Заложники любви

Яна.

Я вновь убеждаюсь в том, что дом — это не просто четыре стены и крыша, а человек, который рядом. Это его любовь, окутывающая вас с ног до головы, его поддержка, не позволяющая почувствовать себя никчёмным. Все эти чувства создают дом — место, где вас выбирают, несмотря ни на что.

Даже в родной квартире, где прошло моё детство и где я живу сейчас, где были все самые счастливые моменты с семьёй, я не чувствую себя окрылённой. Там, где был папа, который любил и лелеял нас с братом, я не нахожу того тепла. В отличие от квартиры Глеба, рядом с этим парнем я ощущаю себя по-настоящему дома.

Ещё два дня назад я думала, что буду страдать от наших ссор и вновь вернусь к саморазрушению. А сейчас сижу на его кухне, одетая в его серое худи, и жду своего парня.

Он не давит на меня, не расспрашивает о том, что произошло в школе. Я сама не знаю, почему не сдержалась и наговорила всё Нике. Хотя она и сама делает это постоянно, то, что я сказала ей, было неправильно. Может быть, она права насчёт меня?

А что сейчас? Я всегда плачу, и она это видит. До смерти папы у меня никогда не было такого состояния; тогда всё казалось хорошо.

Что же происходит сейчас?

— Янок, ты в порядке? - доносится голос Глеба.

Я перевожу взгляд на него. Он заходит в кухню, осторожно ставя передо мной пакеты на стол. Не думала, что мармелад сейчас продают в таких больших пачках. Он что, скупил весь магазин?

— Да, уже лучше, - отвечаю с улыбкой, которая почти искренняя.

Нам с ним не нужны разговоры, чтобы быть счастливыми. Кажется, если я просто лягу на его грудь, а он будет гладить мои волосы, весь мир станет ненужным. В теории это так, но я понимаю: если хочу, чтобы у нас что-то получилось, нужно раскрыть все карты и двигаться дальше. А что мне терять? Всего лишь несколько фактов о моем прошлом. Но Глеб может разочароваться во мне ещё сильнее.

Плакса я.

Он видит во мне только её. А давала ли я ему что-то другое? Он всегда успокаивал меня, жалел. И я постоянно ною, режу себя, мучаю всех своими слезами. Вот что видят все последнее время.

—  Там не только мармелад, - отмечает он, садясь на ближайший стул.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то щелкает. Может, сегодня тот день, когда я смогу рассказать ему о себе.

— А что ещё? - спрашиваю, глядя на него.

— Плов заказал, салаты какие-то, на тот случай, если ты не захочешь есть мясное блюдо, - отвечает Глеб, улыбаясь.

— Мне бы мармелада хватило... - бормочу я, уставившись на пакеты с едой.

Он не комментирует это, встаёт из-за стола и направляется к кухонному гарнитуру. Достает две глубокие тарелки и лезет за вилками. Когда он возвращается, аккуратно выкладывает еду на посуду.

— Тебе нужно нормально кушать, - шепчет он, как будто это само собой разумеется.

Запах плова наполняет кухню, и внутри меня начинает просыпаться голод. Я не ела со вчерашнего вечера и старалась не думать о еде. Но Глеб снова включает свою заботу, и это трогает.

Я молча беру вилку в руку и начинаю есть. Глеб поступает так же, изредка бросая на меня взгляды. Эта тишина начинает раздражать, и я решаюсь заговорить первой:

— Я хотела...

—  Давай доешь сначала, а потом уже будет всё, что ты захочешь, - перебивает он.

Запихиваю свои слова поглубже в себя и вновь сосредотачиваюсь на еде. Когда случайно дотрагиваюсь до ранки на губе, она начинает немного щипать. Я уже почти забыла о ней. Мама вчера дала какой-то бальзам, и за ночь он почти зажил её, осталась лишь небольшая ссадина.

Глеб замечает моё выражение лица и приносит мне воды.

Когда мы доедаем, я первая встаю из-за стола и собираю грязную посуду. Мне так и не удалось справиться со всей порцией, поэтому Глебу пришлось мне помочь. Он выглядит не очень радостным от этого.

— Не надо, потом я сам, - предлагает он, беря меня за руку.

Господи, почему он такой горячий?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не поддаться искушению и не прижаться к нему. Даже сейчас, когда он переоделся в объёмную белую футболку и чёрные спортивки, это никак не меняет того факта, что он слишком хорош собой.

— Глеб, мне не трудно, - мямлю я, смотря прямо в его глаза.

— Я знаю, но давай лучше проведём это время вместе, а у нас его нетак много осталось, - намекает он, бросая взгляд на часы.

Шесть вечера.

Через три часа я уже должна быть дома и встречать маму с работы. Чтобы она ничего не заподозрила.

— Точно.

Глеб берёт меня за руку и, попутно схватив со стола несколько пачек мармелада, ведёт в зал. Мы садимся на диван, и он кидает сладости на журнальный столик так, чтобы мне было удобно до них добраться.

Я думаю, что он захочет поговорить, обсудить сцену со школы. Но Глеб снова делает всё наоборот. Он включает телевизор, щёлкает каналы и спрашивает:

— Что посмотрим?

— Я не знаю. Что ты сам обычно любишь смотреть?

Парень задумывается, будто прокручивает все варианты, а потом отвечает:

— Я редко смотрю телевизор, но если это бывает, то обычно включаю канал, где транслируют бокс, бои, UFC.

Логично.

Мне хочется расспросить его об этом. Узнать побольше о том, как он стал заниматься борьбой и как добился звания "мастера спорта". Это ведь такой сложный путь.

— Тогда давай включай это, - тараторю я, потирая ладони друг об друга.

Внутри меня появляется нервозность.

— Не думаю, что это лучший вариант. Там бывают такие сцены, кровавые. Не хочу, чтобы ты это видела.

Хах. Я видела, как при мне убивали моего отца. Как об его тело тушили окурки, как резали плоть. И до этого ощущала почти то же самое на себе. Меня уже ничем не напугать.

— Я переживала и похуже, - вырывается у меня.

Глеб замирает. Он анализирует сказанное, и когда до него доходит суть, всё меняется.

— Блять, блять, - произносит он каждое слово с дрожью в голосе, резко оказываясь передо мной на коленях. - Прости, я дурак.

Глеб располагается между моих ног, его руки находятся по обе стороны от моего тела. Я даже не знаю, как на это реагировать.

— Ты ни в чем не виноват. Просто иногда меня накрывает, и с этим ничего не поделаешь, - произношу я, стараясь успокоить его.

Парень аккуратно дотрагивается до моей поясницы, начиная поглаживать её. Тепло его рук проникает сквозь толстовку прямо к голой коже. Это восхитительно. Интересно, что было бы, если бы он касался меня без барьеров? Я бы уже давно растаяла перед ним.

— Как ничего нельзя поделать? - удивляется он. - Давай найдем тебе хорошего психолога, и ты попробуешь снова к нему походить? Хочешь, я буду с тобой его посещать?

— Не надо этого, Глеб. Я такая, какая есть. Никто уже мне не поможет, - заверяю его, хотя внутри всё бурлит.

Он прожигает меня взглядом.

— Какая такая? Прекрати так о себе говорить, - отчеканивает он каждое слово. Его руки на моем теле напрягаются.

Что его разозлило?

— Почему? - удивляюсь. - Ты видел меня сегодня? Я была уверена в своих действиях, а потом одно упоминание о папе — и я опять убегаю в слезах. Это же уже норма, что я постоянно ною. Я никч...

Рука Глеба ложится на мои губы, не давая мне договорить.

— Еще раз ты скажешь о себе такое — зацелую тебя.

Я улыбаюсь, и  аккуратно убираю его ладонь от моего лица. Параллельно  целую его костяшки.

Нам суждено спорить по этому поводу всегда.

— Это правда. Скоро сам в этом убедишься.

Встаю с дивана и иду к окну. На улице уже темнеет, сумерки опускаются на город. Во всех квартирах в домах напротив светло, а здесь вновь мрак. Это не зависит от освещения — лишь тяжесть воспоминаний давит на сердце.

Надеялась, что, найдя своего человека, смогу оставить прошлое позади. Разорвать все связи с болью и погрузиться в чувства любви. Но я остаюсь застрявшей в том моменте, когда всё было хорошо. При упоминании трагических событий впадаю в транс.

Слезы, боль, удушение.

Помогут ли мне? Смогу ли хоть раз жить без триггеров?

Я пыталась остановиться много раз.

— Я старалась забыть боль, честно, — отзывается что-то внутри. — Сначала писала стихи, чтобы оставить все чувства и эмоции на бумаге. Это помогало мало. Надеялась на танцы — два года после трагедии я была ещё на волне, как говорят. Но в один момент я сломалась. Не могла больше это терпеть. У нас был отчётный концерт, мне дали сольный номер, надеялись, что я никого не подведу. Но у меня уже не было сил. Вкратце: я упала на самом лёгком движении и не продолжила танцевать. Сбежала со сцены в слезах. Меня накрыло прямо за кулисами, это произошло впервые на людях. Меня ругали, кричали. Ника стояла в стороне и ухмылялась. А потом я ушла... Это не правда, что меня выгнали...

Зачем я ему это рассказываю?

Мне и так уже стыдно смотреть ему в глаза, а тут ещё самое страшное даже не рассказала. Самое интересное.

— Яночка... — шепчет Глеб мне на ухо, обнимая за талию и прижимая к своей груди.

— Я до этого уже пыталась себе сделать больно, била костяшками об стену, оставляя кровоподтеки. А вот после того, как с танцами покончила, в тот же вечер я нашла лезвие и долго не думала, провела по ляжке. С того дня я баловалась этим... Где-то с шестнадцати до семнадцати. Был перерыв в год, но недавно не выдержала и оставила следы на запястье.

Хватка Глеба на мне крепчает. Он тыкает носом в ложбинку между моей шеей и ключицами.

— Ты думаешь, что это сделало тебя никчёмной? — хрипит он.

Киваю. Больше слов нет. Плакать хочу.

— Нет. Ты сильная, прекрасная, самая лучшая. А те уроды, которые довели тебя до этого состояния... Я в том числе.

— Нет, ты не такой. Я... люблю тебя.

Он оставляет несколько поцелуев на моей коже и поднимает голову. Мы молча смотрим на проезжающие машины, на обычных людей.

— И я тебя люблю, маленькая моя. Если бы я мог излечить твою душу этими чувствами, то сделал бы это.

— Ты и так мне помогаешь, — хмыкаю я. — Сам не меньше меня страдал в этой жизни.

— Всякое было, — отрезает он.

Я понимаю, что он не готов сразу выложить все свои истории, но в душе обидно. Я излила ему самое страшное, а он молчит.

— Я тебе рассказывал… Мне было тринадцать, когда родители развелись, — бормочет он над ухом. — Я тогда боксом занимался. Мама работала, пыталась жить, но отец сломал её изменами. Она пить стала, скупала водку на последние деньги. Но обо мне не забывала, всегда готовила, одежду гладила. Так мы жили до моих пятнадцати. Потом она нашла Савку, и они стали пить вместе. Мать забила на меня, да и я ничего не ждал. Моя жизнь была в боксе.

Его руки ложатся на мой живот, он сильнее прижимает меня к себе, будто касания помогают ему держаться.

— Я школу закончил, в армию сходил, поступил на учителя физкультуры. К матери приезжал несколько раз в полгода. Она рада была видеть, но Савку любила больше. А он её бил, насиловал… Я один раз его избил, думал, она уйдёт. Но нет, осталась и меня обвинила. Так шли годы, он её мучил, она терпела. Я ничего не мог сделать, себя корил. А месяц назад она умерла не своей смертью. Этот Савелий её убил и сбежал.

Боль за него скручивается где-то внутри. Я обнимаю его за торс, чтобы он знал: я рядом.

— Я чувствую себя никчёмным. Я не спас её.

Его тело начинает дрожать. Я веду его к дивану, сажусь к нему на колени. Глеб прижимается к моей шее. Я глажу его по волосам, стараясь не заплакать.

— Я должен был ей помочь, — шепчет он. — Я ничтожество. А ты невинная. Тебя сломали, а я ломал. Меня надо наказать, а тебя…

— Не говори так. Твоя мама любила этого мужчину.

Его боль перекрывает мою.

Мне стоило слушать Глеба, а не тянуть его в свои переживания. Он сам страдает.

— Я тебя не достоин. Во мне гены отца, — говорит он. — Я на него похож, это хреново.

Беру его лицо в свои руки. Его взгляд разбит. Мне больно за него.

— Нет, ты — это ты. Мой Глеб, мой любимый, родной. Ты человек, который держится на плаву и не даёт утонуть мне.

Он целует кончик моего носа.

— Я тебя люблю. Я тебя выбираю. Это не меняет моих чувств к тебе. Ты же принимаешь меня такой, какая я есть?

Глеб кивает.

Я прижимаюсь к его губам в невинном поцелуе, отдавая всю свою любовь.

Нежность. Боль. Любовь.

Глеб углубляет поцелуй, его язык нежно и настойчиво касается моего. Отвечаю на его ласку, позволяя рукам вести меня.

— Я вытащу тебя из этого дерьма. Мы справимся, — шепчет он, обжигая кожу между поцелуями.

— И я тебя. Пройдём через это вместе, — отвечаю, вновь ища его губы.

В одно мгновение Глеб поднимается и укладывает меня на диван, нависая сверху. Он осыпает лицо поцелуями, горячая дорожка влаги тянется от виска до ключиц. Он осторожно оттягивает ворот худи, открывая больше участков кожи.

— Я не причиню тебе вреда. Веришь? — шепчет Глеб, и в голосе слышится мольба.

Сквозь жар его тела, сквозь будоражащие кровь поцелуи, нахожу в себе силы ответить:

— Верю. Только тебе.