20
В лаборатории я заперла дверь и подождала, куда устремятся мои руки.
Я всегда так делаю. Если расслабиться и не слишком напрягать мозг, великий бог химии сам поведет меня.
Через некоторое время, не знаю почему, я потянулась за тремя бутылочками и поставила их на лабораторный стол.
Воспользовавшись пипеткой, я отмерила пол-унции прозрачной жидкости из первой бутылочки в градуированную мензурку. Из второй отмерила три унции другой жидкости в маленькую колбу. Соединив вещества с несколькими унциями дистиллированной воды, я зачарованно следила, как прямо на моих глазах жидкость приобрела красноватый оттенок.
Presto chango! [Presto (итал.) — быстро, быстрый, а под загадочным словом chango Флавия, должно быть, имеет в виду cangio (итал.) — перемена. // И соловьи поют вокруг нее целый день. // Во времена моего детства это был будто сладкий сон.] Aqua regia... В переводе с латыни — королевская вода. [На русском эту жидкость называют царской водкой.]
Древние алхимики дали ей это название, потому что она может растворять золото, которое они считали королем металлов.
Должна признаться, что производство этого вещества никогда не перестает волновать меня.
На самом деле королевская вода не красная, а скорее гранатового оттенка, если я правильно помню. Да, гранаты, именно.
Я однажды видела эти экзотические фрукты в окне магазина на центральной улице. Мистер Хьюз, зеленщик, завез их на пробу, но они пролежали в витрине до тех пор, пока не почернели и не съежились, словно сгнившие грибы-дождевики.
«Бишоп-Лейси еще не готов для гранатов, — сказал он миссис Мюллет. — Мы их не заслуживаем».
Я всегда восхищалась, как три прозрачные жидкости — азотная кислота, соляная кислота и вода — соединяясь, словно по волшебству, образуют цвет, и не просто цвет, а оттенок пламенеющего заката.
Кружащиеся оттенки оранжевого в пробирке идеально иллюстрировали мысли, вертевшиеся у меня в мозгу.
Все так чертовски запутано: нападение на Фенеллу, ужасная смерть Бруки Хейрвуда, внезапное появление и такое же внезапное исчезновение Порслин, каминные шпаги Харриет, оказавшиеся не в одном, а в трех разных местах, странная антикварная лавка противных Петтибоунов, мисс Маунтджой и хромцы, давно утраченный портрет Харриет кисти Ванетты Хейрвуд и над этим всем, словно грохот заевшей трубы органа, постоянный низкий фон надвигающегося отцовского банкротства.
От этого и архангел бы начал плеваться.
В емкости королевская вода становилась темнее с каждой минутой, как будто тоже нетерпеливо ожидала ответов.
И внезапно меня осенило.
Я зажгла бунзеновскую горелку и поставила под емкость. Буду медленно подогревать кислоту, перед тем как перейти к следующему шагу.
Из буфета я достала маленькую деревянную коробочку, на боку которой дядя Тар написал карандашом слово «платина», и сдвинула крышку. Внутри лежала примерно дюжина пластинок серебристо-серого металла размером не больше ногтя. Я выбрала кусочек, весивший примерно четверть унции.
Когда королевская вода достигла нужной температуры, я взяла кусочек платины щипцами и поднесла к горлышку пробирки. Если не считать шипение газа, в лаборатории было так тихо, что я действительно услышала едва уловимый хлопок, уронив платину в жидкость.
Секунду ничего не происходило.
Но теперь жидкость в пробирке была темно-красной.
И тут платина начала корчиться.
Вот эту часть я любила больше всего!
Как будто в агонии, кусочек металла полз к стеклянной стенке пробирки, пытаясь сбежать от пожирающих его кислот.
И вдруг — пуфф! Платина исчезла.
Я почти слышала, как королевская вода облизывается: «Еще, пожалуйста!»
Не то чтобы платина вступила в нечестную схватку, на самом деле все честно. Важный момент, напомнила я себе, состоит в том, что платину не может растворить ни одна кислота!
Нет, платину не растворит одна только азотная кислота, и она просто весело рассмеется в лицо соляной. Только в сочетании они могут одолеть платину.
В этом заключался урок — точнее, даже два урока.
Первый: я — это платина. Нужен не один противник, чтобы одолеть Флавию Сабину де Люс.
Что осталось в пробирке — это дихлорид платины, который сам по себе будет полезен для опытов, для какого-нибудь будущего эксперимента, возможно, для определения наличия никотина или калия. Более важен тот факт, что, хотя кусочек платины исчез, образовалось что-то новое — нечто с совершенно новым комплексом свойств.
И затем, довольно неожиданно, я поймала отражение своего лица в стекле. С широко открытыми глазами я наблюдала за тем, как мутноватая жидкость в пробирке, неуклюже подрагивая, приобрела болезненно-желтоватый оттенок плавающих туманов в хрустальном шаре цыганки.
Я поняла, что мне надо делать.
— Ага! Флавия! — сказал викарий. — Нам не хватало тебя в церкви в воскресенье.
— Извините, викарий, — ответила я. — Боюсь, я переутомилась в субботу, праздник и так далее.
Поскольку добрые дела в общем-то не требуют афиширования, я не посчитала необходимым упомянуть мою помощь Фенелле. И, как оказалось, я была права, придержав язык, потому что викарий быстро сам переключился на эту тему.
— Да, — сказал он. — Твой отец говорит, что тебе разрешили провести воскресенье в роскошном безделье. Правда, Флавия, с твоей стороны было очень мило сыграть роль доброй самаритянки, так сказать. Очень мило.
— Не стоит упоминания, — изобразила я подобающую скромность. — Я была счастлива помочь.
Викарий распрямился и потянулся. Он подрезал кухонными ножницами пучки травы, росшей вокруг деревянного указателя на Святого Танкреда.
— Божья работа принимает много странных форм, — сказал он, увидев, что я усмехаюсь при виде его занятия. — Я навещал бедную душу в больнице, — продолжил он, — сразу после утренней молитвы.
— Вы с ней говорили? — изумилась я.
— О боже, нет. Ничего подобного. Уверен, она даже не осознавала мое присутствие. Сестра Дугган сказала мне, что она еще не пришла в сознание — цыганка, разумеется, не сестра Дугган, и что она — цыганка имею в виду, провела беспокойную ночь, то и дело вскрикивая о чем-то спрятанном. Бредила, конечно.
О чем-то спрятанном? Что могла иметь в виду Фенелла?
Это правда, она упомянула о женщине, которой предсказывала будущее передо мной, о том, что в ее прошлом что-то спрятано, но об этом ли речь? Надо попытаться выяснить.
— Ужасно, не так ли? — сказала я, покачав головой. — Ее палатка была самой популярной на празднике, пока не случился пожар. Она рассказывала мне, как испугала кого-то — женщину, заходившую прямо передо мной, кажется, — когда смогла правильно угадать что-то о ее прошлом.
Мне показалось или по лицу викария действительно пробежало облачко?
— О ее прошлом? О, сомневаюсь. Женщина, которой гадали до тебя, — миссис Булл.
Миссис Булл? Будь я проклята! Я готова была поклясться, что первое столкновение миссис Булл с Фенеллой за последние годы произошло в моем присутствии в субботу в Канаве, после праздника.
— Вы уверены? — переспросила я.
— Вполне, — ответил викарий. — Я стоял около палатки с кокосами, разговаривая с Тедом Сэмпсоном, когда миссис Булл попросила меня несколько минут присмотреть за ее малышами. «Я ненадолго, викарий, — сказала она. — Но я должна узнать свою судьбу, убедиться, что у меня больше не будет этих маленьких вредителей». Разумеется, она шутила, но все равно это были очень странные слова с учетом обстоятельств, — викарий покраснел. — О боже, боюсь, я был неосторожен. Ты должна забыть мои слова немедленно.
— Не беспокойтесь, викарий, — сказала я. — Я не обмолвлюсь ни словом.
Я изобразила, как зашиваю губы иголкой и очень длинной ниткой. Викарий поморщился от моих гримас.
— Кроме того, — добавила я, — это не то же самое, как если бы Буллы были вашими прихожанами.
— То же самое, — возразил он. — Благоразумие есть благоразумие, ему неведомы религиозные преграды.
— Миссис Булл хромец? — внезапно спросила я.
Он нахмурился.
— Хромец? С чего ты взяла? Бог мой, эта своеобразная вера, если я не ошибаюсь, была подавлена в конце XVIII века. Ходили слухи, конечно, но мы не должны...
— Точно? — перебила я. — Имею в виду, точно ли ее подавили?
Может ли быть такое, чтобы хромцы настолько хорошо ушли в подполье, что даже викарий Святого Танкреда не верил в само их присутствие в Бишоп-Лейси?
— Кому бы ни принадлежала ее верность, — продолжил викарий, — мы не должны судить других за их верования, не так ли?
— Полагаю, нет, — сказала я, и тут до меня дошел смысл его предыдущих слов. — Вы сказали, что разговаривали с мистером Сэмпсоном? Мистером Сэмпсоном из Ист-Финчинга?
Викарий кивнул.
— Тедом Сэмпсоном. Он до сих пор приходит помочь с палатками и киосками. Занимается этим с детства, уже двадцать пять лет. Говорит, так он чувствует себя ближе к родителям — они оба похоронены здесь, на церковном кладбище, понимаешь. Конечно, он живет в Ист-Финчинге с тех пор, как женился на...
— Да? — произнесла я. Если бы у меня были усы, как у кошки, они бы подрагивали.
— О боже, — сказал викарий. — Боюсь, я наговорил лишнего. Извини, у меня дела.
Он опустился на колени и продолжил подрезать траву, и я поняла, что наша беседа закончена.
Шины «Глэдис» шуршали по бетону шоссе, когда мы неслись к Ист-Финчингу. Сначала дорога была легкой, но потом, когда она начала подниматься и изгибаться круг за кругом по окрестным холмам, мне пришлось нажимать на педали изо всех сил.
К тому времени, когда я добралась до Бедняцкого колодца на верхушке холма Дэнхем, я тяжело дышала, как собака. Я слезла с велосипеда и, прислонив «Глэдис» к каменному основанию колодца, бросилась на колени попить воды.
Бедняцкий колодец был скорее не колодцем, а природным родником — вода вытекала из какого-то подземного источника еще до того, как римляне впервые припали здесь к ледяной освежающей воде.
Родниковая вода, насколько я знала, представляет собой выдающийся химический бульон: кальций, магний, калий, железо и разнообразные соли и сульфаты. Я схватила старую помятую жестяную кружку, висевшую на цепочке, набрала журчащей воды и пила, пока не взбодрилась.
Вода еще стекала по моему подбородку, когда я поднялась и окинула взглядом окрестности. За моей спиной, как кукольный городок, расстилался Бишоп-Лейси. Сквозь него лениво извивалась река Ифон, перед тем как так же неспешно повернуть к Букшоу.
Теперь, почти две недели после сбора урожая, большая часть полей сменила летнюю зелень на более светлый, сероватый оттенок, как будто мать-природа, слегка кивнув, позволила краскам поблекнуть.
В отдалении, словно черный жук, трактор тащил борону по фермерскому полю, жужжание его двигателя четко доносилось до моих ушей.
Отсюда я могла видеть Изгороди, зеленый оазис в излучине реки. И Букшоу, камни которого тепло светились в солнечном свете, словно это были драгоценные топазы, отполированные рукой мастера.
Дом Харриет, подумала я вдруг, и к горлу подкатил комок. Должно быть, дело в колодезной воде. Я подняла «Глэдис» с того места, где ее оставила, и тронулась в сторону Ист-Финчинга.
С этого места весь путь шел под гору. После нескольких сильных толчков, чтобы набрать скорость, я положила ноги на руль, и мы с «Глэдис» устремились вниз, словно гончие. По пыльной дороге мы неслись на главную улицу Ист-Финчинга.
В отличие от своих соседей, Мальден-Фенвика и Бишоп-Лейси, Ист-Финчинг не был осколком старой доброй Англии. Никаких наполовину каменных, наполовину деревянных домов, никакого буйства цветов во дворах. Мне на ум пришло слово «неряшливый».
По меньшей мере у половины магазинов на главной улице были заколочены окна, а те, которые, по-видимому, еще оставались в деле, имели довольно печальный и пораженческий вид.
В витрине табачной лавки на углу висела кривая реклама: «Сегодяшние газеты».
Колокольчик над дверью резко звякнул, когда я ступила внутрь, и седовласый мужчина в старомодных квадратных очках оторвал взгляд от газеты.
— Ну? — спросил он, как будто я застала его в ванной.
— Простите, — сказала я, — возможно, вы сможете мне помочь? Я ищу мистера Сэмпсона, Эдварда Сэмпсона. Не могли бы вы сказать, где он живет?
— И что тебе от него надо? Печенье продаешь, что ли?
Его рот исказился в отталкивающей ухмылке, обнажив три жутких зуба, как будто выточенных из гнилого дерева.
То же самое сказала мне гнусная Урсула в дверях Ванетты Хейрвуд: плохая шутка, циркулировавшая по окрестностям, как это бывает.
Я прикусила язык.
— Печенье продаешь, да? — повторил он, как комик из мюзик-холла, эксплуатирующий одну и ту же шутку.
— Нет, — ответила я. — Родители мистера Сэмпсона похоронены на церковном кладбище Святого Танкреда в Бишоп-Лейси, и недавно мы основали фонд для поддержания могил. Война, видите ли... Мы подумали, что, может быть, он захочет...
Человек скептически воззрился на меня поверх очков. Мне надо сочинить что-нибудь получше.
— О да, чуть не забыла. Еще я пришла передать благодарность от викария и дам из Женского института и Алтарной гильдии мистеру Сэмпсону за помощь на празднике в субботу. Успех был потрясающий.
Думаю, это Женский институт и Алтарная гильдия сработали. Продавец с отвращением сморщил нос, приподнял очки чуть повыше и ткнул большим пальцем в сторону улицы.
— Желтый забор, — сказал он. — Скупка трофеев, — и вернулся к чтению.
— Спасибо, — поблагодарила я. — Вы очень добры.
И я была почти искренна.
Это место было сложно пропустить. Высокий деревянный забор того оттенка желтого, который выдавал использование излишков авиационной краски, выгибался в разные стороны вокруг большого участка.
Было очевидно, что забор поставили в попытке скрыть с улицы уродство бизнеса по скупке трофеев, но с незначительным успехом. За ним кучи ржавого металла торчали в воздухе, словно диковинные гигантские существа.
На заборе большими красными буквами, явно рукой любителя, было написано: «Сэмпсон. Скупка трофеев, металлолома. Лучшие цены. Запчасти для машин».
Железный брус подпирал двустворчатые ворота, закрывая их. Я пристроилась к щели и заглянула внутрь.
К моему раздражению, я мало что увидела — с угла, под которым я смотрела, обзор загораживал поломанный грузовик, перевернутый и со снятыми колесами.
Бросив быстрый взгляд направо и налево по улице, я сдвинула брус, потянула ворота, чуть-чуть приоткрывая, сделала глубокий вдох и просочилась внутрь.
Прямо передо мной табличка с кроваво-красными буквами на остове мебельного фургона предупреждала: «Осторожно, собак», как будто упомянутое животное перегрызло художнику горло до того, как он успел дописать «а».
Я тут же замерла и прислушалась, но никаких признаков собаки не было. Возможно, это предупреждение лишь для того, чтобы отвадить незнакомцев.
На одной стороне двора стоял приличных размеров ниссеновский барак, [Ниссеновский барак (по имени автора конструкции — подполковника П. Ниссена) — сборный барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа, во времена Первой мировой войны использовался в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки.] который, судя по следам шин, ведущих к его двустворчатым дверям, регулярно использовался. Справа от меня, напоминая ряд железных сушилок для хмеля, те самые груды утиля, которые я заметила с улицы, уходили в заднюю часть двора. Из ближайшей ко мне кучи торчало нечто, наверняка бывшее хвостовой частью «спитфайра», как будто только что потерпевшего крушение и закопавшегося в землю. Красные, белые и синие знаки Королевских военно-воздушных сил были такими же свежими и яркими, как будто их нанесли вчера.
Забор скрадывал размеры этого места — должно быть, оно занимало пару акров. За горами мусора там и сям в траву печально осели десятки разбитых машин, и даже в задней части участка, где дом постепенно уступал место фруктовому саду, пятна цветного металла, сверкавшие среди деревьев, сигнализировали, что там тоже есть останки.
Пока я осторожно двигалась по гравиевой дорожке между кучами искалеченного металла, скрытые детали время от времени издавали ржавый хруст, как будто пытаясь согреться на солнце и вернуться к жизни — но без особого успеха.
— Есть здесь кто-нибудь? — окликнула я, отчаянно надеясь, что ответа не будет. И его не было.
В конце Г-образного изгиба гравиевой дорожки стояло кирпичное сооружение, очень напоминающее прачечную, с круглой трубой, выступающей футов на тридцать над плоской крышей.
Окна были так плотно покрыты слоем въевшейся грязи, что, даже потерев стекло кулаком, я ничего не смогла рассмотреть. Вместо ручки дверь была оборудована чем-то вроде самодельного засова, собранного из железных обломков.
Я положила большой палец на язычок этой штуки и нажала. Засов отскочил, дверь распахнулась, и я вошла в темноту.
Внутренности оказались неожиданно голыми. У одной стены стояла большая камера сгорания, открытая дверь которой демонстрировала дно, усыпанное остывшим пеплом и золой. Сбоку было прикреплено нечто вроде воздухозаборника, работающего от мотора.
Точно такая же, как четыреста или пятьсот лет назад, подумала я. Если не считать электрического вентилятора, мало что отличало это устройство от тигелей алхимиков, заполнявших страницы нескольких рукописей на веленевой бумаге из библиотеки дядюшки Тара.
По существу, эта печка не сильно отличалась от газовой топки, которую дядя Тар установил в лаборатории Букшоу, разве что была значительно больше.
На каменной плите перед печкой, рядом с длинным стальным ковшом, лежало несколько поломанных литейных форм: деревянные ящики, наполненные песком, в который вдавливались предметы, чтобы сделать отпечаток и затем залить в него расплавленное железо. Железная подставка для дров в камин, судя по виду, подумала я. Все для отливки железных прутьев.
Или каминных шпаг...
И я поняла, хотя не имела возможности проверить, что именно здесь, в литейной мастерской Эдварда Сэмпсона, расположенной в прачечной, были отлиты копии Лисы Салли и Шоппо — копии, которые, судя по всему, сейчас находились вместо оригиналов в гостиной Букшоу.
Но где оригиналы Харриет? Это те каминные шпаги, которые я видела в каретном сарае мисс Маунтджой, старинном складе, где Бруки Хейрвуд хранил свои сокровища? Или это те, что я видела в руках Сэмпсона, человека-бульдога, у черного входа в антикварную лавку Петтибоуна? Я содрогнулась при этой мысли.
Однако я многое сделала из того, что должна была. Оставалось только обыскать ниссеновский барак на предмет бумаг. Если мне повезет, может всплыть знакомое имя.
И в этот самый момент я услышала звук мотора во дворе.
Я быстро окинула взглядом комнату. Кроме как нырнуть в холодную печку, прятаться больше было негде. Единственная альтернатива — броситься в дверь и бежать со всех ног.
Я выбрала печку.
Мысли о Гензеле и Гретель пришли мне на ум, когда я прикрыла за собой тяжелую дверцу и скрючилась, пытаясь стать как можно меньше.
Еще одно испорченное платье, подумала я, и еще одна лекция отца под сопровождение печальных взглядов.
Тут я услышала шаги по каменному полу.
Я не осмеливалась дышать, звук дыхания отразится гротескным эхом в кирпичной печке, где я съежилась.
Шаги остановились, как будто человек снаружи прислушивался.
Снова двинулись... опять замерли.
Раздалось металлическое клацанье, когда что-то прикоснулось к дверце всего в нескольких дюймах от моего лица. И потом, медленно, так медленно, что я чуть не закричала от напряжения... дверца открылась.
Первое, что я увидела, — это сапоги, огромные, грязные, изношенные. Потом штанина рабочего комбинезона.
Я подняла глаза и посмотрела в лицо.
— Дитер!
Это был Дитер Шранц, рабочий с фермы «Голубятня», единственный оставшийся в Бишоп-Лейси военнопленный, выбравший жизнь в Англии после окончания военных действий.
— Это правда ты?
Выбравшись из печки, я начала отряхиваться. Даже когда я распрямилась и встала в полный рост, Дитер продолжал возвышаться надо мной, как башня, голубые глаза и светлые волосы придавали вид школьника-переростка.
— Что ты здесь делаешь? — поинтересовалась я, демонстрируя глупую улыбку.
— Позволено ли мне спросить о том же самом? — произнес Дитер, обводя помещение взмахом руки. — Если только это место не стало частью Букшоу, я должен заметить, что ты далеко от дома.
Я вежливо улыбнулась его шуточке. Дитер немного помешан на моей сестре Фели, но если не принимать это в расчет, он хороший малый.
— Я играла в игру «Заяц и гончие», — сказала я, быстренько сочиняя правила и торопливо их излагая. — Ист-Финчинг считается дважды из-за двойного названия, а Сэмпсон идет за три «С» — Сэмпсон, скупка и скрап, [Скрап — металлический лом и металлические отходы производства, идущие на переплавку.] понятно? Я получила бы дополнительное очко, если бы подвернулся кто-нибудь с библейским именем, но сегодня не суббота, так что это не считается.
Дитер серьезно кивнул.
— Очень сложные эти английские правила, — заметил он. — Я никогда не мог до конца их понять.
Он двинулся к выходу, обернувшись, чтобы убедиться, что я иду следом.
— Пошли, — сказал он. — Я еду в ваши края. Подвезу тебя.
Я не была готова уйти, но знала, что деваться некуда. Кто, в конце концов, может провести полный обыск, когда бывший военнопленный шести с лишним футов ростом следит за каждым твоим шагом?
Я моргнула, когда мы вышли на солнечный свет. У дальнего конца дорожки стоял и жужжал сам с собой старый серый трактор «фергюсон» Дитера, будто слон, случайно наткнувшийся на кладбище слонов, слегка шокированный от того, что внезапно оказался среди костей предков.
Закрыв ворота, я забралась на сцепку между двумя задними колесами и затащила «Глэдис» к себе. Дитер отпустил сцепление, и мы покатили, из-под высоких шин «ферги» брызгали камешки.
Мы неслись, словно ветер, купаясь в сентябрьском солнце и втягивая свежий осенний воздух, так что только когда мы наполовину миновали южный склон холма Дэнхем, я призадумалась.
Спиной я крепко прижималась к задней части «ферги», а ногами упиралась в лязгающую сцепку. Мы быстро ехали, и земля подо мной казалась размытым черно-зеленым пятном.
Но с чего бы фермеру так далеко отъехать от дома, без прицепа, без плуга, без бороны? В этом просто нет никакого смысла.
Я ощетинилась.
— Кто тебя послал? — прокричала я сквозь свистящий ветер и рев фергюсоновского двигателя.
— Что?
По своему опыту я поняла, что он тянет время.
— Что? — переспросил он, как будто не расслышал, и от этого меня охватила внезапная необъяснимая ярость.
— Это отец, да?
Я еще не успела произнести эти слова, как поняла, что ошибаюсь. Вероятность, что отец позвонит Дитеру, так же велика, как вероятность того, что человек на Луне вызовет крысолова.
— Инспектор Хьюитт!
Я цепляюсь за соломинки. У инспектора есть собственный служебный транспорт, и он никогда не отправит гражданского по своим рабочим делам.
Дитер отпустил педаль газа, и трактор сбавил ход. Он съехал на маленькую придорожную площадку для остановки автомобилей, где стояла деревянная платформа, нагруженная контейнерами для молока.
Он повернулся ко мне не улыбаясь.
— Это была Офелия, — сказал он.
— Фели? — завизжала я. Моя сестрица отправила Дитера следить за мной? Весь день?
Как она посмела! Будь она неладна! Произвол!
То, что мне помешала — оторвала меня, буквально похитила от важного расследования — моя собственная сестра, привело меня в ярость.
Дикую ярость.
Не говоря ни слова, я спрыгнула со сцепки трактора, поставила «Глэдис» на дорогу и покатила ее вниз по холму, высоко подняв голову и встряхивая косичками.
Отойдя достаточно далеко, чтобы начать соображать, я поставила ногу на педаль, оседлала велосипед, пошатнулась, отталкиваясь, но достаточно совладала с собой, чтобы приступить к оскорбленному, однако исполненному достоинства спуску.
Через несколько секунд я услышала, что трактор заработал на повышенных оборотах, но не обернулась.
Дитер ехал рядом со мной, сохраняя точно такую же скорость, как я.
— Она беспокоилась о тебе, — сказал он. — Хотела, чтобы я проверил, что ты в порядке.
Фели беспокоилась обо мне? Не могу поверить. По пальцам можно сосчитать, сколько раз она хорошо со мной обращалась за последнюю пару лет.
— Шпионил за мной, ты имеешь в виду, — выстрелила я в ответ.
Плохие слова, но я их сказала. Я довольно хорошо отношусь к Дитеру, но мысль о том, что он под каблуком моей сестрицы, приводит меня в ярость.
— Ну давай, запрыгивай, — сказал Дитер, останавливая трактор. — И велосипед поднимай.
— Нет, большое спасибо. Мы предпочитаем остаться одни.
Я начала быстрее крутить педали, чтобы укатить подальше от трактора. Полагаю, можно было отъехать, подождать и потом сесть на трактор, изящно приняв предложение подвезти меня в деревню.
Но к тому времени, как я об этом подумала, я уже миновала половину центральной улицы.
К своему разочарованию, я не застала Доггера за работой в оранжерее. Такое удовольствие — проскользнуть внутрь, тихо сесть рядом с ним и погрузиться в легкую беседу, словно два старичка на скамейке перед утиным прудом.
Второй вариант, когда мне нужна информация, — это миссис Мюллет, но, зайдя на кухню, я обнаружила, что она уже ушла домой.
Я бы отдала что угодно, чтобы выжать из Даффи сведения о хромцах, но что-то удержало меня от дальнейших расспросов на эту тему. Я еще не воздала ей по заслугам за участие в инквизиции в чулане, пусть даже я дважды нарушила свое оскорбленное молчание, чтобы спросить ее о Посейдоне и о Хильде Мюир, или хильдемоере, если точнее, и об эльфах.
Мне кажется, что вряд ли можно выиграть войну, если то и дело ходить к противнику за советами. Кроме того, братание — или как назвать это, когда дело касается сестер, — с врагом выхолащивает решимость двинуть в зубы.
Моя голова пошла кругом от информации, и времени на то, чтобы разобраться с ней, мало.
Кое что интересное уже начало складываться в картину у меня в голове, скапливаясь и сгущаясь очень похоже на то, как хлорид серебра (старый добрый AgCl) образует разновидность химического сыра, когда растворимый хлорид добавляется к нитрату серебра.
Растворимый! Вот ключевое слово. Смогу ли я когда-нибудь растворить эту сложную путаницу загадок?
Одна вещь была ясна прямо сейчас: мне надо знать больше, намного больше о хромцах, и очевидно, что ни один хромец из моих ближайших знакомых не собирается облегчить мне жизнь, проговорившись.