Душа

Я дома.

И снова никого. Тишина давит на уши, только усиливая чувство безысходности. Когда-то эта комната была моим убежищем от всех невзгод: родителей, которые пытались добиться от меня исполнения ненужных и не интересных мне дел, проблем с учебой, навязчивых парней, закомплексованной подруги. Плотно задернутые шторы, чтобы ни один лучик не проскользнул в комнату, сериал на ноутбуке, сладости — и можно не выходить весь вечер, окунувшись с головой в безмятежность. Одна только мысль об этих беззаботных вечерах вызывает у меня отвращение. Не говоря уже обо всем остальном. Я не могу находиться и здесь, и там, в Дримморе, тоже. Похоже, отныне мне нигде нет места.

Пока дома никого нет, бросаю пакет с вещами в угол, перед этим достав оттуда рацию, переодеваюсь и сажусь на кровать, рассчитывая просидеть в одном положении до вечера, пока не вернутся родители. Небрежно брошенный пакет рано или поздно притягивает мой взгляд, я не выдерживаю и встаю. Рубашку Дэна аккуратно вешаю на плечики и быстро убираю в шкаф, стараясь не задерживать на ней взгляд — любая мысль о нем разрывает мою душу на части. Остальные вещи сортирую — какие нужно постирать, а какие еще чистые. Беру в руки джинсы — те, в которых я была в тот самый день, и уже истерзанное сердце вновь пронзает тупая боль. Они все в его крови. Трясущимися руками убираю джинсы обратно в пакет и, найдя в сумке ключи от дома, бегу на улицу — прямиком до мусорного бака.

Когда моя боль утихнет? Сколько должно пройти времени, прежде чем я снова почувствую себя живой? К сожалению, у меня нет ответа ни на один из этих вопросов.

Убирая чистые вещи в шкаф, натыкаюсь глазами на лежащие в углу старые тетради по учебе, блокноты для рисования и прочую уже давно не нужную мне ерунду. Среди них лежит блокнот, в который я когда-то записывала все свои мысли и переживания. Делать все равно больше нечего — беру его и сажусь на кровать, посмотреть, какими ничтожными тогда были абсолютно все мои проблемы.

Одна из самых первых записей рассказывает о том, как мне в тот день, а именно, второе ноября, 2012 года, приснился нереально красивый парень по имени Марк. Я выдираю этот лист, планируя после этого выйти во двор и сжечь все, что является напоминанием о нем. На следующем листе уже с обоих сторон написано это имя разным почерком, обведено цветными ручками, на следующем мои попытки нарисовать его лицо. Он везде. Буквально на каждой странице: "Марк сегодня поцеловал Диану, но я все чувствовала, будто он целует меня". "Сегодня мы с Марком гуляли". "Марк снова подарил цветы".

Марк. Марк. МАРК. СУКА! МАРК!!

Каждый лист я выдираю, и уже не просто кладу рядом а рву в клочья. Слезы безостановочно бегут по щекам, падают на блокнот, оставшийся практически без страниц, в конце концов я швыряю его в стену и кричу, обняв себя руками. Привести меня в чувство помогает испуг — когда внезапно начавшие излучать свет лампочки, вкрученные в люстру, одновременно издают звук, напоминающий хлопок. Практически в эту же секунду в комнату врывается до смерти перепуганный отец. Из-за собственного крика я не слышала, как он пришел домой.

— Даша! Ты здесь... Что тут... — Бегло осмотрев комнату, он подходит ко мне, а я бросаюсь к нему.

— Прости, пап. Прости, что пропала, — говорю я, всеми силами удерживая рыдания, до боли в груди и горле. — Я не могла вернуться, у меня не получалось.

— За это прощаю, — отвечает он. — Верю, что у тебя была на то причина. Расскажешь поподробнее, как успокоишься. Что случилось, Даш? Ты чего так кричишь?

Я, убирая разбросанные по комнате скомканные и порванные страницы, рассказываю отцу все, что произошло со мной, упуская только те дни, что была в плену у Марка, и то, как погиб Дэн. По окончании рассказа, сообщаю, что останусь дома и больше никогда не вернусь обратно. Конечно, эта информация приходится ему по душе, в отличие от всего остального.

— Хорошо, что ты так решила. Нечего тебе там больше делать, — говорит он. В этот момент я понимаю, что, на самом деле, очень одинока. Оба родителя любят меня, но никогда не поймут. Мои слова о том, как сильно я расстроена чем-то, для них — пустой звук, главное чтобы со мной было все в порядке. Я ничего не отвечаю, только киваю, подтверждая, что согласна с ним. После этого отец уходит за лампочками, чтобы заменить те, что перегорели, в моей комнате. Стоя на стуле и разбираясь с люстрой, он пытается завести со мной разговор. Только я уже перегорела точно так же, как эти самые лампочки, покрылась черной копотью изнутри, и мне не хочется ни о чем разговаривать. Старательно молчу, изредка бросая короткое "угу". Спустившись со стула, он смотрит в мои глаза, и снова крепко обнимает.

— Пап, мне очень плохо, — сдавленно бормочу я.

— Даш, ну не убивайся ты так, сколько ты знала этого парня, три месяца? Время пройдет, и ты о нем даже не вспомнишь. Мы с твоей мамой первые три месяца вообще просто гуляли вместе. А у тебя уже любовь до гроба... — сказав это, он осекается. — Прости, не то хотел сказать.

— Ничего, — отвечаю я, крепко сжав кулаки. Отпустив меня, отец воодушевленно улыбается и уходит встречать маму с работы, пообещав, что избавит меня от очередных объяснений.

Однако мама, несмотря на его обещание, придя домой, как обычно, начинает причитать и ругаться. Я сижу в это время за столом, молча грызу печенье — в моем желудке уже два дня не было ничего, кроме воды, и организм требует пищу. Полностью потеряв аппетит из-за подступивших слез, молча ухожу в свою комнату, так и не ответив на вопрос о смене цвета моих глаз, о порезах на руках и всем остальном. Захлопнув дверь, я слушаю, как папа убеждает маму дать мне время, на что она начинает фальшиво рыдать и жаловаться, что никто в этом доме не считается с ее мнением. Через пару часов она тихо стучится в комнату и, не дожидаясь приглашения, входит. Мама всегда была такой — сперва накричит, обвинит всех вокруг, потом идет сдаваться. Или просто успокоить того, кого довела до ручки своей истерикой. Присев на кровать рядом со мной, спрашивает, что это такое у меня в руке.

Перед тем, как лечь в кровать, я взяла рацию и начала думать. Марк еще в Пандоре рассказывал мне о том, что после смерти попасть в лимб не так-то просто. Это должна быть насильственная, мучительная смерть или же самопожертвование, которое разительно отличается от обычного самоубийства. Дэн явно не хотел умирать, он думал только о том, чтобы спасти меня. В христианстве, и, скорее всего и в других религиях, самоубийцы не попадают в рай, потому что невозможно покаяться, будучи мертвым. Но лимб это не рай, и ни к одной религии отношения не имеет. Я больше, чем уверена, что он там, как и Диана. Еще я знаю, что любому человеку, имеющему желание занять место погибшего в лимбе, предоставится такая возможность.

— Это рация, мам, — отвечаю я.

— Зачем она тебе? — очередной вопрос, в ответе на которой она вовсе не нуждается, а спрашивает, потому что хочет завести разговор.

— Не за чем. Просто так. Это его вещь.

Мама вздыхает и кладет руку мне на плечо.

— Я знала, что все это добром не кончится, — произносит она именно то, что я ожидала от нее услышать. — Обсудим это? Но если нет, то можем попозже.

— Попозже, мам.

— Как скажешь. Только знай, что я на твоей стороне и всегда поддержу тебя. Хорошо?

— Хорошо, — только отвечаю я и отворачиваюсь к стене, дав матери понять, что больше не хочу разговаривать. Остаюсь в таком положении до самой темноты, встаю попить воды и возвращаюсь обратно. Жуткая слабость разливается по телу, будто к мне подставили огромный шланг и через него выкачали всю энергию, непривычно сухие глаза неприятно жжет, и я прикрываю веки, после чего проваливаюсь в беспокойную дремоту. Из сна меня выдергивает шипение рации. Пока я спала, она выпала из моей руки и я лихорадочно ищу ее в темноте. Не успев найти вещь, слышу чей-то нечеткий голос. Он называет мое имя, растерянный, испуганный. Дэн.

— Даша... Ты здесь? Ответь мне, — голос становится четче, и все мои сомнения, в том, что это он, мигом развеиваются. Все-таки найдя рацию, я беру ее в руки и подношу ко рту. Нужно нажать какую-то кнопку, но я не знаю, что именно нажимать, просто слушаю с неистово колотящимся в груди сердцем.

— Хорошо. Послушай. Не смей даже думать об этом! — он звучит увереннее и настойчивее. Сначала не понимаю, что он имеет в виду, пока не вспоминаю, о чем размышляла перед сном. — Даш. Ты меня слышишь? Не смей, не вздумай, ясно? Ты переживешь это, ты не одна, ты нужна своим родным. У меня никого не осталось, и если ты это сделаешь, никому не будет легче от этого, ни тебе, ни мне. Так уж вышло. Не вини себя...

Вздрогнув, широко открываю глаза и выпускаю из руки крепко сжатую рацию. Вся покрытая липким холодным потом, сбрасываю с себя одеяло, и, присев, пытаюсь отдышаться. Это был сон, но такой реалистичный, что я поверила во все, что он говорил мне. Зная Дэна, я верю, что будь у него возможность связаться со мной, он произнес бы именно эти слова. Только вот я не собираюсь его слушать. Ни его, ни свой внутренний голос, кричащий мне, чтобы я не делала то, о чем буду жалеть.

Зачем мне все это? Моя ненавистная комната, друзья, которым я никогда не была нужна. Больше всего жаль родителей. Но и они даже не пытаются понять меня, прислушаться, поддержать. Они будто бы совсем меня не знают.

Окончательно придя в себя и выбравшись из постели, начинаю одеваться — тихо, как мышь. Дома уже темно и все спят — из родительской комнаты доносится негромкий храп. Пробравшись в коридор, осторожно ищу верхнюю одежду и обувь и, с трудом отыскав все это в темноте, возвращаюсь в свою спальню. Выпускаю весь воздух из легких, чтобы унять волнение, закрываю глаза и, открыв, вижу перед собой завораживающее и леденящее душу зрелище: полная луна освещает чистое, просторное поле, а прямо посреди него клубится стена из вязкого тумана. Настолько огромная, что ей не видно конца и края, ни в ширину, ни в высоту.

"Что же ты делаешь?" — настойчиво звучит голос в моей голове. Я и сама не знаю, что делаю. Меня поглотило отчаяние, я как слепой котенок тычусь во все углы и никак не могу найти выход. Оттуда не будет выхода — это мне так же известно. Застряну навсегда, одинокая душа, не видящая снов. Я могу развернуться и уйти, продолжить жить и всю жизнь корить себя за то, что случилось. Нужна ли мне такая жизнь?

Давай, что ты медлишь...

Сделав несколько шагов, чувствую как все тело поглощает туман. Он плотнее воздуха, слегка влажный, но, минуя стену, я оказываюсь в довольно светлом пространстве. Здесь абсолютно ничего нет — на десятки километров вокруг пустая земля и небо безоблачное, просто однородное серое полотно. Полный штиль — нет даже легкого дуновения ветра и воздух настолько чистый, что при глубоком вдохе начинает кружиться голова.

Практически мгновенно передо мной появляется молодой мужчина. Светловолосый и крепкий, с пронзительными голубыми глазами. Страж.

— Тебе здесь не место, уходи, — грубо произносит он, несмотря на добродушное выражение лица. Никогда не любила таких людей, трудно угадать, что у них на уме, и что они выкинут в следующий раз. Я не двигаюсь с места, и он продолжает: — Что тебе здесь нужно? Живым в это место вход воспрещен. Если ты ищешь здесь свою погибшую любовь, или маму, или... — Сделав короткую паузу, он скользит глазами по мне, осматривает всю, с головы до ног. — Или ребенка, то даже не надейся на это. Понятия не имею, откуда ты узнала, когда в этом мире запрещено болтать, но я, пожалуй, избавлю тебя от объяснений, если ты уйдешь прямо сейчас.

— Я хочу занять место одного человека, — выдаю я, пока он не схватил меня за руку и не выкинул отсюда.

Судя по отраженному на лице смятению, мне удалось его удивить.

— И чье же место ты хочешь занять? — спрашивает он, коротко проверив взглядом окрестности.

— Дэн Мейерс. Он умер...

— Даа... этот хантер, — протягивает страж, не дав мне договорить. — Умер несколько дней назад. Почему ты решила, что он здесь?

— А откуда вам тогда его знать?

— И то верно. Он спас тебя, да? Прекрасный поступок. Никогда этого не понимал. И что, зачем ты хочешь занять его место? Ты в курсе, что отсюда не возвращаются?

— Да. Я знаю. И я готова к этому.

— Погоди-ка, постой. Я чувствую, что ты действительно этого хочешь, но давай порассуждаем. Сейчас тебя переполняет чувство утраты, горе затмевает твой разум, и я просто не имею права принимать от тебя такую жертву, пока ты все не обдумаешь, не взвесишь.

— Я все обдумала, — говорю я.

— Поверь, мне по большому счету все равно, кто будет здесь, ты или он, но я нахожусь здесь довольно давно, и могу тебя заверить, не ты первая, не ты последняя. — продолжает он, не обращая внимания на мои слова. — А потом они жалеют. Просят, умоляют вернуть им жизнь. Я при всем желании не смогу вернуть то, что утрачено. Поэтому даю тебе месяц на то, чтобы подумать.

— Нет! Мне нужно сейчас! Пожалуйста! — срываюсь я, поддавшись эмоциям. Трудно держать себя в руках, когда наспех составленные серьезные планы рушатся в один миг. Страж остается спокоен.

— Я с тобой не торгуюсь, а ставлю перед фактом. Через месяц не передумаешь, вернешься, сделаю то, о чем просишь. Если будешь противиться и не уйдешь отсюда по-хорошему, срок вырастет до года. Все ясно?

— Все ясно, — покорно отвечаю я, умерив свой пыл. Здесь я не в том положении, чтобы ругаться и спорить.

— Теперь иди.

Выйдя из тумана, сразу же возвращаюсь домой, ибо за то время, что я была в лимбе, прошло несколько часов и рассвет уже наступил. Меня не волновало, что будут чувствовать родители, когда снова не обнаружат меня дома, и теперь мне жутко стыдно за эти мысли. Так легко было все бросить, и я уже начинаю подумывать о том, что этот светловолосый страж, выглядящий очень молодо, но разговаривающий со мной как будто он вдвое старше меня, оказался прав. Я и правда совершила этот поступок на эмоциях и не задумываясь о том, что будет дальше, и что ждет меня в этом жутком месте, кроме вечного одиночества.

К сожалению, ждет меня то же, что и Дэна, если я не решусь на этот шаг снова. Только он уже там, и случилось это по моей вине.

"Ничего не бойся".

Родители в курсе, что меня не было дома, и ждут объяснений. Сочиняю на ходу, что забыла в Дримморе кое-что из своих вещей и, так как утром мне не спалось, решила их вернуть, пока никто не проснулся. Не слишком строго отчитав меня за этот поступок, родители спрашивают, не созрела ли я для разговора. Не задумываясь, отвечаю довольно развернуто, говоря только то, что они хотят услышать:

— Все хорошо. Папа был прав, три месяца это слишком мало, мы толком не узнали друг друга. Я это переживу. Восстановлюсь в колледже, помирюсь с Катей. А насчет моих глаз и всего остального вы не переживайте, хлопот это не доставит, я больше не буду пользоваться своими способностями, думаю, у меня получится.

— И лампочки больше перегорать не будут? — с улыбкой спрашивает отец.

— Не будут, — улыбнувшись ему в ответ, говорю я. — Можно мне кое о чем вас попросить?

— Проси, только в пределах разумного, — отвечает мама.

— Дайте мне месяц. Посижу дома, постараюсь все забыть. А потом начну новую жизнь. Ладно?

Переглянувшись, родители соглашаются и, поговорив еще немного обо всем подряд, зовут меня на завтрак. В этот раз я ем с аппетитом, набиваю живот так, что тяжело дышать, и, отдохнув, устраиваюсь на кровати с ноутбуком. Нахожу файл, в котором собиралась начать новую книгу про Диану.

"А ничего, что имя главной героини и мой личный псевдоним совпадают?" — написано чуть ниже заголовка. Дальше идет небольшой кусок текста. Я все стираю и начинаю печатать заново:

"Меня зовут Даша и я хочу рассказать вам свою историю, подобную которой, я уверена, вы больше не увидите. Завтра, двадцатого января ему бы могло исполниться двадцать восемь лет. Но не исполнится, и виновата в этом только я. Скоро вы узнаете, как все было на самом деле".

Целый месяц я не вылезаю из дома, только и делаю, что пишу, извлекая из памяти все важные события, за исключением разного вида интимных подробностей:

Парень на белом пикапе. Дриммор. Первая встреча с хантерами. Внезапный поцелуй в лесу. Пандора. Огонь, который то исчезал, то появлялся. Максим, казавшийся мне странным с самого начала. Предательство, в которое я поверила благодаря обману. Фиэрлон. Дневник Дианы и ее жуткая казнь в полицейском участке. Появление Дэна на пляже в Пандоре. Правда о Марке. Возвращение домой. Нападение на Дриммор. Неловкая встреча в Фиэрлоне. Доппельгангер. Казнь Воробья за то что он пытался задушить меня. Попытка Марка забрать меня из Пандоры. Монтеррум. Плен. Смерть Дэна и прощание с ним. Очередное возвращение домой. Безуспешная попытка вернуть Дэну жизнь.

Я пишу каждый день, практически без отдыха, отвлекаясь только на еду и сон, и, в итоге, когда проходит ровно месяц, заканчиваю следующими словами:

"Возможно, однажды кто-нибудь прочитает все, что я написала, от корки до корки, и проникнется моей историей, или же она канет в лету, но напоследок хочу сказать только одно: я ничего не боюсь. И я верну его домой".