Со стороны

Пролог
На степь опустилась темнота, и ночные обитатели вышли на охоту. К сожалению, это были не только мелкие и большие хищники, но и люди, которых не видело собравшееся праздновать великий день племя.

Начало.
Я счастливо кружилась у огня с другими детьми, но тут, увидев знакомо мелькнувший силуэт, чуть подпрыгнула и сорвалась с места, убегая от сына вождя.
Нукар нагнал меня спустя пару несомненно великих маневров: перепрыгнул через мешок с какой-то крупой и сжал в объятиях. Я, попытавшись вывернуться из подлого захвата, завалилась на землю, потащив за собой и его. Уже в следующее мгновение я пыталась выбраться из-под туши этого злобного духа, но подметила, что вес, который давит на меня, лишь увеличивается, а продвижение к освобождению стоит на месте, даже более того — двигается в обратную сторону. Я решилась и задушенно прохрипела:

— Сдаюсь!

Тут же давление прекратилось, а надо мной нависла довольная морда мальчишки. Его зелёные глаза смеялись, а губы растянулись в улыбке. Над его головой протянулась верёвка, что связывала два шатра, образовывая тем самым ещё и место для сушки белья, а между шатров мы растянулись в своеобразном коридорчике. Справа от нас, приближенный к шатру, валялся мешок, рядом с которым рассыпалась горстка зерна *араи, было не видно, но, похоже, в мешке образовалась дырка, а иначе как объяснить целую горсть рассыпанных зёрен?

— Ты разделишь мою душу?

Я отвлеклась от разглядывания зёрен и тут же повернула голову к лицу Нукара, довольно сверкнув глазами, проворчала:

— Ну вот ещё, делить душу непонятно с кем.

Нукар явно хотел что-то возмущенно возразить, но тут послышались звуки начинающегося ритуала. Воззвание к духам и предкам началось.

Он тут же вскочил с меня и мгновенно, сцепив со мной руки, вздернул за собой. Мы так и побежали к вздымающемуся вверх костру, сцепившись как неразлучники.

Добежав, расцепились и прыснули в разные стороны, я к женской стороне, он к мужской. Тут же меня охватил азарт, кровь бурлила, и всё на свете стало волшебным и родным, я закружилась вместе с другими соплеменницами в первом кругу и вместе с разворотом увидела, как сзади, во втором круге, мелькнула голова Нукара. Тут же синхронно повернувшись, женский круг побежал вокруг костра в одну сторону, а мужской в другую, старшие и старейшие, что уже не могли участвовать в танце, затянули призыв, чуть замедлившись, их пение подхватил сначала второй круг, а затем и первый.

Над головами сверкала мириадами звёзд безоблачная тьма. Искры, счастье, танец, огонь и само единение душ связывало нас, ничего не предвещало беды.

Крики услышали слишком поздно.

Да и не мудрено это было, наше племя хоть и слышало о начавшейся вражде степных и имперцев, но не подозревало, что всё настолько серьёзно. Да даже если бы новости докатились до нас, мы же окраина, что соседствует с побережьем, зарабатываем на жизнь ловлей жемчуга и рыб, ни в какие войны не ввязываемся; да и если бы посмели, пока наше племя доберётся до места, эти сражения уже закончатся; кому могли помешать или понадобиться в войне такие, как мы? Оказывается, могли и понадобились. Не нужно было вождю полагаться на то, что нас не заденет эта война, нужно было пустить по степи вестников, узнать информацию на совете, подготовить и предупредить своих бойцов хоть как-то, чтобы в лучшем случае успеть отступить, а в худшем успеть спасти женщин и детей, отвлекая всё внимание на себя. Степные женщины не такие, как в империи — это воительницы, даже учитывая, что наше племя считается самым мирным во всей степи, они смогли бы позаботиться о детях, возвести новые шатры, а потом и хижины, пойти работать. Но, во-первых, никто и никогда не смел нападать в такой день на племя, а во-вторых, не я была вождем, да и не время было четырнадцатилетней девчонке думать об этом.

Вслед за криками послышались звуки борьбы, но они тут же сменялись предсмертными хрипами и стонами; никто не ожидал нападения. Всё пространство тут же заполнили голоса матерей, кричащих имена своих детей, передающиеся команды вождя, плач младших соплеменников, звон оружия старших, который быстро перерастал в запах крови. Я судорожно оглянулась, не находя мать, и, пытаясь услышать её в этом хаосе, старалась удержать себя на месте и не удариться в бег. Страх затапливал с каждой секундой всё больше и больше. Я ещё никогда не испытывала подобного. Это было не море, с которым, слившись воедино, ты испытаешь умиротворение и покой, это была другая стихия, и слияние с ней грозило не только хаосом, но и безумием, поэтому я изо всех сил удерживала себя на краю.

— Анара!

Это стало спусковым крючком. Я рванула на голос матери, пробираясь и пробиваясь сквозь таких же бегущих людей. Вдруг меня вытолкнуло из толпы, и я упала за тем самым мешком, у которого недавно валялась с Нукаром. Попытавшись было вскочить, вскрикнула от боли и рухнула на спину, прижимая к животу ушибленную ногу; когда и как только умудрилась? Лязг металла, который раздался в паре шагов от меня, заставил сунуть ладонь в зубы и, прокусывая её до крови, заглушать крик, ведь так мама учила. Мама.

— Ана...

Кричавший голос внезапно оборвался, и до замутненого болью и страхом сознания дошло, чей голос только что оборвался. Ползком приблизившись к краю мешка, я выглянула и увидела, как воин отводит руку моей матери, в которой зажат меч, одним своим, а другой его клинок, зажатый во второй руке, входит ей в живот. Разум становится ясным, а перед глазами вихрем проносятся варианты того, как можно поступить. Мама всегда с грустью говорила, что эта особенность — в критической ситуации сохранять разум — досталась мне от отца, и развивала её, говоря, что иначе она потухнет. Мама. Оглядевшись, я увидела валяющийся кухонный нож. Видимо, кто-то в спешке прихватил и выронил.

Подхватываю нож и делаю рывок, падая на ближайший шатер. Верёвка, которая протянулась между ними, играет решающую роль в моём безумном плане. Она одновременно служила местом сушки белья и знаком принадлежности шатров одной семье; таким образом поступали, когда у женщины был свой шатёр. В знак уважения, доверия и равного союза. Эти закрепляли сегодня в честь праздника, и неподалёку валялись отрезки верёвки. Правду мама говорила, что это просто очень выгодно, ибо можно не только бельё посушить, но и рыбу, больше места становится, а платить за него не надо. Мама.

За счет моего хоть и маленького, но веса, шатёр, на который я рухнула спиной, начал заваливаться, задавая направление падения и второму прямо так, чтобы он упал, погребая под собой убийцу и мать, но этого не случится, он должен отпрыгнуть, обязан. Убийца, что уже успел выдернуть клинок из тела моей матери, отскакивает прямо на место, куда я откатывалась секундой ранее, так же, как и он, избегая второго шатра. В моих руках подобранная при откате верёвка, угол падения шатра рассчитан на коленке, но его должно задеть: всё-таки расстояние, соединяющее их, было небольшим. Загоняю разум ещё дальше, вглубь сознания, ни думать, ни чувствовать — всё потом. Сыграл роль и задевший его со спины падающий один на другой шатёр, и неожиданность такого нападения. Отрезок верёвки при рывке вверх закинут на шею и тянет воина за падающей на спину мной. Я умею правильно падать, получится. Приземление взрослого мужчины всем своим весом на меня выбивает не то что воздух из груди, он чуть мой дух не выбивает. Рука успевает поднырнуть вовремя и быстро находит пустоту между скреплениями брони, всаживая кухонный по самую рукоять. На меня смотрят расширенные карие глаза, изо рта убийцы полилась кровь.

— Удачно всадила, необычайное везение, — с отстранённостью мелькнула мысль.

Рука отпускает рукоять, а время замирает, передо мной только остекленевшие глаза, я не знаю через сколько, но выползаю из-под уже мёртвого тела. Рукавом стираю кровь с лица и ползу не в силах встать, подгребая землю с трудом, где откидываю ткани шатра, а где подлажу под них. Я наконец-то нахожу под завалами такую же мёртвую, как и тот воин, мать. Вдруг в нос ударяют запахи. Кровь, внутренности, пожары и смерть вокруг. Я начинаю задыхаться, глаза застилают слёзы. Больно, больно, больно. Как же больно. К горлу подкатывает тошнота, я судорожно сглатываю, не в силах вздохнуть. Резкий, судорожный вздох, и я рванула к маме. Нет, нет, нет. Такого не может быть. Тащу маму в сторону света, тяну изо всех сил ткань шатра, но удаётся лишь откинуть одну из полосок ткани; теперь было видно голову.

До боли в глазах всматриваюсь, пытаясь уловить хоть малейшие движения ресниц в окружающей полутьме полыхающих шатров, хоть что-нибудь. Не обращая внимания на слёзы, я обхватила родное лицо руками. Но глаза, что ещё недавно лучились радостью, таким же, как у меня азартом и любовью, смотрели на мир безжизненно. Взвыла; грудь раздирала нестерпимая боль; от пожара, который охватил моё тело, потряхивало и я, начав раскачиваться из стороны в сторону, прижимала к себе единственного родного человека, которого любила до безумия.

— Мама, мамочка, мама.

Тихо шептала, когда голос сорвался от дикого воя, руки запустились в волосы, я, не переставая, с силой терлась своим виском об её, так она со смехом говорила, что мы налаживаем контакт; лицо скривилось в немом крике, а тело вновь затрясло.

В реальность будто бы выдернуло, опять, всё ещё слышались крики и лязг метала, так же пахло кровью и дымом, но что-то изменилось. Спустя мгновение я поняла что. Мы проиграли. Полностью и бесповоротно. Нет, всё ещё вспыхивали схватки, слышались крики сражающихся и вой как детей, так и матерей. Но всё племя было разгромлено, и это ощущалось на физическом уровне. Это осознание ударило по мне так резко, что я застыла снова, не в силах вздохнуть. Грудь сдавило, голова закружилась, в глазах всё помутилось, и я поняла, что теряю сознание, уходя от такого мира. От мира, который причинял боль и страх. Лишь на краю сознания мелькнул образ Нукара, и я попыталась было удержаться за него, но провалилась в беспамятство раньше.

*Араи — серая крупа, развариваясь, сильно набухает, используется для корма скотины