Глава 16
Не могу спать, несмотря на усталость. Не могу есть, несмотря на голод. Ворочаюсь с боку на бок, то натягивая, то сбрасывая одеяло, потому что мне то холодно, то жарко. Перед домом хлопает дверца машины. Через несколько секунд раздается звонок. Я встаю с кровати и подхожу к окну. Это доктор Флеминг. За все те годы, что я у нее наблюдаюсь, она ни разу не приезжала сюда. Мы всегда встречались в больнице: для домашних визитов она слишком занята.
Отец выходит на крыльцо и закрывает за собой дверь. Что говорит доктор, я не слышу. Но слышу, как папа кричит: «Надо переделать анализы! Может, результат будет другим?!»
– Ее мозг начал сокращаться, – произносит доктор Флеминг, на этот раз достаточно громко. – Когда проводящие пути центральной нервной системы…
– А как же исследования?! – восклицает отец. – Должно же быть…
Доктор Флеминг кладет руку ему на плечо:
– Проект закрыли. Я сегодня утром узнала. Второй фазы не будет.
Эта новость становится для папы последней каплей. Он всегда был таким сильным. Ни разу при мне не плакал, даже когда мама погибла. А теперь силы его оставили. Из-за меня. Из-за того, что я натворила.
– Я же все делал правильно, – выдавливает он: у него, должно быть, перехватило дыхание. – Как бы Дженни ни плакала и ни упрашивала, не выпускал ее из дому. Ни на пляж, ни в парк поиграть. Она так просила! А я отказывал ей в том, на что имеет право каждый ребенок. И ради чего? Ради этого? Я-то думал, что защищаю ее…
Доктор Флеминг похлопывает отца по спине, пытаясь утешить его.
– Ничего не поделаешь, – вздыхает она. – ПК – это болезнь, которая лишает детства. Но я давно знаю Дженни и ни разу не слышала от нее жалоб. Она никогда не дулась, всегда во всем видела только хорошее. А как она говорит о вас! Я не знаю ни одного другого подростка, который так обожал бы отца и нисколько этого не стеснялся.
Сейчас она плачет вместе с папой. И я не могу сдержать слез, глядя на них. Они обнимаются.
– Дженни не только сама умеет радоваться жизни, она и другим дарит радость. Пожалуй, она самая светлая, самая яркая из всех, кого мне доводилось лечить. Это потому, что ее очень любят. Вы хороший отец, мистер Ким.
Папа кивает, вытирая лицо рукавом.
– Сколько ей осталось?
– Трудно сказать наверняка.
– Дни? Недели? Месяцы?
– Вероятнее всего, что-то из этого. – Ответ вполне в духе доктора Флеминг.
Я вся немею, как будто меня заморозили. В голове только одна мысль: я разрушила жизни всех, кого люблю, и свою собственную. Как я могла быть такой неблагодарной?! Я не ценила того, что имею, требовала большего. И вот наступила расплата. У меня отнимают все. Моя жизнь оказалась еще короче, чем я предполагала. Нужно потратить оставшееся время с толком.
Сижу с папой в его темной фотолаборатории. Он погружает снимки в раствор, сушит их и развешивает. Занимается тем, что получается у него лучше всего.
– Ты ведь знаешь, что я знаю, да?
Он отрывается от работы. Смотрит на меня. Прокашливается.
– О чем ты?
– Я слышала, как вы с доктором Флеминг говорили на крыльце. Когда думали, что я сплю.
Папины руки ласково обхватывают меня.
– Прости, прости, – повторяет он, а я в ответ без конца твержу:
– Все нормально, это ты меня прости.
Весь день я размышляла о том, как вести себя в этой ужасной ситуации, как извлечь максимальную пользу из оставшегося времени. И вот что я придумала: нужно постараться отплатить близким людям любовью за любовь. Внезапно я поняла, чем могу помочь папе.
– Пойду наверх, – говорю я ему. – А ты, когда тут закончишь, может, закажешь какой-нибудь еды?
– И это все, Дженни? У тебя больше нет никаких вопросов?
Я качаю головой:
– Нет.
Через час папа поднимается в свою каморку. Я сижу на диване с ноутбуком на коленях и печатаю. Шедевр, над которым я трудилась все это время, почти готов.
– Я ужасно проголодался, – говорит отец. – Звоним в «Хунань»?
– А? – откликаюсь я и, добавив последний штрих, поднимаю голову.
– Я спрашиваю, будешь ли ты китайскую еду. Чем это ты так увлеклась?
– Буду-буду, ты же знаешь: от китайских блюд я никогда не отказываюсь, – отвечаю я и поворачиваю к нему экран. – Вот твой профиль на сайте знакомств.
Отец замирает как вкопанный:
– Что-о?
По правде говоря, давно пора было это сделать. Никто не должен оставаться один. Каждый человек должен найти свою половинку. Благодаря Лисе я поняла, что это главный ключ к счастью.
– Какой аватар выберешь? – спрашиваю я, показывая папе две фотографии для профиля. – На этой фотке мне прическа больше нравится, зато вот здесь ты с фотоаппаратом.
Отец пытается захлопнуть ноутбук.
– И речи быть не может! Нет!
– Да! – отвечаю я непреклонно. – Тебе нужно встречаться с женщинами. Давай-ка лучше помоги мне. Садись.
Папа не соглашается, но я смотрю на него так, чтобы он понял: это не шутка и отступать я не намерена. Он плюхается на диван рядом со мной.
– Погляди, что я успела написать: «Лучший в мире отец и самый классный фотограф…»
– Протестую!
Я невозмутимо продолжаю:
– «Познакомлюсь с искательницей приключений, которая интересуется искусством, в частности фотографией, и ностальгирует по „Сиэтл суперсоникс“».
– «Суперсоникс» – это важно, – кивает папа.
– Поехали дальше: «Требуется компаньонка для путешествий по миру».
Я поднимаю глаза, чтобы проверить папину реакцию. Он уставился прямо перед собой – на фотографию, которую они с мамой сделали во время одной из поездок.
– Я больше не путешествую, – наконец отвечает он, покачав головой.
– Скоро будешь, – говорю я и мысленно продолжаю фразу: «Ты опять сможешь ездить по миру, когда меня не станет».
Папа как будто прочитал мои мысли. Из комнаты словно выкачали весь воздух.
– Ну все, хватит, – произносит отец, встает и поворачивается к двери.
Я хватаю его за рукав:
– Пожалуйста. Я этого хочу. Мне это нужно.
Он останавливается. Медленно и шумно выдыхает, как старый радиатор. Я похлопываю по дивану, приглашая его сесть рядом.
– Раньше мы были друг у друга… – Мой голос обрывается. Нелегко сказать то, о чем мы оба до сих пор не решались говорить вслух. – Ты потерял маму – и меня тоже потеряешь.
– Нет! Всегда есть надежда…
Я прерываю его.
– Знаю, это тяжело. Может быть, для тебя еще тяжелее, чем для меня. Но правда есть правда. Мы всегда понимали, что это произойдет. Вопрос только в том – когда. Оказывается, скоро. Ничего не поделаешь.
Нет в мире других слов, которые было бы так же больно произносить. А если судить по папиному лицу, то и слов, которые было бы так же больно слышать, тоже нет. Но мы должны поговорить об этом, пока не поздно. Папа должен знать, как я люблю его и как ценю все, что он для меня сделал. Набрав в легкие побольше воздуху, я продолжаю:
– Я хочу, чтобы ты снова стал путешествовать и снимать. Пускай люди любуются твоими фотографиями.
В этот момент он начинает плакать. В моем присутствии. Впервые в жизни. Я даже горжусь им. Много лет мы делали вид, что для счастья нам вполне хватает друг друга. Пора признать, что это не так. Пусть папа увидит оборотную сторону медали: после моей смерти он сможет вернуться к своим мечтам. Конечно, если позволит себе это. Больше всего на свете я хочу, чтобы он стал прежним, цельным. Он сможет – даже без меня и без мамы. Должен постараться, иначе я не вынесу того, что меня ждет.
– Нет, – говорит папа сквозь слезы. – Не могу…
Как ни тяжело мне видеть его горе, я продолжаю наступать:
– Я хочу, чтобы у тебя была замечательная жизнь, такая же, как та, которую ты подарил мне. Мне важно знать, что ты постараешься стать счастливым: опять начнешь путешествовать, причем не один – это самое главное.
Папа успокаивает себя несколькими глубокими вдохами и выдохами, как на видеоуроке медитации, который мы с ним однажды смотрели. Видя, что он почти готов согласиться, я решаю поскорее закрепить успех:
– Просто сходи на одно свидание. Выбери любую женщину и куда-нибудь ее пригласи. Пожалуйста.
Он наконец кивает:
– Хорошо.
Я хватаю его за руку:
– Обещай!
– Обещаю.
Я обнимаю папу, мы стоим, крепко прижавшись друг к другу. Наши слезы смешиваются. Утыкаюсь ему в плечо, оно быстро становится влажным. Отстраняюсь первая и, вытирая глаза рукавом, говорю:
– А теперь давай организуем какой-нибудь ужин.
Папа с улыбкой подходит к телефону, нажимает кнопку ускоренного набора и заказывает в китайском ресторане все наши любимые блюда. У меня такое ощущение, будто мое разорванное сердце снова сшили. Пока я жива, я еще могу что-то значить. Может, сумею и потом, если сейчас как следует постараюсь.