поняв, что приезжие ничего не видели, доказать не могут, Семен расхрабрился и перешел в наступление. - Ездят тут, до людей цепляются... - Слушай, парень, - не разжимая зубов, сказал приезжий. - Лучше по-хорошему отдай сумку. Я ее все равно найду. Но тогда пощады не жди! На мгновение Семен внутренне дрогнул - может, в самом деле лучше отдать, не пачкаться с той сумкой? Но тут же успокоил себя: ничего он не найдет и не докажет. А признайся такому - у него не кулаки, а кувалды... - Та шо вы до меня пристали?! - оскорбленно заныл Семен. - Не бачив я вашей сумки! - Ну смотри, парень! - испытующе глядя на него, сказал мужчина. - Потом не жалуйся! Он круто повернулся и пошел к машине. Минут через десять "Москвич" тронулся с места, сверкнул на солнце ветровым стеклом и скрылся в лесу, потом, должно быть, выехав на шоссе, затих. Однако Семен не был уверен, что приезжие уехали на самом деле, а не притворились только и теперь скрытно за ним наблюдают. Поэтому он, все так же плетясь за коровами, обогнул гречишное поле и только тогда погнал коров к тому месту, где стоял "Москвич". Здесь он еще посидел с полчаса, прислушиваясь и приглядываясь ко всему кажущимися сонными, а на самом деле зоркими и цепкими глазами. Оба берега были безлюдны, в послеполуденном зное даже гудение пчел звучало тише. Семен полез в кусты, достал сумку и пошел к реке. Теперь найти подходящий камень, сунуть в середку - гульк! - и пускай ищут... Он с самого начала так и решил - взять и закинуть. Куда угодно. Хоть в речку. Так, чтобы не могли найти. Небось после этого больше не приедут. Побоятся, что еще что-нибудь пропадет. Он и на секунду не собирался оставлять сумку у себя. Что он с ней будет делать, куда денет? Все знают, что у него такой вещи нет и быть не может, начнутся спросы да расспросы... В лесу нашел? Навряд ли, чтобы кто поверил... Да и на черта она ему сдалась? Что он, вор, что ли?.. Найдя подходящий камень, Семен расстегнул замок-"молнию" и хотел всунуть камень, но отложил его. Надо хоть посмотреть, что там... Сумка была почти пустой. На дне лежали продолговатая коробочка, записная книжка, расческа и дымчатые очки. В таких очках ходили многие дачники и приезжие. Ему б такие тоже пригодились - целый день на солнце... Он достал и надел очки. Все вокруг сразу погасло, будто солнце закрыла грозовая туча. Семен снял очки, в глаза ударил буйный блеск света, льющегося с неба, от реки, от самого воздуха, волнистыми струями переливающего зной. Он надел очки, и мир потух, снял - мир снова вспыхнул. Он вспыхивал и гаснул, вспыхивал и гаснул, пока Семену не надоело. Только тогда он заметил, что видит все через очки как бы смазанным, размытым. Он протер их рубахой, но и в чистых стеклах все расплывалось, теряло четкие очертания и контуры. К тому же начали болеть глаза. Семен обозлился. За каким чертом делают очки, через которые хуже видно, чем просто так, да еще от которых болят глаза? Он размахнулся и зашвырнул очки на глубину. Расческа была мировой. Голубая, прозрачная, зубья идут в три ряда и гнутся, как резиновые. Семен снял кепку и попробовал. Расческа гнулась, но чесала здорово. Такая вещь вполне годилась. Пожалуй, если сказать, что расческу нашел, поверят: вещь маленькая, ничего не весит, потерять - легче легкого. В прямоугольной коробочке-футляре была щетка из белого жесткого волоса, маленькие, сверкающие хромом кривые ножницы, плоская, как картонка, пилочка и еще какие-то штучки с треугольными наконечниками и вроде лопаточки. Для чего эти вещи, Семен не знал, но выбрасывать их стало жалко. В селе показать нельзя, но, может, если поехать в Чугуново, удастся там загнать?.. Книжка была старая, потертая и вся исписана адресами. В карманчике обложки лежали какие-то квитанции, выданные Сорокину Ю. П. Семен порвал квитанции, разорвал книжку, обрывки сложил в валявшуюся под ногами консервную банку, зачерпнул у берега грязи, чтобы была тяжелее, пригнул на место крышку и швырнул в реку. Банка булькнула и сразу же утонула. На дне лежала еще круглая кожаная пудреница на "молнии". На крышке выдавлен и раскрашен какой-то чудной рисунок и люди, похожие на китайцев. Внутри было зеркало и остатки желтоватой пудры. Пудреницу и сумку тоже стало жалко выбрасывать. Их ведь тоже можно продать. Не сейчас, так потом, когда подвернется случай. А пока пускай лежат под камнем, ничего им не сделается. Семен сложил все, кроме расчески, обратно в сумку, прикрыл ее, как и прежде, камнем, потом ветками. Он вспомнил о Сорокиных, которые заплатили за эти вещи, должно быть, немалые деньги, но тут же подумал, что "грошей у них до биса", ничего с ними не станется. И уже со спокойной совестью и новенькой расческой в кармане погнал коров в село. Иван Опанасович кончал обедать, когда возле хаты заворчал автомобильный мотор. - К тебе, - сказала жена, выглянув в окно. - Чужие какие-то. Господи, и поесть человеку не дадут! Иван Опанасович вытер губы. Вместе с остатками масла на губах после вареников с лица его исчезло выражение покоя и довольства, сменившись выражением деловитым и хмурым. Он вышел на крыльцо, когда от синего "Москвича" шли незнакомые мужчина и женщина. - Вы председатель? - спросил мужчина. - Здравствуйте. - Ну, я председатель, - хмуро, но вежливо ответил Иван Опанасович, прикидывая, что за люди и какие от них могут произойти неприятности. Что будут именно неприятности, Иван Опанасович не сомневался. За все время его работы председателем, кто бы ни приезжал - из района, из области, - обязательно начинались попреки в недоработках, упущениях, послаблениях и прочих недостатках деятельности Ивана Опанасовича. - Паспорта со мной нет, но вот мое служебное удостоверение, - сказал мужчина, протягивая коричневую книжечку. "Сорокин Юрий Петрович, механик цеха Э 4", - прочел про себя Иван Опанасович. Кроме фотографии, печати и каких-то непонятных значков вроде звездочек, на удостоверении ничего не было. По бокам треугольной печати стояла надпись: "Завод почт, ящик Э..." - Так в чем дело? - возвращая пропуск, спросил Иван Опанасович. От души у него отлегло: ни завод, ни почтовый ящик его не касались. Стало быть, ничего требовать люди эти не имеют права; будут о чем-нибудь просить, а когда просят, отбояриться легче, чем когда требуют... - Вы, наверное, знаете, кто в селе пасет скот. Коров, я имею в виду... - А на шо то вам? - снова насторожился Иван Опанасович. - Видите ли, мы проезжали по шоссе, решили выкупаться, подъехали к Соколу, там, где гречка растет. Это ведь ваша территория? Пока купались, из машины украли сумку, вот женину. - Жена Сорокина кивнула. - Ну, сумка так себе... - Как это "так себе"? - сердито сказала жена. - И там же были вещи! - Вещи - ерунда. Там важные документы... Ну вот. Вокруг не было ни души. Только пастух-подросток с коровами. Кроме него, никто не мог взять. Дело оказывалось совсем пустяковым. Сумку украли? Не надо было оставлять... Ездят, морочат голову всякой ерундой. Иван Опанасович окончательно успокоился и даже стал менее хмурым. - Пастухов у нас трое. Ну, двое туда не гоняют, по сю сторону пасут. На левый берег только Бабиченков сын гоняет" Он тут недалеко живет. Вон в том конце крайняя хата. - Может, вы поможете? - теребя дрожащими руками косынку, сказала Сорокина. - Поговорить просто с ним. Может, он и так отдаст... Зачем ему это? - Некогда мне, - сказал Иван Опанасович. Он еще раз посмотрел на дрожащие руки Сорокиной и кивнул. - Ладно, пошли. - Понимаете? - стараясь не отстать от него, говорила Сорокина и поминутно заглядывала ему в лицо. - В конце концов, сумка и вещи не такие уж дорогие. Жалко, конечно. Но принципиально! Как это так? А самое главное - там у меня лежали квитанции в записной книжке... Понимаете? Подошла очередь получать машину - а денег таких нет. А мы пять лет в очереди - не отказываться же! Влезли в долги - не хватило. Тогда мы все зимние вещи заложили в ломбарде... Вы понимаете, что будет, если квитанции пропадут?! Иван Опанасович молчал, и в молчании этом явно ощущалось отчуждение и неодобрение. Несерьезные люди какие-то. Нет денег - нечего машины покупать. По одежке надо тянуть ножки... А если вещи заложили, за каким чертом таскать эти квитанции с собой? Что они, дома не могли лежать? Он даже хотел это сказать, но посмотрел на расстроенное лицо маленькой женщины и промолчал. Иван Опанасович постучал клямкой - в хате никто не отзывался, он толкнул дверь. От печи повернулась к ним хозяйка - еще не старая женщина с преждевременно увядшим лицом. Хозяин, маленький, заросший седеющей щетиной, сидел на табуретке и обматывал ногу портянкой. - Здравствуйте, - сказал Иван Опанасович, - вот до вас люди пришли. - Здравствуйте, - торопливо ответила хозяйка. Хозяин молча продолжал обуваться. - Такое, понимаешь, дело, Бабиченко. Вот у них вещички пропали, украли, что ли. И подозрение на твоего сынка. Хозяйка всплеснула руками, тихонько ахнула. Бабиченко исподлобья глянул на нее, на пришедших, натянул сапог и начал обматывать портянкой вторую ногу. - Так что ты давай разберись в этом деле, - сказал Иван Опанасович. - Как следует. А я пошел, некогда мне. Сорокины вышли из хаты вслед за ним. - Вы не сомневайтесь, - сказал председатель. - Он разберется, хозяин строгий. Хозяин вышел через несколько минут. Вслед за ним появилась жена, но не подошла ближе, а так и осталась в дверях. Бабиченко выслушал Сорокиных, не поднимая головы. Под щетиной его вздулись злые бугры желваков. - Он скоро придет. Я спрошу, - глухо сказал он. - Такого за ним не замечалось. Ну, если... В голосе его прозвучала такая жестокая угроза, что жена снова тихонько охнула и прижала руку к горлу. - Цыц! - ощерился на нее Бабиченко. - Я тебе пожалею!.. Хозяйка скрылась в хате. - Погуляйте, - сказал Бабиченко, не глядя на них. - Он скоро коров пригонит. Идите в хату, як хочете... - Нет, зачем же? Мы здесь подождем, - поспешно сказала Сорокина. Бабиченко пошел к поленнице, начал рубить дрова и бросил. Взял грабли с вывалившимися зубьями, принялся чинить и тоже оставил. Потом зачем-то вынес из сеней и повесил на плетень старые сыромятные вожжи. - Он ужасно переживает, - тихонько сказала Сорокина мужу. - Все из рук валится... Сорокин неприязненно покосился на нее и промолчал. Он злился на себя и еще больше на жену. Ну черта, в конце концов, в этой сумке? Сумка бросовая, хлорвиниловая. И вещи тоже, в общем, пустяковые. Вот квитанции - да. С ними будут неприятности. Все-таки как-нибудь обошлось бы. Парня, конечно, вздуть следует. Но уж больно дядька этот свиреп. Вон мыкается, места себе не находит. Оно понятно - за сына горько и стыдно. Перед ними, чужими людьми, стыдно, перед соседями. Это ведь не в городе: вышел на другую улицу - и тебя уже никто не знает. Вот он, Сорокин, даже всех соседей в своем подъезде не знает, кто они, что делают, как живут... А здесь все знают про всех. И, конечно, все село будет знать, что сделал Бабиченков сын. Сорокин попробовал представить себя на месте Бабиченки, и ему стало так нехорошо, что он крякнул и поежился. И ему тоже стало стыдно. Перед Бабиченко, которого он заставил стыдиться, перед его женой, которая заранее умирает от страха за сына, даже перед председателем сельсовета. Хотя тот ничего и не сказал, но во всем его поведении сквозило пренебрежение и к ним, и к тому делу, ради которого к нему пришли... Бабиченко перестал слоняться по двору, присел на землю возле плетня, где сидел Сорокин, но не слишком близко. - Закуривайте, - предложил Сорокин. - Не балуюсь, - ответил Бабиченко и посмотрел туда, откуда должен был появиться Семен с коровами. - В колхозе работаете? - спросил Сорокин. Ему было неловко сидеть вот так, молча, с человеком, которого он нехотя обидел своим подозрением - может быть, и зря? - заставил стыдиться, и он хотел как-то смягчить и его и то жесткое напряжение, которое застыло на лице Бабиченко, но он не знал, с чего начать, и лучше этого вопроса ничего не мог придумать. - Нет, - сухо ответил Бабиченко. - На строительстве. Сторожем. Тут дом для турыстов строят... Идет, - дрогнувшим голосом сказал он. Из лесу лениво выбрели коровы, вслед за ними появился Семен. Дойдя до ближайшего куста, он наклонился, но сейчас же выпрямился и пошел дальше. Бабиченко встал. Сорокин тоже поднялся. Семен подошел совсем близко, скользнул взглядом по Сорокиным и равнодушно отвернулся. Лицо его стало еще более сонным. - А ну, иди сюда! - сказал Бабиченко. - Ты этих людей знаешь? - Коло речки бачив. - Ага, бачив! А сумку ихнюю бачив? Ты украл? Лицо Семена даже под загаром посерело. - Не брал я ниякой сумки... - Ты еще брешешь? Говори, а то сейчас как... Семен попятился и уперся спиной в плетень. - Ой нет, пожалуйста, - сказала Сорокина. - Мы же хотим по-хорошему. Пускай отдаст сумку, и все. - Чуешь, что люди говорят? Ну!.. - Не брал я, - сказал Семен и отвернулся. - Слушай, парень. - Тупое упрямство пастуха начало раздражать Сорокина. - Скажи спасибо, что мы сюда пришли и хотим кончить дело по-хорошему. И признавайся, пока не поздно. А нет, я сейчас поеду в областной центр, в угрозыск. Тут всего двадцать четыре километра. И через час приеду с собакой-ищейкой. Тогда уж пеняй на себя, тогда так просто не обойдется. Куда бы ты сумку ни спрятал, ищейка найдет, будь покоен! Тебе что, в тюрьму хочется? А если в это дело вмешается угрозыск... - Не брал я, - повторил Семен, все так же глядя в сторону. - Подожди, - сказала Сорокина мужу, - дай я... Послушай, Семен. Ты пойми: мы хотим тебе добра. Мы ведь могли просто сразу поехать в угрозыск и привезти собаку, а она привела бы сюда. От нее ведь не спрячешься! И тогда что же, суд, тюрьма или какая-нибудь там колония? Ты ж там пропадешь!.. Ты ведь еще совсем мальчик, у тебя все еще впереди. А ты хочешь испортить себе всю жизнь? Разве можно начинать жизнь с тюрьмы, всю жизнь носить клеймо вора?.. Ну, ты ошибся, взял чужую вещь. Я понимаю, в этом стыдно, очень стыдно признаться. Но лучше пережить один раз такой стыд, признаться и покончить с этим, чем самому, своими руками загубить свое будущее, свою жизнь. Подумай, Семен! Верни сумку, мы уедем, не станем никуда заявлять, заводить дело, и все забудется, и ты останешься честным, незапачканным человеком... Семен молчал. Он смотрел в сторону леса. Деревья там расплывались, как тогда, когда он смотрел через те клятые очки, и он не понимал, что расплывается все потому, что смотрит он сквозь слезы, которыми налились глаза. Губы его вздрагивали, будто он неслышно что-то говорил. Он и в самом деле повторял про себя одно и то же: "Пропал! Ох, пропал!.." Спасения не было. Как бы он ни запирался, ему не поверят. И привезут ищейку. И тогда все... Он так отчетливо представил, как ищейка бежит по следу, тащит за собой на поводке милиционера (он видел это в кино), а потом, оскалив клыки, бросается на него... И все это видят. И потом милиционер везет его, арестованного, в город, и там сажают в тюрьму, где сидят одни бандюги вроде Митьки и где Семена затуркают и забьют и он совсем и окончательно пропадет... И не будет уже осенью ни города, ни ремесленного, не будет ничего... И на что ему сдалась эта клятая сумка и то барахло?.. И как бы хорошо, если б он ее не трогал и даже вовсе не видел... Но он увидел и взял, и теперь уже ничего не вернешь и не поправишь. И что же ему теперь делать? Запираться? Не поможет. Признаться? А что тогда сделает с ним батько? Он такой, что... А как он дальше будет тут жить? Ведь все люди узнают, что он украл, и будут считать, что он вор, и думать, что если он украл один раз, то будет красть и потом... И хоть так, хоть иначе, а нет ему никакого спасения, пропал он, и больше ничего... - Где спрятал? - сквозь зубы спросил отец. - В лесу. Около речки... - еле слышно ответил Семен и быстро-быстро заморгал, чтобы согнать с глаз слезы. - Ага, значит, люди правду говорят - ты украл все-таки, - с ужасающим спокойствием сказал Бабиченко, словно только подтверждения Семена и не хватало ему, чтобы окончательно успокоиться. - Ну подожди, поговорим мы с тобой... А теперь беги, и чтобы сумка сейчас же была тут! - Давайте лучше на машине, - сказал Сорокин, - быстрее будет. Они молча сели в машину, молча промчали пять километров по шоссе, проехали через лес к реке. Руки у Семена тряслись, он плохо соображал, что делает, и, вместо того чтобы открывать дверцу, старался ее закрыть, хотя она и без того была заперта. Сорокин отстранил его руки, распахнул дверцу. Волоча ноги, Семен побрел в кусты, принес сумку. Сорокин, не открывая, бросил ее на сиденье. Так же, не произнеся ни слова, они приехали обратно. - Смотрите, - сказал Бабиченко, - все там или нет. Сорокина расстегнула сумку: - Прибор, пудреница... А где записная книжка, очки, расческа? Семен молчал. - Ну? - сказал Бабиченко. - Что ты там за кустом спрятал? Думаешь, я не видел?.. Живо неси сюда! Семен побрел к кусту, возле которого наклонялся, когда возвращался в село. Он старался идти быстро, чтобы не злить отца еще больше, но ноги были как чужие или деревянные и не слушались. - Ось, - сказал он, подавая голубую пластмассовую расческу. - А книжка, очки? Очки же тебе все равно не годятся, они для близоруких... - Закинул, - сказал Семен. - Куда? - В речку. - А книжка записная? Там же самое важное - квитанции... - Порвал. - Боже мой! - воскликнула Сорокина. - Зачем ты это сделал? Как же мы теперь... - Ну и дрянь же ты, парень! - в сердцах сказал Сорокин. - Ладно, поехали, - повернулся он к жене. - Теперь ахай не ахай - все равно... - Извиняйте, - сказал Бабиченко, твердо глядя в глаза Сорокину. - Спасибо, что до меня пришли и сказали. Теперь я с ним поговорю... Сорокина повернулась уходить и увидела в окне лицо матери, глаза ее, со страхом следящие за мужем. - Только я вас очень прошу, - умоляюще сказала Сорокина. - Не бейте его! Он же сознался и все понял. Не надо его бить! - То уже наше дело! - ответил Бабиченко, снимая с плетня сыромятные вожжи. - Иди в хату! Семен затравленно оглянулся, опустил голову и, волоча ноги, побрел к двери. И, так же опустив голову, пошел за ним отец. - Ну и вздует он его, - сказал Сорокин, садясь в машину. - Теперь дурень этот неделю сидеть не сможет... Гнусно! Черт его знает, наверное, все-таки не с того конца нравственные устои надо внушать... - Не знаю с какого, но внушать их надо. Иначе жить нельзя. А, конечно, жалко... "Москвич" выехал на шоссе, послал солнечного зайчика ветровым стеклом и скрылся за поворотом.