Планы
Девушку встречает пустующая темная квартира. Не удивительно, мама на ночной смене. Иногда её настолько жалко, что желание собственноручно уволить с работы и начать полностью её обеспечивать, дабы она вовсе не загнулась на ней, заглушало все остальное. Но единственное, что может сделать её дочь, так это просто смотреть на то, как её мать медленно роет могилу. Весенние сапоги в миг приземлились на пол, одежда уже покоились в шкафу, а Ринетта завороженно сидела на стуле, смотря в одну точку, не моргая.
Какое отношение этот практикант имеет к этой теме вообще?
На столе оказывается тонкая книга, в лёгком переплёте. Жизнь её явно потрепала. Содержание было написано от руки, что ошеломило девушку, она впервые видит литературу не в печатном виде. Должно быть этот атрибут передавался людьми из поколения в поколение, как реликвию. Подчерк был еле разборчив, некоторые слова были непонятны, из-за их непопулярности в современной речи. Были и фотографии, что потрепаны и в некоторых местах порваны, каждая была подписана с задней стороны. Так же, они были датированы. Некоторые снимки живут второй век.
- Евдокия...1846 год, Шестое поколение, - девушка читала с первой фотографии из книги. Но что значит шестое поколение? Поколение кого? Или чего? Вопросов было уйма, а ответов никто не давал. Остальные снимки были идентичными, менялись только лица, год и так называемое поколение.
- Так, а это Елизавета...Елизавета...Прабабушку мою так звали вроде бы, папа говорил...Год даже подходит под года ее жизни, - с фотокарточки смотрели цифры 1961 и надпись - Восьмое поколение.
Она внимательно рассматривала каждую линию изгиба ее лица. Она стояла ровно, расслабленно держа руки по бокам, одета была в платье в пол, рукава длинные, с украшенными манжетами, что закрывали пол ее кисти, а на воротнике красовалась брошь. Такая яркая. Хоть изображение и было черно-белым, украшение казалось насыщенным, будто красным. Ее волосы средней длинны были собраны в тугой колосок, хвостиком смотря в камеру. Смотрела долго. Папа редко о ней рассказывал, тогда еще маленькая девочка не знала практически ничего о своих бабушках, уж тем более о дедушках. А тут даже фотография с женщиной, уж больно подходившая под описание отца: курносый нос, темноволосая, конопатая, глаза немного косые, и вроде бы светлые. Цвет навряд-ли можно было угадать. Но вот почему спустя сто пятнадцать лет поколение сменилось только два раза? Снова вопрос и снова никто не мог дать ответа.
Продолжая перебирать фотоснимки, изучая людей, что выглядели достаточно устрашающе, она перешла на изучение содержания старенькой книги. На нее смотрели не понятные ей слова, а иногда и буквы. Еле справившись с переводом на ее язык, стал понятен отрывок с одной из страниц:
"Женщины продолжали родъ, давая жизнь новымъ поколѣніямъ. Дочерямъ присущи тѣ силы, что даровали имъ матери. Ихъ предназначеніе передавать знанія, силу. Дѣвочка была благословеніемъ, Мальчикъ - позоромъ."
- Чего? - брови пошли на лоб, глаза были распахнуты в непонимании, Ринетта все больше думала, что это не реликвия, а простые бредни сумасшедшего, у которого нагло отобрали записи и передали ей, эдак пошутив. По другому она думать не могла.
- Дочь! - ласково прикрикнула Елена,- Я пришла. Сегодня поздно получилось, хотела прийти к одиннадцати, но начальник мне всю малину ободрал... - проговаривала с улыбкой на лице, попутно снимая с себя сапожки на каблуке, что за день работы сильно умотали.
Дернувшись от хлопка двери девушка судорожно сложила пополам древний атрибут, быстро кинув его в прикроватную тумбу, она перевела дыхание. Быстрым темпом пошагала навстречу матери, не забыв поцеловать ту в щеку, тут же забрала пакеты у нее из рук. Посмотрев на яркий макияж и укладку дочери, вскинула брови, ведь никто ее не предупреждал, она выдала:
- А ты чего накрашенная, как на парад? Ходила куда-то?
- Да, пригласили вот Руслану на сбор активов, а мы с Мэттью за ней хвостом увязались, - разбирая продукты, Рин смотрела вниз, без каких-либо эмоций рассказывала та. Отвечая на встречные вопросы ее матери, по поводу праздника, девушка перевела тему:
-Мам, может съездим в конце месяца к бабушке? - она перебирала пальцами, - С Адамом, - тут же добавила. Уже давно она не гостила в деревушке, что находилась в четырехстах с лишним километрах от Санкт-Петербурга. К слову женщина уже доживала свои последние года, вот-вот и отправится на покой, а внучку даже толком молодую даже и видела, все дела в городе останавливали.
Женщина прикрыла глаза, что были покрыты мелкими морщинками, она выдохнула, сказала с грустью и тоской:
- Я бы с радостью, мне самой уже сил нет сидеть в городе, давно уже выпрашиваю отпуск у начальства, но они ни в какую. У меня только один день в неделю только себе посвящен, а ехать одним днем в такую даль не комильфо. Так что, не знаю про себя, доча, но с Адамом ты можешь съездить вдвоем, а я уж как карта ляжет...
Ожидание перетекло в разочарование. Рин и сама понимала, что шанс поехать всеми мал, но все же она питала надежды на это. Но не оправдалось. Она смогла выдать только короткое "Хорошо" и, тепло улыбаясь, удалилась, старательно пряча глаза, полные грусти.
Женщина свою матушку не видела уже давно, порядка шести лет не приезжала в родные края. Созванивались редко, старушка так и не смогла понять, как пользоваться мобильным телефоном. Стационарный был, но вот уж как несколько лет лежал поломанным на столе в прихожей ее ветхого домика. Благо Елена выкрутилась, попросила Виктора, что был младшим братом ее матери, каждый день сообщать ей состояние пенсионерки. Они всю жизнь вместе прожили, бок о бок, даже разъезжаясь, Витя выбрал дом, что стоял на другой стороне улочки в деревне, а Ольга осталась в доме своей матери, после ее похорон. Не могла она продать дом, в котором она по час ощущает присутствие родителя. Брат ее только у виска крутил, когда слышал такое от сестры, но спустя время смирился, говоря "Маразм в конец ее дурой сделал". Девушка знала эту историю, но все же бережно относилась к бабушке, когда было маленькая. Вот и сейчас хотелось поухаживать за ней, возможно в последний раз.
Зашла в комнату, что была в полумраке и, решив, что свет лучше оставить выключенным, она взяла в руки телефон. Клацая ногтями, принялась написывать брату о ее намерениях.
Вы: Адам, как ты смотришь на то, что бы в конце апреля поехать в Елизаветино?
Он был на работе, сегодня была ночная смена, Рин знала, что он не спит, и даже если было наоборот, все равно написала бы. Прочитает с утра, главное не забыть написать. Девушка имела такой грешок из-за таблеток. Одна из побочек была память, а точнее - ее отсутствие. Но, на удивление, Адам ответил быстро.
Адам: В Елизаветино?
Адам: Вдвоем?
Адам: А мама что сказала?
Адам: У тебя что ли снова переходный возраст? Почему так спонтанно?
Он попросту засыпал ее вопросами в ответ. И как всегда сообщениями длинной в слово. Предложение было неожиданным, да и скорее необдуманным, если она не обговаривала это с матерью. Все же ехать туда равносильно остаться на несколько дней, на несколько часов приехать не получится.
Вы: Да, да, она сказала, что не сможет, у нее работа. Сам подумай, мы не были там уже лет шесть, если не семь, я хочу у бабушки погостить.
Отправила она, не скрывая грусти, поджала губы, надеясь на положительный ответ. Ждала так, будто это ее последняя надежда, последняя нить, за что можно было ухватится. Ответ был не однозначным.
Адам: Я сейчас на работе, не знаю что у меня по планам на конец месяца, меня могут вообще не отпустить никуда даже на выходные.
Он слишком долго печатал, пытаясь подобрать слова, что бы не расстраивать младшую, ведь знал не понаслышке, что такое тоска по родному человеку. Только вот сестре эту тоску можно было утешить, а Адаму нет. Следом отправил: "Завтра утром узнаю что и как. Как только, так сразу напишу." И добавил по-доброму "Ложись спать, а то поздно уже."
Ринетта громко выдохнула, не на этот ответ она рассчитывала. Но делать было нечего, лишь пожелав спокойной ночи, закончила диалог. Свет на кухне все так же был включен, он неприятно бил по глазам, что привыкли к темноте, просачиваясь в комнату только на ее четверть. Пойдя к матери, что так увлеченно смотрела недавно вышедшею мелодраму и жевала грушу, приоткрыла рот, вдохнув воздуха, собиралась сказать. Она же в свою очередь даже и не заметила зашедшую в комнату дочь, сильно перепугавшись с отражения на окне, держась за сердце ахала и охала, увидев стоящую позади нее фигуру. Но быстро успокоившись повернулась к дочке, растянула улыбку и кивнула ей, как бы спрашивая чего хотела.
- Мам, я пошла спать...Ты тоже не засиживайся, а то утром не разбужу тебя, - положила руку на плечо матери и нежно провела вниз по ним. Получив кивок и пожелания ко сну Рин поплелась в комнату, в надежде как можно быстрее провалиться в сон.
* * *
На улице было пасмурно, но тепло не спешило уходить. Солнца не было видно на небе, только огромные облака, что казалось, были слишком низко, оставались на месте. Она шла в белом платье в пол. Красивое такое, кружевное. С рукавами-фонариками и вставками сетчатыми на юбке. Одновременно простое и необычное, одним словом почти свадебное. Но почему то не новое, потертое, запачканное, и местами оборванное. Будто кто-то уже ходил в нем, оно будто хозяев десять сменило. Город засасывало в серые облака, вот-вот и вольет ливень, но сколько бы Ринетта не гуляла, дождя все не было. Только вот город становился все мрачней, принимая темные оттенки. Вскоре темнота сменилась мраком, не видно было ни людей, что мирно гуляли по улицам бывшего Ленинграда, ни зданий. Оставались очертания. Все были темными, фантомными, и только обладательница платья не теряла своих красок, даже будто бы светилась на фоне черных улиц. Голоса резко стихли. Тишина сжирала сознание, звон в ушах усиливался, а глаза даже и не хотели привыкать к темноте.
- Прочла?
Голос, резкий, хриплый, но приятный на слух появился в ее голове. Она металась, поворачивая голову в попытках найти хозяина. Мысленно спрашивая у него, кто он и о чем говорит, голос снова начал:
- Ты не помнишь меня? - уныло и грустно, - Я же тебе столько подарков дарил, хвалил, помогал, а ты меня попросту забыла? - он не унимался, тянул слова, будто желал каждым из них забраться все сильнее в голову, - Мне нужно было быть внимательнее к Лилиану, как и свойственно ему, не оправдал ожиданий. Очередной позор своего рода.
Перед ней появился мужчина средних лет, на вид, чуть старше сорока. Пронзает своими голубыми, смотрит точно в глаза, а ощущается, что глядит в самую душу. Подходит ближе, резко обхватывая руками ее лицо и с такой же грустью, чем был пропитан его взгляд, говорит, почти шепотом:
- Ты так выросла...
Последний слог будто растворился эхом в голове. Глаза смотрели на потолок, такой же белый и потасканный, как былое платье. Рядом скомканное одеяло, что лежит на полу и подушка, которая улеглась в ногах. За окном не было ни солнечных лучшей, ни пения птиц, только гул проезжающих машин и серость. Потянувшись к телефону, Рин резким ударом ощутила боль в мышцах, будто днем ранее решила сделать несколько силовых тренировок подряд. Болезненно айкнув, она посмотрела на часы.
- Четыре утра? Смеетесь? - она была между сильной злостью и отчаянием. Где-то посередине, да еще и с болью по всему телу. Она знала, что если проснется один раз, то больше не заснет, и от этого становилось еще и обидно. Встав со словами "Боже, за что мне все это" и протянув матерное, при резкой и тупой боли в висках, прошла к стулу, где лежал ее портфель, а в нем маленькая аптечка. Стараясь как можно тише достать блистеры, она добывала себе нужные таблетки. Сегодня надо выпить те, что выписал ее товарищ - психотерапевт. По старой дружбе, без официальных сессий, зачастую выписывал ей рецепты. Дойдя до кухни, налила воды и поспешно запила все четыре таблетки, и еще одни она должна выпить вечером. Ринетта глубоко выдохнула, прикрыла глаза, подняв подбородок, стояла так несколько минут, то и дело глубоко дыша. Стакан воды помогает проснутся.
Разминая тело, она, еле волоча ноги, вернулась, но в двух шагах от кровати повернулась в сторону тумбы, где лежала подаренная ей вчера книга. Не книга, а ужас - сказала бы про себя, но в ту же секунду достала ее и принялась изучать.
Слова все так же были нечитаемыми, некоторые она отчасти понимала, но они никак не клеились между собой. Смысла между ними не было. Все было настолько заляпано и протерто, что хоть реставраторам на радость отдавай. Но кто же этот бред отдаст? Да и ради чего? Что бы после реставрации ловить странные взгляды на себе от работников?
Да кому это надо.
Лучшим решением сейчас было оставить и без того хлипкую вещь в покое, метко швырнув ее обратно на место, где лежало, и приняться раздумывать по поводу сна. Кареглазая знала, что ей часто снятся кошмары, некоторые повторялись несколькими ночами подряд, и она была морально готова к ним. Но этот сон был другим. Мужчину этого она видела впервые. Впервые с четким лицом. Остальные гости ее снов не имели ни очертанья глаз, ни носа, ни рта. Просто пустоту, но она их слышала, их речи лились так же, как и у обычных людей. С помощью этого она понимала, что находится во сне. Но сейчас лицо было, не просто было, а отчетливо запомнилось: густые брови, глаза - такие добрые, голубые, тонкие губы, редкие веснушки по всему лицу, и русые волосы, видно было чуть длиннее, чем у нее, которые были завязаны пучком выше затылка. А еще имя - Лилиан. Никогда не слышала о нем, не понимала, кто этот мужчина и кто хозяин этого имени. Как и всегда Рин могла свести все на таблетки и фантазию, что с детства никак не унималась, но тут к ней обращались так, будто знали не один год. Будто была дочерью. Но у нее есть отец, он жив, он здоров, но обрубил контакты с ней. Еще ребенком потерялась с ним.
Она сидела до первых лучей, до выхода солнца и думала, все думала над ответами на свои же вопросы.
-Бесполезно... - устало выдохнула девушка, перебирая ноги, кладя одну на другую. Она решила поспрашивать у матери про это имя, может она сможет дать хоть расплывчатый, но ответ.
Телефон завибрировал, уведомляя о будильнике, что стоял на семи. Отключив вибрацию, она получила сообщение с пометкой "без звука".
"Радуйся шпендик, в начале мая рванем."