Академия "Тёмный знак"

«Быть магом означает всегда ходить со смертью за плечами»

Талгат Сердце Демона

В тот день я впервые представила, чего на самом деле стоит моя жизнь. Есть вещи, которых я предпочла бы не знать – кто угодно предпочёл, чтобы день, разделивший их жизнь на «до» и «после», никогда не случился бы. Но в этом коротком «бы» - резком, словно удар по крышке, скрывается целый мир непознанных и нес-бы-вшихся возможностей, иллюзорных, сверкнувших хвостом падающей звезды, которая озаряет небо на краткий иллюзорный миг и исчезает, меловой росчерк на чёрной доске, стёртый взмахом рукава безжалостной судь-бы.

Меня разбудило холодное металлическое прикосновение к щеке. Дождь мерно барабанил походный марш по черепичной крыше; на подушке лежала фотография в металлической рамке – та, которую я держала на прикроватной тумбочке; должно быть, я смахнула её рукой, когда вертелась ночью. Я любила эту фотографию более прочих, и меня ничуть не смущал неловко обрезанный левый край фотографии (там ведь кто-то был?). Посреди залитого солнцем сада улыбались мать и отец, придерживавшие за платья меня и старшую сестру – злобного бесёнка с розовым бантом и вызывающе безвкусными серёжками в форме огромных ромашек. Кукольную мордашку сестры искажала плохо скрываемая гримаса боли: где-то за кадром мой каблук нашёл уязвимое место под её коленкой. Это был один из редких моих триумфов, вдвойне сладостный оттого, что оказался запечатлён навеки в бумаге. Что мы не поделили с Гретой? Простейший ответ в том, что мы не поделили с ней всю жизнь.

Истоки вражды затерялись во времени; но я помню, что ужасно завидовала своей сестре, когда та впервые пошла в школу. Домашнее образование состояло из уроков музыки, изящных манер, театральных постановок (я их ненавидела, а моя сестра обожала) и физических упражнений (с которых она сбегала, оставляя меня наедине с манекенами и шпагой). «Там веселее, чем дома», – зудела я сама себе на ухо, – «почему она, а не я?». Однако, когда моя мечта сбылись, разочарованию не было предела. Одноклассники вели себя шумно и глупо, а учителя несли болтологическую чушь, не сравнимую со строгими и понятными описаниями нашего домашнего преподавателя. Мне нравилась концепция школьной формы: любой дурачок-первоклассник выглядел в ней весьма прилично, хотя каждый первый пытался испортить строгий костюм хаотическим калейдоскопом пластмассовых мелочей, и на их фоне брошки-серёжки моей сестры не казались чем-то неприлично выделяющимся. Вопреки ожиданиям, невыносимая дома Грета в школе оказывалась самим милейшеством: ни колкого слова, ни щипка – чистая эссенция дружеской поддержки, смешанной с покровительственным отношением к своей младшей сестре (словно я в нём нуждалась). Дома, впрочем, всё было по-прежнему. Стоило переступить порог, Грета тут же сбрасывала личину добродетельной сестры и принималась изводить меня вечными подколками.

Мне было десять лет, когда отец прислал письмо через служанку: жду в кабинете через пять минут. Я тут же бросила шпагу на пол и помчалась по дому, не снимая тренировочную одежду. Отец сидел спиной к окну, склонившись над столом и выводил каллиграфическим почерком очередное письмо на бумаге; технику он презирал из-за старомодных взглядов, а использовать слуг для писем под диктовку считал ужасающе нерациональным.

– Нужно поговорить о твоём будущем, – бросил он веское слово, поскрипывая пером. – Я до сих пор не решил, кто из вас двоих станет наследницей семейного дела.

Скромная фраза «семейное дело» подразумевала полторы сотни гостиниц по всему миру и несколько сопутствующих бизнесов. Отец месяцами пропадал по миру, возвращаясь, привозил нам с Гретой подарки – равноценные, что бесило и её, и меня, вроде шёлковых платьев (в её вкусе) или кожаных сапожек (в моём). , его состояния хватило бы, чтобы скупить весь город (меня забавляло, что сестру в школе прозывают «богатой наследницей», будто вопрос о том, кто унаследует семейные активы, уже был решён).

– Несколько веских аргументов склоняют меня в сторону ультимогенитуры, – объяснил он, – но я считаю, что поспешные действия неуместны. Я приму решение, когда вам обеим будет восемнадцать. Убеди меня в том, что ты достойна – или откажись в пользу сестры.

Вычурное слово «ультимогенитура» ввело меня в замешательство (но не дольше, чем на полчаса, пока я не добралась до пахнущего вековой пылью тридцатитомного словаря в кожаных обложках), но я заверила отца, что уступать не собираюсь. С того дня наше с Гретой сосуществование, и без того не цветущее розами, превратилось в ежедневное соперничество «кто кого». Я быстро поняла, что с её популярностью мне не сравниться – она располагала к себе одноклассника одной улыбкой, двумя словами, и через три минуты забывала о нём до момента, когда ей требовалась от него какая-нибудь маленькая услуга вроде карандаша, зеркальца, домашнего задания – или объявить бойкот юной карьеристки годом младше, которая посмела усомниться в Гретиной свет-мой-зеркальце-непревзойдённости. Я не вмешивалась в социальные антраша моей сестры и внимательно следила за её слабостями – шпионила за её друзьями, подслушивала разговоры, вела картотеку украшений (что иногда давало плоды – например, когда мать внезапно озаботилась пропажей её любимых серёжек в форме цветка лотоса из изумруда и бриллиантов) и однажды, по совету отца, завела себе «библиотеку века» - блокнот размером с ладонь, пронзённый медным колечком в углу, куда принялась ежедневно заносить информацию о том, с кем общается моя сестра.

– Кажется, Грета завела себе дружка, который по пятницам обитает в дальнем углу школьного сада, – поведала я однажды за семейным ужином. – Стоит урокам закончиться, как он тут же сбегает в «райский уголок».

– И что с того? – спросил отец, жестом приказывая молчать Грете, которая протестующе зашипела, едва я открыла рот.

– О, все в школе знают, что «райский уголок» – место, где расширяют сознание, – доложила я. – Любители препаратов. Травокуры. Наркоманы, одним словом. Конечно, я могу ошибаться, но мне бы не хотелось, чтобы честь нашей семьи была запятнана поступками человека, чьё сердце опережает разум.

Разумеется, я умолчала о том, что возле «райского уголка» собирались ещё и гимнасты – делинквенты и маргиналы (насколько только слово «маргинал» может относиться к детям уважаемых людей) образовывали странный и отчасти забавный союз с любителями брусьев и турников. Очередной дружок Греты, влюбленный без памяти в её наряды (уж точно не в характер) – мускулистый, но глуповатый Гепа-морячок, который получил прозвище из-за любви таскать на голове морскую бескозырку к вящему недовольству учителей, следящих за школьной формой, принадлежал именно к этой школьной касте. Я была уверена, что отец не станет слушать аргументов моей сестры и запретит ей общаться с кавалером. Расчёт оправдался: Грета выползла из кабинета отца через полчаса, злющая, с растрёпанными, сжимая в руках разодранный в клочья бант, и, проползая мимо меня, прошипела на ухо:

– Я это припомню,

присовокупив к филиппике ругательство, достойное заправского морского волка – одно из тех, которые сестра позволяла себе произносить только в секунду абсолютной уверенности, что отец не появится из-за угла и не утащит в кабинет на очередную лекцию о хороших манерах. И она действительно отыгралась на мне через несколько дней, положив начало традиционной игре под названием «Держи кофейник, солнышко».

В семье было заведено, что завтрак следует проводить вместе – какие бы дела ни ждали отца или мать, они никогда не отказывались чинно посидеть за столом, обменяться планами и послушать наши с Гретой подколки в адрес друг друга – словом, ненадолго погрузиться в семейную идиллию. Рассадка была строго определена: во главе стола сидел отец, по правую руку от него – мать, место по левую руку пустовало, и за ним поочерёдно располагались мы с сестрой, образуя замкнутый круг, в котором между Гретой и отцом оказывалось то самое пустое место.

– Передайте мне кофейник, девочки – говорил отец в конце трапезы, сигнализируя той из нас, к кому кофейник оказывался ближе всего, пустить его по кругу из рук в руки: ни слуг, ни помощников во время завтрака в столовую он не пускал. В тот день, кофейник – небольшой белый прибор из фарфора, украшенный орнаментом из зеленых нитей, внутри которых на ветке надрывала глотку золотистая птица, располагался возле кресла моей сестры, ровно напротив тарелки – между вазой с конфетами и подсвечником. Процесс передачи кофейника состоял в том, что Грета должна была отдать его мне, я – матери, которая вежливо кивала мне и подливала кофе в опустевшую чашку моего отца.

Я заподозрила неладное, когда сестра взяла кофейник за носик, и подала его ручкой вперёд, с разлитой на лице улыбкой божественной милости:

– Держи кофейник, солнышко.

Я мило улыбнулась и приняла кофейник из её рук, что оказалось фатальной ошибкой. Через мгновение моя ладонь вспыхнула огнём – донышко кофейника пылало кипятком, и мои пальцы скользнули по смазанной маслом фарфоровой ручке. С немым удивлением я смотрела на полёт кофейника, выпавшего из моих рук, провожая взглядом последний полёт золотистой птицы, надрывно исполняющей застывшую в фарфоре руладу.

На ликвидацию последствий ушло полдня. Осколки с золотой птицей были похоронены с почестями в саду, шёлковый ковёр с орнаментным лабиринтом отправился в чистку, истерящую Грету, которая заливалась слезами по испорченному любимому домашнему костюму кое-как успокоили, и отец вызвал меня в кабинет – поговорить о том, что дочь семьи Остерман не имеет права небрежно относиться к исполнению столовых ритуалов. Поднимаясь по лестнице и ощупывая остатки подсолнечного масла на пальцах, я поймала спиной торжествующую ухмылку моей сестры, которая мгновенно повеселела, едва свидетели инцидента скрылись из комнаты.

Доказывать отцу, что сестра меня подставила, не имело смысла: во-первых, это значило признать за ней победу в сражении, во-вторых, я и не рассчитывала, что отец пожалеет меня – список нравоучений удлинился бы на душераздирающую повесть о том, что дочь семьи Остерман не имеет права попадаться в столь глупые ловушки. Поэтому, склонив голову, я предпочла признать локальный неуспех и покаяться в собственной неловкости, вынашивая очередной план страшной мести.

На следующий день я проверила ручку кофейника (нового, с синей росписью в виде спиральных завитков: после инцидента отец приказал заменить весь столовый сервиз) перед тем, как сесть за стол. Я не ожидала, что моя сестра окажется настолько глупа, чтобы провернуть один и тот же трюк два дня подряд, и кофейник, действительно, оказался девственно чист. Впрочем, это не останавливало Грету от ехидного замечания каждый раз, когда отец просил добавить ему кофе:

– Держи кофейник, солнышко.

Проверять ручку кофейника вошло у меня в привычку, что повлекло за собой полезное следствие в моей личной жизни: я научилась чутко спать и стала просыпаться раньше всех, и со временем отказалась от будильника и часов, полагаясь лишь на собственный инстинкт. Некоторые происшествия порой будили меня вовсе ни свет ни заря – вроде отломившейся ветки яблони за окном или металлического прикосновения упавшей на подушку фотографии, которая лежала тылом вверх, словно подчеркивая, что остальные члены семьи ещё спят. Я водрузила фотографию на стол и принялась прыгать по комнате, разгоняя кровь по ещё сонным конечностям под мерный стук расходящегося дождя на улице.

Грета спустилась к завтраку с опозданием, в семь-двадцать один: на шесть минут позже, чем следовало. Ручка кофейника, разумеется, была девственно чиста и суха.

– Принцесса Ноябрь снизошла на этот погрязший во зле мир, чтобы привести его к свету! – провозгласила она, потрясая блестящей палкой со стразами.

Я едва удержалась от смешка, глядя на аляповатое платье моей сестры, сшитое неизвестным портным «ноги-ножницы» из нескольких моих старых костюмов, пропавших месяц назад. С недавних пор Грета подсела на полуночные телевизионные шоу про японского дурачка-менеджера, который организовывал концерты попсовых певичек в ужасающе безвкусных платьях с приделанными крыльями. Певички летали по сцене наперегонки, сражались с выходящими из моря титанами и в свободное от спасения мира время ходили на неуклюжие свидания с мальчиками в тёмных фраках, сценарий которых вгоняло меня в краску от непревзойдённой глупости. Дошло до того, что на закате солнца, когда я садилась за медитацию и успокаивала мысли, моя сестра принималась репетировать костюмированный танец (бессмысленные и хаотичные па с громким топаньем по полу) – она утверждала, что призывает милость Терпсихоры, но я не сомневалась, что за вычурной формулировкой скрывается исключительно желание позлить меня, живущую в соседней комнате. Исполняя отрепетированные па, Грета элегантно спланировала с лестницы, подлетела ко мне и легонько коснулась жезлом моей макушки:

– Желаю тебе, сестра, чтобы ты стала магической девочкой, воительницей света!

В комнате вдруг воцарилась тишина. Мать недоумённо уставилась на сестру взглядом, в котором мне почудилась вспышка безумия. Меня затрясло от злости, и я едва не уронила вилку с наколотым маринованным грибом, но громче всех отреагировал отец, едва не запустивший в Грету кружкой:

– Следи за словами, чертовка!

Вспышка отцовского гнева была мне понятна, и я едва удержалась, чтобы схватить вилку и воткнуть сестре в плечо.

– С чего ты так отчаялась, сестра, – ответила я настолько едко, насколько могла. – Ты уже решила, в какой институт поступишь после окончания школы?

«Поступление в институт» в нашей паре являлось эвфемизмом для «лишения наследства».

– Ой, да что ты сразу взъелась, это же всего лишь шутка, – с хихиканьем объявила Грета. – Прошу меня простить, мама и папа, если я перегнула палку. Какое наказание вы мне назначите?

Завтрак продолжался в полном молчании; в знак недовольства я отказалась играть в «держи кофейник, солнышко» и заставила Грету встать из-за стола и поставить кофейник перед отцом, который, в полном согласии с моими ожиданиями, взъелся на неё за нарушение распорядка. Когда мы отправились собираться в школу, отец властным жестом приказал сестре остаться:

– Сегодня я хочу поговорить с тобой о важных вещах. Приходи ко мне в кабинет через час.

Я вышла из дома в подавленном настроении и заскользила по текущей осенними ручьями улице. Тучи лениво разливались дождём; я подставила щёки под капли, блаженно охлаждавшие мою разгорячённую голову. Выходки сестры давным-давно перестали меня удивлять (я и сама неплохо отравляла ей жизнь), но подобный незаконный панчлайн выбил меня из колеи. «Магической девочкой»? Куда подевалась изящная и элегантная Грета, для которой желать другому явных неприятностей было в лучшем случае безвкусно?

Я добралась до школы, перебирая в голове разные варианты произошедшего и в конце концов склонилась к тому, что моя сестра двинулась умом на почве иностранного развлекательного контента. Такое объяснение меня успокоило, я спокойно отсидела первые три урока и выбралась на крышу школы – ввнести в организм норму калорий на следующие полдня и насладиться ощущением стекающих по лицу капель.

– Грета рассказывала, что ты любишь прятаться на крыше, – вдруг раздался бархатный баритон у меня над ухом ровно в тот момент, когда я бросала в рот очередную виноградину. – Не знаешь ли ты, где я могу найти твою сестру?

Голос принадлежал Эрнесту по кличке «Гитара» – очередному воздыхателю моей сестры, с которым, по её словам, наметились «серьёзные отношения». Отношения и в самом деле казались серьёзными, ибо они длились уже третью неделю (почти рекорд для любвеобильной Греты), и среди прочих кавалеров Эрнест являл собой самую выгодную партию. Высокий и подтянутый старшеклассник (он учился с Гретой в одном классе и готовился выпускаться в этом же году), он был организатором школьного клуба дебатов и умел говорит на любую тему так, что развешивали уши даже бывалые очковтирательницы вроде моей сестры. Вопреки своему прозванию, играть на гитаре Эрнест не умел; прозвище «Гитара» он получил из-за сравнения с одним известным оратором, когда одноклассник сфотографировал Эрнеста во время особенно экспрессивной речи, обработал снимки и раскидал по школе их, словно компромат. Вопреки ожиданиям, Эрнест не обиделся; прозвище льстило его самолюбию.

– Она осталась дома, – ответила я, не желая выдавать все свои секреты. – Можешь написать ей записку, и я непременно её передам.

– Я написал три письма, и ни одно не кажется мне достаточно хорошим, – понуро склонил голову Гитара. – Не поведаешь ли мне по секрету: она говорила что-нибудь обо мне вчера вечером?

Только теперь я заметила, что вечно спокойный, медленно и с достоинством плывущий по коридору Эрнест нервно катал в ладонях скомканный лист бумаги.

– Моя сестра считает, что подробности личной жизни следует скрывать от членов семьи, – ответила я. – Разумеется, всей остальной школы это не касается. Я знаю о том, что вы поссорились, но не более.

История о том, что Грета и Гитара разругались из-за неозвученной мелочи, стала предметом обсуждения всей школы с первого урока по третий. Версии о том, что за мелочь стала причиной конфликта, разнились: ученики разделились на два лагеря, каждый из которых поддерживал своего кандидата и обвинял другого во всех смертных грехах. Разумеется, в школе я занимала сторону своей сестры, но если бы мне предложили поставить кошелёк на то, кто из парочки оказался настоящим негодяем, я бы не дала за Грету и рубля.

– Вчера после занятия в ораторском клубе я собирался позвать её на свидание, – сообщил Гитара, словно подтверждая мою версию. – Мы договорились встретиться возле столовой, заказать такси и поехать в городской парк – кормить уток. Представь моё удивление, когда я прождал Грету пятнадцать минут, и она всё никак не появлялась. Я пошёл искать её по классам. И нашёл.

– Неужели? – с деланным любопытством осведомилась я, хотя разговор и начал мне изрядно докучать.

– Она мило беседовала с нашим старостой, словно забыла о наших договорённостях, – горячо закончил Эрнест, допевая последний слог, словно ноту, взятую в контроктаве органом, в котором что-то сломалось. Он задрожал и выбросил в сторону клочок бумаги. – Грета ворковала с ним, будто свидание с ней было назначено не у меня, а у него. Ещё немного, и она взяла бы его за руку. Скажи, разве так поступают честные леди?

Я хотела сказать что-то вроде «ты же знал, с кем связался», но этикет требовал соблюдения:

– Какую бы разумную и подкреплённую аргументами версию ты не изложил, в первую очередь мы с ней – члены семьи, – сообщила я. – Я не стану занимать твою сторону в конфликте с сестрой.

– Тогда, может быть, ты хочешь занять свою сторону? – вдруг пропел он, притянул меня к себе и впился в мои губы.

Мне было пятнадцать. Я бы соврала, если сказала бы, что вопросы отношений, мальчиков и прочие больше-не-невинные интересы меня не заботили; в конце концов, каждый день дома я лицезрела ненаучно-познавательное кино о брачных играх и во всех деталях знала о том, что именно моя сестра делает по вечерам в запертых классных комнатах. Я знала кое-что из теории – от содержимого анатомических атласов «Откуда берутся дети» и претенциозных рассуждений Толстого и Флобера, до глупых тиктоков с кривляющимися парнями из бойзбендов, которые так любили смотреть мои не отличающиеся умом одноклассницы. Время от времени, кто-то из них уединялся в узком кругу сплетниц и, с блестящими от переполненных эмоций глазами, рассказывал о первом свидании, первом походе в кино или первом поцелуе – иногда грубовато, иногда скорее жестами, чем словами, но всегда в ярких красках.

И я представить себе не могла, что мой первый поцелуй будет выглядеть так. Что я не почувствую ничего, кроме впившейся в мою губу колючей щетины, стирающее кожу с моего лица, словно акулья шкурка – и переполняющего разочарования, смешанного с яростью от того, что у меня похитили что-то ценное.

В воздухе запахло железом. Гитара с криком отпрянул назад, сжимая раскушенную губу, из которой текла тонкая струйка крови, и сверлил меня ненавидящим взглядом.

– В следующий раз я тебя проткну насквозь, – сообщила я, поднимаясь на ноги.

День закончился без происшествий. Гитаре хватило ума не рассказывать правдивую версию случившегося на крыше, и одноклассники пребывали в уверенности, что он повредил себе губу, пытаясь на спор раскусить зубами грецкий орех. По окончанию шестого урока я отправилась в спортзал – тренировки по фехтованию я не собиралась отменять, даже если в городе случилось наводнение, и с преогромным удовольствием целый час скакала вокруг манекена, изображая выпады деревянным мечом (увы, носить подобающую железную шпагу в школе не разрешали). Медитативная отработка приёмов заставила меня забыть и о сестре, и о выходке её кавалера посреди дня. Переодевшись, я обнаружила, что на город склонились сумерки, небо затянули плотные тучи, из-за которых не было видно ни луны, ни солнца, а шедший весь день дождь усилился, к моему удовольствию, ибо в школьном шкафчике дожидался своего часа привезённый отцом зелёный непромокаемый плащ («официальное военное снаряжение армии Лаоса», сообщил мне отец, когда подарил мне его). Я распаковала снаряжение и приготовилась наслаждаться осенней прогулкой, как вдруг у меня что-то щёлкнуло в груди.

– Инфаркт, – только и подумала я, опускаясь на землю. – В таком возрасте?

Сердце в груди колотилось, словно желало выскочить наружу, обогащая меня безумным, непривычным, совершенно потусторонним ощущением, словно у меня из груди льётся кровь. Я разодрала блузку – жемчужные пуговицы со звоном улетели в сторону; на груди не было ни единого следа, ни единого пятнышка, но кожа чесалась, словно по ней бежали десятки тараканов в коньках с наточенными лезвиями, и я принялась драть себе кожу ногтями, пытаясь избавиться от мерзкого текущего чувства.

– Сюда! Тут человеку плохо! – заголосил кто-то из младших классов.

После занятий школа не опустевала до полуночи; за исключением нескольких группировок по интересам, сбежавших сразу после уроков на свои шабаши в «райском уголке», остальные предавались внеклассным активностям. Меня окружила бурная толпа учеников, которым было весьма забавно наблюдать мои конвульсии и попытки схватить воздух ртом. Хотя, возможно, их просто привлекла моя расстёгнутая блузка.

– Говорят, в медкабинете кого-то убили, – сообщил пробегающий мимо семиклассник.

– Убили, – прошептала я.

Меня подняли в воздух и понесли; краем глаза я заметила среди толпы старшеклассников Гепу-морячка, который нежно держал меня за ноги и командовал другим двигаться в шаг. Я дёрнулась почесать грудь в последний раз; кто-то из несущих прошипел «лежи спокойно», и у меня перед глазами пролетела моя рука с ногтями, окрашенными в ядовито-салатовый цвет от жидкости, стекающей с кончиков пальцев. Капелька упала мне на живот, скатилась по боку, оставляя за собой ощущение вонзающейся в плоть раскалённой иглы.

В этот момент я всё поняла.

Отец много раз рассказывал про магию, как и учителя – на уроках «разговоры о важном». Никто не скрывал, что в мире есть люди, которые умеют делать то, чего другим и видеть-то не положено; но никто не говорил, что именно они делают. Все знали, что маги появляются только ночью, и днём не отличаются от обычных людей, что их магия принимает зловещие и невероятно пугающие формы, что встав на путь магии однажды, назад вернуться невозможно. Школа полнилась слухами о том, что «был однажды такой одноклассник, а потом пропал – не иначе, его забрали в маги». Большего знать и не следовало, а тех, кто интересовался, отсылали к стопке японских комиксов, лежавшей посреди библиотеки, где разодетые в пёстрые костюмы девочки летали по воздуху и спасали мир взмахами волшебной палочки.

Вот это и есть магия, – звучал девиз, написанный на нахзацах. – It's magic.

Никто не будет объяснять, что такое магия.

Меня внесли в кабинет и положили на застеленную белой простынёй кушетку, по которой тут же покатились зеленоватые капли. Школьники в ужасе отпрянули назад, зажимая рты. На соседней кушетке кто-то стонал; я с трудом повернула похрустывающую шею и увидела вертящегося Гитару, чьё тело билось в мучительных пароксизмах, а руки были привязаны к кровати, отчего он напоминал тех омерзительных надувных мужиков, которые рекламируют плебейские товары на обочине любой мало-мальски оживлённой дороги.

– Все вон! – закричал наш врач, и добавил вполголоса: – Днём с ним всё было хорошо, а вечером поплохело.

Клянусь, если бы я знала, что выйдет так – то ограничилась бы пощёчиной.

– Ещё и эта... Как её зовут? – добавил врач.

– Арина Остерман, девятый класс, – сообщил Гепа. – Не знаем, что с ней.

– Желаю тебе, сестра, чтобы ты стала магической девочкой, воительницей света! – захохотала в моей голове Грета. – Похоже, что ты ей стала. Стала. Стала. Я стану наследницей. Я, я, я, стану, стану, стану! Лети вдаль, магическая девочка!

К счастью, дальнейших эскапад моей сестры мой воспалённый мозг дорисовывать не стал, ибо сознание милосердно меня покинуло.