Глава 3 (конец)
Оставался ли хоть какой-то шанс, что Джисон пребывает в неведении? Нет. Никакого. И сегодняшняя ситуация была очередным тому подтверждением.
Вот почему Минхо и не мог сказать, что он на самом деле чувствует.
— У меня есть обязательства… — начал он, но Джисон не дал ему договорить.
— К черту, — он подошел ближе, хмурясь. — Что я должен сделать, чтобы ты прекратил вилять?
— Вилять? — возмутился Минхо, не сводя взгляда с Хана. — Я тебе пытаюсь нормально объяснить
— В жопу твои объяснения, — тот шагнул вплотную, и Минхо машинально отступил к стене, — говори прямо!
— Хан, — предупреждающе произнес он, теряя терпение — его буквально загоняли в угол. — Прекр…
— Хватит строить из себя старшего. Черт, хоть раз нормально скажи, что ты на самом деле думаешь, или тебе слабо?..
— Да устал я чувствовать себя дураком, понятно? — выпалил он.
Джисон замер, ошарашенно уставившись на него.
— Чт… — он запнулся, — дураком?
Шумно выдохнув, Минхо отвернулся в сторону.
— Я не понимаю. Почему ты так себя чувствуешь?
Хан стоял очень близко и заглядывал в лицо своими огромными глазищами, так что Минхо довольно быстро сдался. Ветер обдувал горящие щеки, принося мало мальскую прохладу. Блуждая взглядом по светящимся окнам офисов, он негромко проговорил:
— Я понимаю, что дразнить меня очень весело, правда. Забавно, должно быть, наблюдать за реакцией. Никогда не разочаровывает. Нелепо и смешно. Сам бы с удовольствием посмеялся, если бы находился на чьем-нибудь другом месте, — Минхо криво улыбнулся и надолго замолчал, подбирая слова. — Я чувствую себя так по той же причине, по которой все твои провокации работают превосходно. Из-за того, что я вот такой влюбленный в тебя дурачок.
Рот Джисона приоткрылся. Его большие оленьи глаза, часто моргая, скользили по лицу Минхо. Казалось, он даже не дышал.
— Ты думаешь, что сегодня мне было смешно? — произнес он едва слышно.
Минхо повернулся к нему как раз вовремя, чтобы заметить, как подрагивают его губы. Очень хотелось увидеть реакцию на признание, но в то же время хотелось взять слова обратно и вернуться в безопасную зону. Успокаивающий туман недосказанности развеялся — теперь они стояли друг напротив друга.
— Знаешь, — Хан передернул плечами, зябко кутаясь в кофту, — с того момента, когда на тебя надели пульсометр, я сидел и пытался решиться хоть что-то сделать. Долго тянул, времени оставалось все меньше, и я подумал — была не была. Сразу заявил, что поцелую тебя, потому что знал, что если не скажу это вот так — просто струшу. И все равно не смог сделать это, глядя тебе в лицо.
Ловя каждое слово, Минхо как зачарованный следил за его порхающими ресницами. На его скулах едва заметно сверкали мелкие блестки — похоже, остались от макияжа со съемок. Он слегка дул губы, должно быть, от смущения. Как и всегда, чем дольше Минхо смотрел на него, тем теплее становилось внутри.
— Я шел к тебе, не чувствуя ног. Хотелось быть небрежно-уверенным на камеру, но все, о чем я мог думать: "Что, если не выйдет?". Что если я не смогу тебя взволновать, и твое сердцебиение не ускорится. Получить подтверждение, что все это только… — он вдруг замялся и начал тревожными короткими движениями поправлять волосы, как всегда делал, когда слишком сильно переживал. — Я думал, в таком случае я, наверное, просто провалюсь сквозь землю. Не сходя с места сгорю со стыда за свою дерзость. Но тот поцелуй в шею…
Его голос вдруг затих, а взгляд слегка расфокусировался. Минхо нетерпеливо напомнил о себе, ощущая, как по коже электрическими разрядами бегут мурашки:
— Что?
— Ну… — Хан чуть нервно улыбнулся, возвращаясь в реальность, — ты так вскочил. Обернулся, взглянул на меня, как никогда до этого не смотрел. Сначала шокированно, а потом на мгновение твой взгляд стал таким жестким, что я понял — нельзя было этого делать. В тот момент я четко осознал, что это будет иметь серьезные последствия. Но сделанного не воротишь, и я ухватился за единственное, что могло меня спасти или добить окончательно — монитор, где отображалось твое сердцебиение. И вся комната сузилась до двух цифр.
Хан повернул к нему лицо и, выдав хрупкую и будто уязвимую улыбку, мягко произнес:
— Девяносто семь ударов в минуту. Я был так счастлив. В тот момент я был самым счастливым дураком на свете.
Сердце пропустило удар. Послав к чертям здравый смысл, Минхо качнулся вперед и нежно прикоснулся к его аккуратным губам. Коротко, почти целомудренно. В чуткой тишине раздался судорожный вдох, и Минхо испуганно отстранился.
— Прости, — выпалил он, чувствуя, как лицо заливает краска, — пожалуйста, прости, я…
Джисон смотрел на него широко распахнутыми глазами. Его алые губы слегка блестели, на щеках играл легкий румянец. Ветер раздувал непослушную черную челку.
Ни слова не сказав, он взял Минхо за запястье и прижал его ладонь к своей груди. А потом подался вперед и накрыл его губы своими. Робко, но так ласково, что голова пошла кругом, а по телу разлилась приятная слабость. Вторая ладонь легла на его щеку, подушечки пальцев несмело дотронулись до бархатистой мягкой кожи. Минхо вдохнул глубоко и медленно, чтобы как можно четче запомнить принадлежащий ему притягательный теплый аромат. С замиранием сердца почувствовал, как Джисон, помешкав, пристроил руку на шее, поглаживая и зарываясь пальцами в волосы на затылке, как придвинулся еще ближе. Он таял на языке как сахарная пудра. Минхо и сам растворился, превратился в ощущения, заветные несмелые прикосновения, вкусы, тихие вздохи на зыбкой границе между ними. Совершенно забывшись, он ласкал языком податливые губы, но, почувствовав учащенное дрожащее дыхание, все же не смог сдержать улыбку — та расцвела сама собой из-за яркого, жгучего и распирающего чувства в груди. Джисон смущенно фыркнул и тихо рассмеялся, а Минхо оторвался от его губ и, крепко прижав его к себе, оставил чувственный поцелуй на горящей скуле.
Под ладонью громко билось любимое упрямое сердце. Как быстро? Где-то девяносто семь ударов в минуту