Кафедра

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на

которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер

колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три

уцелевших листа.

В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры.

За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой

профессор Завалишин Николай Николаевич, короче -- Энэн, так его зовут все за

глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя -- Н. Н. В

прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. "В ворота

гостиницы губернского города NN..." Он тоже неизвестен, условен.

С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной

снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец

прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши,

шевелящиеся вставные зубы, пегие щетинистые усы -- все это делает его

внешность странноватой, если не страшноватой. Впрочем, привыкнуть к ней

можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает наружность Энэна

по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж

кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается --

чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что

поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно "не заводить".

Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель

Энэна доцент Кравцов -- круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики.

Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него

уже практически готова докторская на модную, современную тему "Методы

системотехники в теории самонастраивающихся систем". Он твердо рассчитывает

после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает) занять его

место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще

заманчивее: член-корреспондент, возможно -- академик. Торопиться не надо, он

еще молод.

Помещение кафедры -- узкое, продолговатое -- половина какой-то парадной

приемной прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками

уходят ввысь, на пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов.

Старинное здание в полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано

новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка еще не

начата, но ремонтировать старое здание уже перестали.

По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры --

доценты и ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему

постоянно ставит в вину ректорат ("Мало работаете над выращиванием кадров").

Первым, по-видимому, будет выращен Кравцов.

На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так

называемом электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак,

богатырь-бородач в вельветовых брюках, которого на кафедре зовут

"тучный-звучный". Он не тучен, а просто громоздок и занимает много места.

Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы

невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой

воротник на морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый

рот. Семен Петрович в целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на

вид. Студентки по нем обмирают, несмотря на его возраст (около пятидесяти) и

репутацию великого двойкостава. На железном ящике он сидит из принципа, с

тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним рухнуло кресло. Семен

Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил, привел

неотразимый довод, трах! -- и готово. "Нельзя так переживать!" -- упрекала

его делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре,

кому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет

Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь

идет о ломании стульев.

Новая мебель -- низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в

форме не то корзин, не то рыболовных вершей -- была спущена кафедре в

прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли ее

безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со своим

столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал:

новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили

преподаватели, "прошла уже период полураспада" -- у стола дверцы не

закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев

остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался

ремонтировать, говоря: "Дрова!" А стол Энэна с прибором каслинского литья

(чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.

Недалеко -- от двери -- Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный,

с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто

вроде службы.

За одним столом рядышком две подруги -- Элла Денисова и Стелла

Полякова. Элла -- лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей -- по

праву считается первой красавицей кафедры ("Мисс Кибернетика", -- называет

ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много значит, ибо женщин на кафедре

раз-два -- и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим лицом, но,

что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней

туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную

ногу, выставив ее боком из-под стола.

Прямо за ними -- ассистент Паша Рубакин, мутногла-зый, долговолосый,

рваные джинсы "под хиппи", папироса за ухом. Голос у него как из подполья,

разговор всегда не по существу, но чем-то интересный.

Рядом с ним как будто для контраста -- Дмитрий Сергеевич Терновский,

один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело- и густоволосый, из

тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а

посреди головы, чеховское пенсне на цепочке, безукоризненный черный костюм,

после каждой лекции чищенный щеточкой. Кроме Терновского, все преподаватели

ходят с ног до головы в мелу. "Все мы одним мелом мазаны", -- говорит

Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и

спину.

За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке

стула, сидит Радий Юрьев -- узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых

темно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой,

открывающей длинные желтые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима

("проникающая радиация" -- говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах

и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.

Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные

просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.

Докладывает Нина Игнатьевна Асташова -- смуглая стреловидная женщина,

не очень-то красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и

стремительностью по-своему привлекательная. Что-то в ней от дикого животного

-- серны или косули.

Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда --

экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. "Не вся еще рожь

свезена, но сжата. Полегче им стало", -- выразил это Маркин словами

Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в

разговор, иногда даже удачно. Огромная память. "Нецеленаправленная", --

говорит о ней Кравцов.

Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова

говорит громко, на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую

аудиторию, с четкой дикцией, выделяющей концы слов, -- хоть сейчас

записывай. Опытные преподаватели часто так говорят -- громко, складно и

авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное. Просто

профессиональная выучка.

Такова обстановка. Идет доклад.

-- Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду

в ступе. У этого вопроса нет решения. "В одну телегу впрячь не можно коня и

трепетную лань". Что нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент

хороших и отличных оценок неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент

двоек падал. И ведь возрастает, и ведь падает! Дважды в год мы участвуем в

унизительной процедуре -- слушаем доклад о ходе борьбы за успеваемость.

Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы... И как не

стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?

-- Правильно говорит! -- крупным басом одобрил Спивак.

-- Вам будет предоставлено слово, -- сказал Кравцов. (Энэн молчал,

загадочный за очками.) -- Продолжайте, Нина Игнатьевна.

-- Продолжаю. Мечта деканата -- чтобы все студенты учились отлично.

Явный абсурд, ибо само слово "отличный" значит "отличающийся от других".

Пятерка немыслима без фона. Это не эталон метра, хранящийся в палате мер и

весов. Экзаменатор, ставя оценку, мерит знания студента не по абсолютной, а

по относительной шкале.

-- Эх, не то! -- сказал, страдая, Спивак. -- Дело не в пятерке, а в

двойке.

Кравцов постучал карандашом по столу:

-- Прошу докладчика продолжать, а остальных -- воздержаться от

замечаний.

-- Продолжаю. С одной стороны деканат, с другой -- мы. Им нужно

формальное благополучие, нам -- неформальные знания. Конечно, проще всего

было бы пойти им навстречу: двоек не ставить совсем, троек -- минимум,

четверок и пятерок -- по требованию. Жизнь будет легкая, никто нас не

попрекнет, кроме нашей совести...

-- "Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть", -- услужливо подсказал

Маркин.

-- Да, совесть, -- подчеркнула Асташова, потемнев лицом. -- А это, как

учит жизнь, опора хрупкая, ненадежная. Поведение человека диктует не

совесть, а объективная обстановка. Эта обстановка, хотим мы или нет, толкает

нас в мир фикций. Фиктивных оценок, фиктивных достижений, фиктивной

отчетности...

-- Не замахиваетесь ли вы слишком широко, Нина Игнатьевна? -- осторожно

спросил Кравцов.

-- Напротив, замах чисто местного масштаба: я говорю о наших вузовских

делах. Как учитывается наша работа? По среднему баллу, по проценту двоек.

Это же курам на смех! Кто как не мы сами ставим себе эти оценки? Давайте

сравним с другими областями производства. Где это слыхано, чтобы работа

завода, фабрики, мастерской оценивалась по отметкам, которые они сами себе

выставили? А у нас получается именно так! Формальные критерии, -->

не[Author:C] подкрепленные объективными способами контроля, неизбежно

порождают очковтирательство.

Услышав "очковтирательство", Кравцов насторожился и подал голос:

-- Я возражаю. Голословное обвинение.

-- Не голословное. Давайте будем честными. Пусть каждый спросит себя,

сколько двоек он бы выставил, если б не давление сверху?

-- Я? Столько же, сколько сейчас, -- сказал Спивак.

-- Верю. Но вы исключение. Правило известно: три пишем, два в уме.

-- Не согласен, -- сказал Кравцов. -- Я ставлю оценки без всякого

давления.

-- Вы тоже исключение, -- нелюбезно ответила Асташова, оскалив

косенький зуб.

-- Нина Игнатьевна права, -- сказал Терновский. -- Прежде чем поставить

двойку, трижды задумаешься. Поставишь -- всем хуже: студенту, тебе самому,

кафедре, факультету... А толку что? Ты ему двойку, а он к тебе же вернется

пересдавать, как бумеранг. А время на пересдачи в нагрузке не предусмотрено,

идет прямехонько в перегрузку. Ну ладно, к перегрузкам нам не привыкать.

Главное, приходит он, чаще всего зная не лучше, а хуже, чем в прошлый раз.

Опять двойка. А деканат его еще раз пришлет. И еще, и еще. По действующим

правилам нельзя пересдавать больше двух раз -- на третий ставится вопрос об

отчислении. А деканат, как известно, боится отсева. Вот и присылает "в

порядке исключения" раз за разом. Капля долбит камень. Учтешь все это,

подумаешь-подумаешь -- и поставишь тройку. Все равно этим кончится.

-- Нет, не все равно! -- загремел Спивак. -- Кому все равно, пусть

убирается вон из вуза!

-- Позвольте, товарищи, мы, кажется, перешли к обсуждению, не дослушав

доклада, -- вмешался Кравцов. -- Нина Игнатьевна, мы слышали ваши

критические замечания. Но критика без конструктивных предложений бесплодна.

Что, в конце концов, вы предлагаете?

-- Неужели не ясно? Предлагаю прекратить практику оценки работы

преподавателей, кафедр, института в целом по успеваемости студентов.

Ликвидировать дутые отчеты о ходе борьбы за успеваемость. Избавить нас от

мелочной опеки деканата...

-- Ну, это невозможно, -- солидно сказал Кравцов. -- В нашем

обществе...

-- Именно в нашем обществе это и возможно. В частности, в вузе. Пусть

нашу работу оценивают по выходу, по качеству работы наших выпускников.

-- Утопия. Еще предложения?

-- Только самые общие. Подбирать людей тщательнее, доверять им больше,

контролировать меньше. И, главное, контроль должен быть квалифицированным.

Кругом зашумели. Кравцов застучал по столу костяшками пальцев:

-- Товарищи, товарищи, вы не даете докладчику кончить.

-- Да у меня, пожалуй, все. То, что я говорю, одним известно, другим

неприятно, а третьим просто неинтересно. Недаром профессор Завалишин спит.

Все поглядели на Энэна -- он и в самом деле спал. Такая уж у него была

особенность: длящаяся речь одного человека действовала на него неодолимо.

Что-то на него наваливалось, мягко давило, он погружался в сон, как в

огромный, размером с мир, пуховик. Правда, спал он непрочно, все время

сохраняя какой-то контакт с происходящим и отдаленно понимая, о чем речь.

Как только упоминалось его имя, он просыпался. Вот и сейчас он приподнял

голову, открыл глаза, дернул дважды щекой и, дважды заикнувшись, сказал:

-- Я не сплю. Я все слышу.

-- Значит, мне показалось. У вас были закрыты глаза.

-- Веки тяжелы, -- сказал Энэн, снова закрыл глаза и опустил голову.

-- Тоже мне Вий, -- шепнула Элла.

-- Хорошо, что спит, -- ответила Стелла. -- Не дай бог, проснется,

начнет говорить... На заре ты ее не буди.

-- Может быть, есть вопросы к докладчику? -- спросил Кравцов, пытаясь

ввести заседание в русло. Маркин поднял руку:

-- Позвольте вопрос. Тут как будто упоминались два персонажа: конь и

трепетная лань. Как это понимать?

-- Деканат и мы, -- пояснил Спивак.

-- Кто конь и кто лань?

-- Конь -- деканат, а трепетная лань -- мы.

-- Как раз наоборот, -- сверкнула глазом Асташова. -- Трепетная лань --

деканат. Трепещет-то он, а не мы. Если бы мы трепетали, давно бы не было

двоек.

-- А нельзя ли, -- не унимался Маркин, -- рассмотреть эту конфликтную

ситуацию как парную игру с нулевой суммой?

-- Глупо, -- ответила Нина.

-- Товарищи, товарищи, не будем оскорблять друг друга, -- вмешался

Кравцов. -- Нам еще предстоят прения по докладу. Кто хочет выступить?

Поднялся Спивак, расправил плечи, грудь колесом. Брюки его торжественно

струились, не свисали -- ниспадали.

-- Все это чушь собачья, сотрясение воздуха. "Абсолютная шкала,

относительная..." Двойка есть двойка, я ее нутром чувствую. Сам был

двоечником. Двоечник -- это жизнелюб, сибарит. Если его вовремя не огреть

двойкой, он так и будет кейфовать. По себе знаю. Если бы не профессора

нашего университета, щедро ставившие мне двойки, я так бы и кейфовал до сих

пор. Низкий им поклон за эти двойки. Правда, тогда были другие нравы,

ставить двойки никто не боялся. Вот если бы я учился сейчас, в нашем

институте, я так бы и не превратился в человека.

-- Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны, -- вставила Стелла,

играя ногой.

-- Вот именно! Труд, труд и еще раз труд! А не эти, как их, вздохи на

скамейке и не прогулки при луне. Мы, педагоги, должны бороться за свое

святое право на двойку. Нас гнут, а мы не гнемся. Нас толкают, а мы

упираемся. Итак, да здравствует двойка!

-- Двойка, птица-двойка, кто тебя выдумал? -- спросил Маркин, но смехом

поддержан не был.

Кравцов раздумывал, сразу ли давать отпор демагогическому выступлению

Спивака или повременить. Решил повременить. Могучего темперамента Семена

Петровича он побаивался.

-- Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке дня, без

лирических отступлений. Элла Борисовна, может быть, вы?

Элла заговорила неохотно:

-- Двоек, конечно, много. Борьба за успеваемость -- это в принципе

хорошо. Но надо и о студентах подумать. Какие там вздохи на скамейке! Им и

на стуле вздохнуть некогда. Задания, задания... Даже списать и то надо

время, а его нет...

Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на

преподавательскую точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще

не угасла классовая вражда угнетенного к угнетателю.

-- Им созданы все условия для работы, -- заметил Кравцов, разглядывая

свои ногти.

-- Все условия?! А в общежитие номер два вы ходили?

-- Пока нет.

-- То-то что нет. Там не условия, а один кошмар. На днях трубы

полопались, буквально нечем мыться. Ходят с чайниками на колонку. Парням-то

ничего, они не страдают, а девчонкам трудно... Жаловались мне как куратору

-- женщина женщину всегда поймет. За исключением коменданта. Ходила я к ней

-- этакая скифская баба, только курган вокруг нее строить. Ничего делать не

хочет...

-- Естественно, -- сказал Маркин. -- Человек, уровень благополучия

которою не зависит от количества и качества его работы, ничего никогда

делать не хочет.

-- А мы? -- крикнул Спивак. -- Наш с вами уровень благополучия если и

зависит от количества и качества работы, то в обратном смысле. Меньше

работаешь -- лучше живешь.

-- Опять преувеличение, -- кисло заметил Кравцов. -- Но продолжим

заседание кафедры. Кто еще хочет высказаться?

Поднял руку Радий Юрьев. Встал, заразительно улыбаясь. Всем сразу стало

казаться, что все хорошо.

-- Товарищи, -- сказал Радий, -- надо искать необходимые компромиссы.

Здесь многие стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из

нас, дай ему волю, таких бы дров наломал! Не надо, будучи преподавателем

вуза, пытаться решать государственные вопросы. У каждого своя специальность.

И только в двух вещах каждый считает себя компетентным -- в медицине и в

управлении государством. Нина Игнатьевна, ваши конструктивные предложения,

простите, наивны. Они на уровне самолечения или, еще хуже, знахарства. Я,

например, знаю одного хорошего математика, который вдруг свихнулся и занялся

иглоукалыванием; возможно, это прекрасная вещь, по пусть ею занимаются

врачи, а математики -- своими делами. На наш век их хватит.

-- Могу только солидаризоваться, -- одобрил Кравцов. Радий поблагодарил

его поклоном и сел. Нина Асташова сверкнула на него гневным взглядом. Встал

Паша Рубакин и глухим, подпольным голосом заговорил:

-- По поводу последнего выступления я вспомнил один анекдот. Можно, я

его расскажу?

-- Только в пределах регламента, две-три минуты, -- сказал Кравцов,

взглянув на часы.

-- Не беспокойтесь, я мигом. Этот анекдот немецкий, но я буду

переводить. Приходит домой муж и застает приятеля со своей женой, а она

очень некрасива. Муж говорит приятелю: "Ich muss, aber du?" (я должен, но

ты?). У меня все. Уложился я в регламент?

-- Уложились, -- с неудовольствием сказал Кравцов, -- но анекдот ваш

никакого отношения к делу не имеет. Прошу остальных товарищей беречь свое и

чужое время и не уклоняться от темы. Кто еще хочет высказаться?

Он зевнул.

Преподаватели вставали один за другим, отчитывались за итоги сессии.

Те, у кого процент двоек был выше среднего, нервничали, ссылались на

объективные причины (чаще всего упоминалась картошка). Исключение составил

все тот же Паша Рубакин: он заявил, что единственная причина плохой

успеваемости в его группе -- низкое качество преподавания.

-- Разве я преподаватель? Такой человек, как я, только по недоразумению

может работать в вузе. У меня развитие лягушки. Даже ниже -- лягушачьего

эмбриона. Обещаю к следующей сессии подтянуться и повысить свое развитие

хотя бы до уровня курицы.

К парадоксам Рубакина все уже привыкли и внимания на них до обидного не

обратили. Один Кравцов сказал:

-- Вашу самокритичность можно только приветствовать. Но какой пример вы

подаете студентам своим внешним видом? Мы боремся с длинными волосами...

Тут отворилась дверь и вошла высокая, белокурая, баскетбольного роста

девушка в замшевой юбочке до середины бедра. Робко остановилась, держась за

дверную ручку. Ноги у нее были такие длинные, статные, туго обтянутые, что

вся мужская часть кафедры (кроме Энэна, который спал) не без удовольствия

уперлась в них глазами.

-- Что вам нужно, девушка? -- опоминаясь, спросил Кравцов.

-- Матлогику сдать.

-- А в сессию почему не сдали?

-- Двойку получила...

-- Вот перед нами, -- сказал Кравцов, картинно протянув руку, -- одна

из тех двоек, о которых сегодня шел разговор. Причем типичная. Вот что,

девушка. У нас идет заседание кафедры. Если б не такие, как вы, оно бы

кончилось много раньше. Подождите-ка в коридоре, пока мы кончим.

Девушка вышла.

-- "Матлогика", -- иронически повторил Терновский (он был на кафедре

главным ревнителем чистоты языка). -- Некогда сказать "математическая

логика". Матлогика, мат-статистика, матанализ -- сплошной мат...

-- Веяние времени. Они и бездельничая торопятся, -- сказал Спивак.

Элла, которая сама говорила "матлогика", обиделась:

-- А почему нельзя? Говорите же вы "сопромат", а не "сопротивление

материалов", "комсомол", а не "коммунистический союз молодежи"?

-- Ну, это уже вошло в традицию.

-- Но для того, чтобы вошло в традицию, кто-то должен был начать. И

ему, наверно, доставалось от консерваторов.

-- Вообще вопрос о чистоте языка спорный, -- сказал Спивак. -- В таких

спорах не бывает правых. Старые люди обычно отстаивают нормы своей

молодости.

-- Я не так уж стара, но говорить "матлогика" не буду, -- сказала как

откусила Нина.

-- Нет, я за новаторство во всем, -- заявила Стелла, -- в моде, в

языке, в поведении... Что же, по-вашему, так и носить длинные юбки? Надо

упрощать, укорачивать.

-- А как же макси? -- спросил Маркин.

-- Не привьются, -- категорично ответила Стелла.

-- Не знаю, как с юбками, а в языке нужна позиция разумного

консерватизма, -- сказал Терновский. -- Если студентов не поправлять, они

бог знает до чего докатятся. Этот чудовищный жаргон, помесь английского с

нижегородским... Квартира у них "флетуха", девушка -- "гирл -->

[Author:C] "...

-- А иной раз и по-русски такое отмочат -- закачаешься, -- заметил

Маркин. -- На днях один новатор обогатил меня на экзамене термином... в

смешанном обществе не решаюсь его повторить.

-- А бывает и интересно, -- вступилась Элла. -- Вот у меня студент

вместо "мощность" сказал "могущество". Разве не хорошо? "Могущество

множества"...

Тут усы Энэна зашевелились, и он произнес нараспев:

-- А что даст тебе знать, что такое ночь могущества?

-- Николай Николаевич, вы хотите выступить? -- спросил Кравцов.

-- Боже упаси. Это я про себя. Продолжайте, пожалуйста.

-- Что же, по-вашему, не надо поправлять студентов, когда они делают

ошибки? -- вскинув пенсне, сказал Терновский.

-- Поправлять надо, но только кричащие ошибки, явно противоречащие духу

языка, -- сказала Нина не очень уверенно.

Тут Энэна прорвало -- он заговорил. Сначала тяжко, с запинками, усердно

помогая себе щекой и усами, а потом все бойчее и глаже. Так, бывает,

расходится хромающий человек.

-- Зачем исправлять? Подавать пример. Помню, когда я учился, у нас

читал лекции профессор X. Он нас прямо околдовывал своей речью. Слушали мы

его развесив уши. Абсолютная художественная культура слова. Мы подражали ему

не только в лексиконе -- в интонации. Был у него один особый коротенький

крик вроде клекота ястреба, им он выражал торжество правды -- "что и

требовалось доказать". И мы за ним, доказав теорему, вскрикивали

по-ястребиному. Тогда из университета пачками выходили студенты, говорившие,

как X., писавшие, как X. Еще теперь иногда, встретив старого человека, я

вдруг у него спрашиваю: "А вы тоже учились у X.?"

Когда Энэн говорил, он так отвлекался от всего окружающего, что чужой

речи уже не слышал. Привыкшие к этому преподаватели перебрасывались словами,

почти не понижая голоса.

-- Ну, пошли воспоминания, пиши пропало, -- вздохнула Элла. -- Минимум

на полчаса. А мне Витьку из садика брать, после семи не держат. Дома обеда

нет -- кошмар!

-- А главное, -- ответила Стелла, -- когда он разговаривает, я просто

не могу на него смотреть! Все шевелится -- усы, зубы... Зубная техника на

грани фантастики.

-- Поглядите на цветущую липу, -- говорил Энэн, усердно работая лицом.

-- Вас никогда не поражало, что все эти цветы, в сущности, обречены? В

лучшем случае одно семечко из тысячи даст росток, один росток из сотни

разовьется в дерево...

-- Как это он на липу перескочил? -- спросила Элла.

-- Поток сознания, -- пояснила Стелла.

-- Правильность языка, его здоровье, -- говорил тем временем Энэн, --

создается коллективными усилиями людей, которым не все равно. Страсти,

бушующие вокруг языка, -- здоровые страсти. Губит язык безразличие. Каждый

из спорящих в отдельности может быть и не прав. Творческая сила -- в самих

спорах. Может быть, одно из тысячи слов, как семечко липы, даст росток...

Достоевский гордился тем, что ввел в русский язык новый глагол

"стушеваться". Кажется, он ошибся -- это слово употреблялось и до него. Но

уже несомненно Карамзин выдумал слово "промышленность" -- самое живое

сегодняшнее слово...

-- От двойки до Карамзина, -- сказал Маркин, -- и все по повестке дня.

-- Помолчите, -- одернула его Нина, слушавшая Энэна со складкой

внимания между бровей. -- Как раз когда заходит речь о самых важных вещах...

-- О самых важных вещах лучше не рассуждать публично.

-- Пошлость, -- спокойно сказала Нина.

-- Благодарю, -- поклонился Маркин.

-- И как это он терпит? -- тихо сказала Элла. -- Я бы на его месте

обиделась. А нашей Нине только бы порассуждать, да еще публично. Ей хорошо,

у нее старший, Сашка, и покупает и варит. Все равно что бездетная.

Энэн продолжал бормотать все невнятнее:

-- Да, семечко липы... О чем это я? Надо так преподавать, чтобы

выходила собачка...

-- Какая собачка? -- спросил Спивак.

-- Долго рассказывать. В другой раз, -- сказал Энэн и умолк.

-- Товарищи, -- сказал Кравцов, вставая и одергивая пиджак на выпуклой

талии, -- мы работаем свыше трех часов. Разрешите мне подвести итоги

дискуссии.

Все радостно зашевелились. Итоги -- значит, будет все же конец.

-- Мы слышали здесь рад темпераментных выступлений: Нины Игнатьевны,

Семена Петровича и других. Жаль, не все в этих выступлениях было по

существу. Кое-что было преувеличено, излишне заострено. Конечно, критика и

самокритика необходимы, но они не должны переходить в демагогию. Позиция

деканата правильная. Нас отнюдь не призывают к снижению требовательности,

как здесь некоторые пытались представить. Наоборот! Требовательность надо

повышать, одновременно добиваясь повышения успеваемости за счет методической

работы, мобилизации резервов... Гимн двойке, который тут пропел Семен

Петрович, был в высшей степени неуместен...

Спивак выразил протест каким-то гневным междометием, похожим на

хрюканье вепря. Кравцов заторопился дальше:

-- Да, неуместен. Не воспевать надо двойку, а бороться с нею, изжить

это позорное явление. На повышенные требования ответим повышенной отдачей. В

условиях вуза борьба за успеваемость равносильна борьбе за качество. Задача

подготовки высококвалифицированных специалистов...

И так далее, и так далее. Речь его была как галечник: много, кругло,

обкатанно. Преподаватели томились, привычно скучая. Эта скука входила в

ритуал собраний, ее терпели, ловя вожделенный момент, когда голос говорящего

чуть-чуть повысится: значит, идет к концу. И в самом деле, голос повысился.

Кравцов закончил умеренно-патетической, приличной масштабу собрания фразой и

вежливо спросил спящего Энэна:

-- Разрешите закрыть заседание, Николай Николаевич?

-- Да-да, конечно.

Все начали вставать, одеваться. Женщины натягивали теплые сапоги,

прятали туфли в ящики столов. Стелла в безумно расшитой дубленке красила

перед зеркалом зеленые веки. Мужчины, выходя за дверь, жадно закуривали. Тут

и там от группы к группе перекидывался смех.

В коридоре, грустно ожидая, стояла на своих нескончаемых ногах давешняя

блондинка в замшевой юбочке. Увидев выходящих с кафедры людей, она робко

выдвинулась вперед. Бледное голодное личико выражало мольбу.

-- Матлогика... -- сказала она еле слышно.

-- Лев Михайлович, договоритесь о пересдаче, -- распо-рядился Кравцов и

заспешил по коридору об руку со своим пузатым портфелем.

-- Какой предмет? -- спросил Маркин.

-- Матлогика...

-- Да-да, я и забыл. По поводу этой матлогики у нас на кафедре была

дискуссия. Большинство (Нина Игнатьевна в том числе) считает, что надо

говорить "математическая логика".

-- Математическая логика, -- покорно повторила девушка. На полголовы

выше Маркина, она глядела на него, как кролик на льва.

-- Кстати, на дворе Крещение, -- сказал Маркин. -- Я хочу задать вам

классический вопрос. Как ваше имя?

-- Люда...

-- Этого мало. Фамилия?

-- Величко.

-- Отлично. Люда Величко. -- Он вынул записную книжку. -- Буду иметь

честь. Вторник, в два часа пополудни. Устраивает это вас?

-- Устраивает. Спасибо. До свидания, -- поспешно сказала Люда и на

рысях двинулась прочь.

-- Что это значит? -- спросила Нина.

-- Я осуществлял свою воспитательную роль, стоя на позиции разумного

консерватизма.

-- Не консерватизма, а идиотизма. И почему нельзя было договориться с

ней раньше?

-- Вы же слышали, Кравцов приказал ей обождать в коридоре.

-- Кравцов прикажет ей ходить на голове -- вы и это будете

приветствовать?

-- Еще бы! С такими-то ножками!

-- Хватит пошлостей!

Она быстро пошла по коридору мимо черных, уличными огнями умноженных

окон. Маркин шел следом, слегка прихрамывая. На ходу становилось заметно,

что у него одна нога короче.

-- Нина, не торопитесь. Позвольте, я вас провожу.

-- Не надо.

-- Что изменилось со вчерашнего дня? Вчера вы меня терпели.

-- Вы мне надоели своим паясничеством.

Пошли молча, она впереди, он за ней.

-- Нина, это нечестно, -- сказал он вдруг сломанным голосом. -- Вы

пользуетесь... Ну да что говорить. Она хмуро смягчилась:

-- Ладно, идите.

...Лестница мраморная, перила широкие, в три ладони. Как прекрасно было

бы кататься на таких перилах в детстве. Вжик -- и внизу. Студенты до сих пор

катаются...

Она шла легко, чуть скользя по этим перилам перчаткой.