Крайне безмятежная смена жизни и смерти
Протерев зеркала от ночной тьмы, отнеся завтрак Андрею и полив цветы,
Саша стала готовиться к своей утренней прогулке. Зачем и куда она идет, мы
никогда не спрашивали, однако стало уже хорошо известным обычаем - с десяти
до двенадцати дома ее никогда нет.
Единственным из всех нас, кто не хотел мириться с молчанием, был
Подковник - он громко комментировал свои подозрения, что Саша ходит на
свидания с каким-то мужчиной. Причиной тому была его тайная влюбленность, а
поводом - Сашины тщательные приготовления.
-Как, неужели вы действительно не видите? - прыгал он вокруг нас и
старался навязать свое видение ситуации. - Вы не можете не заметить, ей
хочется выглядеть так, чтобы бросаться в глаза. Как тщательно она выбирает,
что надеть! А как долго красится и причесывается! Она даже украшает волосы
Лунной заколкой !
Поначалу Саша не раз принималась объяснять Подковнику, что он
ошибается, просто ей необходима ежедневная двухчасовая прогулка. Но, похоже,
она сама не верила собственным словам и в своих воспоминаниях упорно
отыскивала знак, который навел бы ее на истинную цель этих прогулок. Даже
частое заглядывание в Западное зеркало не давало никаких результатов.
Казалось, в Саше вообще нет лжи - все ее лицо в целости находилось с крайней
левой стороны, там, где пребывала кристально чистая и вообще-то весьма редко
встречающаяся правда.
Ясно, что огромная ревность Подковника, конечно же, не могла растаять
от такого слабого утешения. То краснея, то бледнея, он изображал на своем
лице комбинации страдания и озабоченности и непрестанно стенал:
-Необходимость прогулки, вы слышали? Как же! Уходит гулять каждый день,
а ко мне в сон ни ногой! Даже на пять минут! Ох-ох, я чувствую, как
уменьшаюсь в размерах! Вместо того чтобы расти, как написано в Завете, - я
уменьшаюсь!
Потом, утомленный собственным ворчанием, он проводил время Сашиного
отсутствия сидя в кресле, попеременно то похлопывая себя ладонями по бокам,
то измеряя длину рук и ног желтым плотницким метром. Все это сопровождалось
жалобным покачиванием головой, отмечавшим особенно удручающие параметры.
И такой сложившийся сценарий без единой ошибки, без единого отступления
в репликах повторялся каждый день. Когда Саша возвращалась и слышался звук
закрывающейся входной двери, из-за дивана всегда звучал нетерпеливый голос
Андрея:
- Эта? Это ты, моя Эта?
- Нееет, это вернулась с прогулки особа, из-за которой я каждую ночь
становлюсь ниже ростом! - отвечает всегда одно и то же Подковник.
Тем не менее Саша не обижалась на едкие замечания. Нисколько не злясь
на Подковника, потому что у нее не было дара злости, она напевая занималась
домашними делами или терпеливо объясняла Андрею, что нигде не встречала Эту.
А потом, в то утро, когда мы по совету тети Деспины со второго этажа
нашего дома развеивали уже истраченное содержимое прошлогодних
мешочков-талисманов, Саша задержалась с нами и отправилась на прогулку лишь
около полудня. Вернулась она очень быстро, заметно взволнованная. На наши
вопросы не отвечала и только грустными взглядами с отсутствующим видом
разматывала запутанную далью линию горизонта. В этот момент зазвонил
телефон. Саша без звука выслушала сообщение. Когда она положила трубку, мы
увидели, что по щекам ее пара за парой сползают слезы:
-- Умер господин Половский.
-- Какой господин Половский? - спросили мы в один голос.
-- Не знаю, - ответила она, продолжая плакать.
С этого дня Саша больше не ходила на свои утренние прогулки. Наверное,
для того чтобы хоть на время воспрепятствовать появлению грустных сообщений,
Молчаливая Татьяна спрятала под телефоном зубчик чеснока.