Кафедра

Смутное время, смутный момент.

С самого этого конкурса меня одолевают сомнения. С одной стороны, как

будто мы действовали правильно, а с другой... Нет, решительно Энэн заразил

меня своей болезнью -- множественностью точек зрения. Человек с такой

болезнью никогда не сможет ничего сделать.

Конкурса этого мы долго ждали. По каким-то формальным причинам Флягин

до сих пор царствовал без коронации, числился ИО заведующего. Наконец

начальство раскачалось и объявило конкурс. В таких случаях все решается

заранее, на высшем уровне. Конкурса как такового нет. На вакантное место

подается одно-единственное заявление. Не знаю, полагается ли по конкурсным

правилам обсуждать кандидатуру заведующего на заседании его будущей кафедры;

у нас, во всяком случае, она не обсуждалась.

Конкурсная комиссия рассмотрела кандидатуру Флягина и пришла к

положительному выводу: рекомендовать. По слухам, не обошлось без споров, но

решение было принято единогласно. Главным аргументом в пользу Виктора

Андреевича была, конечно, его ученая степень. Не вызывали сомнения и другие

заслуги Флягина: на кафедре увеличилось количество научных работ, была

поднята дисциплина, изжиты опоздания. Правда, все еще на высоком уровне

оставался процент двоек, всегда отличавший кафедру на общем

среднеблагополучном уровне, но с этим, в конце концов, можно было справиться

и потом. Общее мнение тех, от кого это зависело, было в пользу Флягина.

Бурление внутри самой кафедры наружу почти не выходило. Так же как мы

почти не знали, что делается на других кафедрах, так же и они почти не

знали, что делается на нашей (всем некогда). Сам Флягин последнее время был

тише, лютовал меньше, даже дневники почти не проверял и как будто о чем-то

начал задумываться...

Меня поразило, что в преддверии конкурса былого единодушия в среде

преподавателей кафедры не оказалось. Если вначале, сразу после появления

Флягина, все как один были против него, то теперь раздавались и отдельные

голоса за. Например, Петр Гаврилович недвусмысленно выразил Флягину вотум

доверия, подчеркнув, что общая его линия правильная, "просто он еще не

притерся, а когда притрется, будет в самый раз. Мозги у него на месте, а

душу мы вправим" (мне не очень был понятен механизм "вправления души", но

это произвело впечатление). А главное, действовать активно никто не хотел.

Пока шло шушуканье, все высказывались, а дошло дело до прямого конфликта --

никто на него не шел. Элла Денисова сказала:

-- Ну хорошо, провалят Флягина. Вместо него пришлют другого. А какой он

будет? Этот, по крайней мере, чужих работ не ворует.

Стелла Полякова, как обычно, солидаризировалась с подругой:

-- Любая определенность лучше неизвестности.

Удивил меня Радий Юрьев, который не только простил Флягину эпизод со

своей болезнью, но даже винил себя в излишнем упрямстве. Впрочем, Радий

всегда был у нас миротворцем.

Меня не покидала мысль, что все эти соглашатели не хотели вступить в

конфликт с Флягиным, боясь, что он все-таки пройдет (мысль, вероятно,

несправедливая). Лева Маркин на все происходившее глядел с удивительным

равнодушием, даже забывая вставлять самые подходящие цитаты, которые так и

просились на язык. Многие просто отмалчивались: "Наше дело телячье,

привязали -- и стой". Паша Рубакин нес уже какую-то совершенную ахинею,

относя Виктора Андреевича к категории страстотерпцев, которых в будущем

потомство несомненно канонизирует...

В итоге активных противников Флягина на кафедре оставалось трое: Спивак

и я да еще Лидия Михайловна. Каждый из нас был тверд в своем решении ни в

коем случае не работать с Флягиным. Лидия Михайловна погоды не делала, но и

от нас со Спиваком зависело мало. Ни он, ни я не были членами большого

совета, где должно было рассматриваться конкурсное дело.

Я решила выступить на совете в открытую, а если Флягин пройдет --

уволиться. Конечно, потеря одного доцента для института пустяк, но за мной

стоял еще Спивак с той же готовностью, а двое -- это уже несколько (при

случае могут быть поставлены в упрек начальству). Мы с Семеном Петровичем

решили, что первой выступать буду я, а он -- в зависимости от обстановки.

Наступил день конкурса. С утра накрапывал дождь, было душно и тяжело в

воздухе. Думая о своем предстоящем выступлении, я никак не мота собраться с

мыслями. Заставила себя сесть, набросать конспект, хотя по опыту знаю: дело

это безнадежное, все равно оторвусь и занесет меня в сторону. Сколько я себя

помню, ни одно мое выступление не проходило по плану.

С утра у меня были лекции, кончились. На кафедру мне идти не хотелось

(там восседал Флягин). Полтора часа я простояла у окна в коридоре, глядя на

темные тучи, неопределенно громоздившиеся в небе, не в силах ни уйти, ни

пролиться настоящим дождем. Небольшой паучок бегал по стеклу, занятый

каким-то своим неотложным делом, то опускаясь к нижнему срезу рамы, то

поднимаясь вверх. Какая-то назойливая неясная мысль прицепилась у меня к

этому паучку.

Пункт "конкурсные дела" стоял в повестке дня последним, но мы пришли

заранее. Председатель с улыбкой отметил высокую активность кафедры

кибернетики, явившейся на заседание совета почти в полном составе. Бросилась

мне в глаза широкая усатая морда кота-ворюги (alias профессора Яковкина),

который поглядел на меня с явным отвращением. Он тоже был членом большого

совета. Вообще народу было довольно много. Большая аудитория амфитеатром (не

радиофицированная, но с прекрасной акустикой, как умели строить в старину)

была заполнена почти до верхних скамей. Скамьи здесь с откидными столиками.

За одним из них сидел Флягин, как всегда погруженный в работу -- что-то

читающий и строчащий...

Не перестал он строчить и тогда, когда началось рассмотрение его дела.

Ученый секретарь огласил документацию. Потом выступил председатель

конкурсной комиссии. Он широко осветил научные заслуги Виктора Андреевича,

отдал должное его авторитету и закончил положительным выводом комиссии.

Потом выступили какие-то члены совета в поддержку Флягина. Словом, все шло,

как всегда в таких случаях с предрешенным исходом. Я не слушала --

предстояло выступать мне, а я все еще не знала своей первой фразы. Вдруг я

вспомнила про паучка -- он бегал, как я, неизвестно зачем. Захотелось

уйти...

-- Кто еще желает выступить? -- спросил председатель. Я подняла руку.

-- Пожалуйста, на трибуну.

Встал Яковкин:

-- Если не ошибаюсь, товарищ Асташова еще не состоит членом нашего

совета.

-- Правила предусматривают возможность высказаться всем желающим, --

дал справку ученый секретарь.

Я поднялась на трибуну. Первой моей фразы все еще не было. Я помолчала,

ожидая, что вдруг она ко мне спустится. Кое-кто в зале смотрел на меня

подозрительно, как на известную скандалистку.

-- Просим, -- сказал председатель.

-- Я буду выступать против кандидатуры профессора Флягина.

Зал зашумел с интересом. Вообще всякие скавдальцы встречаются на

советах с интересом: они разрушают трафаретную скуку, царящую на этих

сборищах. В таких случаях я всегда вспоминаю пса, пробравшегося в церковь

("Том Сойер"). Сейчас я чувствовала себя таким псом. Некоторые смотрели

хмуро, для большинства я была развлечением.

-- Да, я буду выступать против кандидатуры профессора Флягина и

постараюсь обосновать свое мнение. Для того чтобы руководить коллективом

(тем более коллективом преподавателей), нужно как минимум быть человеком.

Этому минимальному требованию профессор Флягин не удовлетворяет...

Увы, я опять замолчала. Мне было что сказать, но я не знала, как это

выразить -- знаменитые "муки слова". Флягин оторвался от своей работы и

направил на меня взор без выражения, стертый очками.

-- А что такое человек? -- с веселым любопытством спросил председатель.

-- Не берусь определять. Я думаю, это и так ясно.

-- И это говорит математик! -- с негодованием вскричал Яковкин.

-- Да, это говорит математик. Далеко не все понятия могут быть строго

определены и далеко не всегда это нужно. Между прочим, в универсальность

математических построений верят больше всего не математики, а профаны. Им

кажется, что чем больше математических побрякушек они на себя навешают, тем

лучше. Они ошибаются. Глупость в математической одежде хуже, чем голая

глупость.

Кругом засмеялись. "Пес в церкви" продолжал веселить прихожан. Это не

входило в мои планы, и я разозлилась:

-- Сейчас не время и не место для схоластических диспутов. Будем

исходить из того, что понятия "человек" и "человечность" интуитивно ясны

собравшимся. Так вот я утверждаю, что именно человечности нет в поведении

профессора Флягина.

Тут я обрела дар слова и рассказала о порядках, введенных Виктором

Андреевичем на кафедре. О принудительных дневниках, о требованиях к

индивидуальным планам. О том, как в целях тишины Флягин запретил заходить на

кафедру студентам. О наших коридорных разговорах. О табличках типа

ресторанных "стол занят"...

Только я собралась вытащить свой главный козырь -- Радия Юрьева,

читающего лекции с температурой тридцать девять, как сам Радий умоляюще

замахал мне руками, скрестив их перед лицом, как делают в авиации, запрещая

посадку. Не надо так не надо. Я спешно переменила курс.

-- Один из главных признаков человека -- умение ставить себя на место

другого, влезать в чужую шкуру. Этого умения профессор Флягин начисто лишен.

Он никогда не ставит себя на место другого, никогда не сомневается в своей

правоте. Настоящему человеку присуще сочувствие. Со-чувствовать -- значит

чувствовать вместе с другим...

Опять засмеялись. Решительно я потешала эту публику. Снова разозлившись

и получив таким образом новый заряд, я продолжала:

-- Надо отдать справедливость профессору Флягину -- он на редкость

трудолюбив. У него трудолюбие маятника. Но с тех пор, как он у нас появился,

на кафедре умер смех...

-- Подумаешь, велика потеря! -- закипел Яковкин. -- Пускай смех умирает

в рабочее время. Смеяться можно у себя дома...

Опять раздался взрыв хохота членов совета. Они явно наслаждались

дивертисментом.

Ох, не то я говорю, не то, не так!

-- Покойный Николай Николаевич Завалишин, руководя кафедрой, может

быть, грешил излишним либерализмом, но мы его любили и он нас любил. Виктор

Андреевич Флягин никого не любит, ни с кем не общается. Ни с нами, ни со

студентами. А работа преподавателя -- это вид общения. Для чего же мы иначе

существуем?

-- Для науки, -- важно сказал Яковкин.

Гул голосов его поддержал. Я понимала, что говорю глупо, бездарно, но

перестать уже не могла. Мне надо было выразить свою мысль.

-- Профессор Флягин работает как молится. Он не понимает, что, если

меньше молиться и больше смеяться, сама работа пойдет лучше...

-- И это говорит научный работник! -- сказал Яковкин, возведя очи к

потолку, отчего его усатое широкое лицо стало еще шире и как будто усатее.

Неодобрительный шумок в зале явно был против меня.

-- Нина Игнатьевна, вы исчерпали регламент. Если вы еще хотите сказать

что-нибудь существенное по повестке дня, без обобщений, мы вас слушаем.

-- Да нет, я уже кончила.

Я села с чувством бесповоротного позорнейшего провала. Нечего сказать,

выступила! Как восьмиклассница на диспуте о любви и дружбе.

Тут поднял руку Спивак, вышел на трибуну:

-- Я считаю, что Нина Игнатьевна выступила неудачно. "Человек,

человечность..." Не об этом надо было говорить. Я убежден, что профессор

Флягин человек, и, более того, человек уважаемый. Лично я глубоко уважаю

Виктора Андреевича...

Флягин поднял бледное лицо и уставился на говорящего.

-- Я его глубоко уважаю и все же считаю, что как заведующий кафедрой он

не на месте. Прежде всего по одной простой причине, он не любит студентов. А

это последнее дело: быть преподавателем и не любить студентов! Все равно что

быть воспитательницей в детском саду и не любить детей...

Опять засмеялись...

-- Ваша аналогия не слишком удачна, -- сказал председатель.

-- Возможно. Тем не менее я настаиваю: преподаватель должен любить

студента. Даже ставя ему двойку.

-- Если любишь, зачем же ставить двойку? -- крикнул кто-то с места.

-- Именно любя. Но это еще не все. Профессор Флягин вообще не умеет

работать с людьми. Он восстановил против себя всех преподавателей.

-- Не всех, -- заметил с места Радий Юрьев.

-- Большинство. Главная его вина: он сумел за короткое время почти

развалить замечательный коллектив. Такие коллективы надо охранять, как

заповедники...

Опять смех. Спивак яростно сверкнул глазами.

-- Буду краток. Считаю, что кандидатура профессора Флягина на должность

заведующего кафедрой кибернетики неприемлема. Если бы я был членом этого

совета, я голосовал бы против.

-- Продолжим заседание совета, -- сказал председатель. -- Мы тут

выслушали мнения как за кандидатуру профессора Флягина (подавляющее

большинство), так и против (Нина Игнатьевна, доцент Спивак). Я думаю, вопрос

более или менее ясен. Можно перейти к голосованию. Возражений нет?

-- Есть возражение.

Это сказал сам Флягин.

-- Пожалуйста, Виктор Андреевич.

-- Можно, я с места?

-- Нет, лучше сюда, на трибуну. Заседание стенографируется.

Флягин взошел на трибуну. Он был бледен, даже зеленоват, и перообразный

клок волос на его голове загнулся кверху, как хвост у селезня. Когда он

заговорил, губы у него дергались и каша во рту была сильней, чем всегда.

-- Товарищи, то, что я здесь услышал, произвело на меня сильное

впечатление. Сильное и тяжелое. Я очень жалею, что по моей вине вы были

вынуждены все это слушать. Больше этого не будет. Я снимаю свою кандидатуру.

В самом деле, я не создан для того, чтобы управлять людьми. Лучше понять это

поздно, чем никогда. -- Тут он улыбнулся, но не своей иезуитской, а простой

человеческой улыбкой, в которой было даже что-то детское. -- Нина

Игнатьевна, вы ошиблись в одном: что я никогда не сомневался в своей

правоте. Даю вам честное слово, с тех пор как я пришел на кафедру, я только

и делал, что сомневался в своей правоте. Сегодня эти сомнения рассеялись --

я понял, что был не прав. Прошу прощения у всех присутствующих за то, что на

рассмотрение моего дела они потратили много времени. Разрешите мне

удалиться.

В зале раздались восклицания, вопросы: "Что он сказал, что?" Кто его не

расслышал, кто не понял.

-- Виктор Андреевич, что вы? -- всполошился председатель совета. -- Не

делайте этого! Вы слишком впечатлительны! Уверяю вас, все будет в порядке!

-- Разрешите мне удалиться, -- повторил Флягин. Он слез с помоста,

близоруко глядя себе под ноги, и двинулся в сторону двери по проходу между

двумя -- правым и левым -- крыльями амфитеатра. Все молча провожали его

глазами. Я смотрела ему вслед с непонятным мне самой ощущением. Казалось,

что, удаляясь, он становился не меньше, а больше.