Мамина медаль
Нашей маме хотели дать медаль. По почте пришло извещение. Мама сначала испугалась: до сих пор ее ни о чем хорошем не извещали. Из совета по правам и воспитанию детей всё время присылали какие-то вызовы и распоряжения, что-то спрашивали про Витьку. И про нас тоже заодно.
А тут — медаль! То есть письмо:
«Настоящим извещаем, что ваше имя внесено в список претендентов на получение государственной награды как одного из многодетных родителей. В ближайшее время президентом будет подписан приказ о вашем награждении медалью „Образцовая многодетная мать“».
— Это значит, маме дадут медаль, — объяснила Людмилка, — за нас.
— А за кого из нас? — спросила Нина.
Мы чуть не подрались из-за этого, честное слово! Каждому хотелось, чтобы медаль дали из-за него. Но мама сказала, что ни за кого по отдельности медали не дают. А только за всех. Если бы не было хоть кого-то из нас — всё, никакой медали. В это время в дверь позвонили. Это пришла соседка тётя Зоя.
— Говорят, тебе медаль дают? — с порога спросила она.
Странно, что она уже знает об этом, мы сами только что открыли конверт.
— Не мне, — поправила мама, — нам.
— Всем! — закричала Людмилка.
— Только это пока не точно, — сказал Илюха. Вечно он сомневается!
Почти месяц все соседи приходили к нам и поздравляли маму.
— Давно пора! — одобрял дед Поняешь. — Дай сто рублей! За твоих детей! За твоих детей, что ты?!
— Я знала, что справедливость есть! — провозглашала Любовь Николаевна. При этом она приветливо смотрела на Людмилку. Сестра на всякий случай скрывалась в комнате. Ничего, скоро и это забудется. Скоро они помирятся окончательно. Вот только принесём медаль.
Наконец настал день получения медали. Накануне снова пришло письмо. В нём было сказано, что мама должна прийти в здание правительства области, в парадной одежде, в два часа дня, без опозданий, будьте добры.
Весь вечер наша мама стирала одежду, полночи гладила. Зато назавтра весь двор уселся перед окнами полюбоваться, как мы идём в правительство. Давненько они не видели всех нас такими нарядными! Дед Поняешь сначала даже увязался за нами. Но вовремя остановился, а когда мы сели в троллейбус, помахал рукой. Что-то будет!
В здание правительства нас пустили не сразу. В списке приглашённых была только мама, а тут пришли ещё пять человек (папа был в неизвестных далях). Милиционеры упрямились долго. Это они зря. Не с теми связались! Наша мама быстренько объяснила им, что к чему. Она сказала, что если кто-нибудь из нас останется на улице, пятно позора надолго ляжет на их, милиционеров, плечи и души.
— У вас есть дети? — то и дело спрашивала она. — У вас у самих есть дети, вы должны меня понять! Вы меня понимаете, я вижу по глазам!
Не знаю, как мама умудрилась увидеть в их глазах понимание. По-моему, в них было только желание избавиться от нас как можно скорее. Как бы там ни было, через пятнадцать минут все мы оказались в здании правительства, на втором ряду зала торжественных заседаний. На первый сесть постеснялись.
Сначала награждали тех, кто больше всего построил зданий. Потом — кто больше всего открыл магазинов. Тех, кто продал много автомобилей. Потом наградили разных писателей, поэтов и музыкантов. За ними на сцену стали вызывать тех, кто лучше всех работал на заводе, на земле. Наградили врачей и учителей. Потом пожарных и спасателей на воде. Оказывается, за год они вынесли из огня и воды 376 человек. Могли бы и больше, только год закончился. Но и 376 — интересное число, мне оно запомнилось. Потом наградили многодетную семью из пяти человек. Все трое детей из этой семьи закончили учебный год на отлично. Даже по поведению. Со сцены они показали нам язык. Кстати, всем, кого награждали, дарили ещё и портреты углём. Дали их и этой семье. Ну, не знаю, может быть, я бы даже ноги не стала рисовать и дарить этим выпендрёжникам… А тут — портреты.
Илюха как-то нехорошо заёрзал на стуле.
— Когда их нарисовали? — шепнул он мне.
— Да ладно, какая разница.
— Нас не рисовали.
— Тебя попробуй нарисуй. Вечно где-то шляешься. Картёжник.
Он, конечно, никаким картёжником не был. Я так его называла, потому что он любил географические карты, искал на них край света, составлял маршруты.
Пока мы так переговаривались, на сцену за наградами поднимались священники и ветеринарные врачи. Потом начался концерт. А нас на сцену так и не позвали.
Мы вышли из зала. Спустились вниз. Милиционеры, которые не пускали нас, вдруг улыбнулись и отдали честь. Кажется, они даже хотели крикнуть что-то, но Илюха посмотрел на них уж очень выразительно. Потом мы вышли на улицу. И пошли домой. Людмилка плакала. Нина сопела носом. Витька сжимал кулаки и двигал нижней челюстью. Илюха держал маму под руку и гладил ладонь. Я бегала от одного к другому, смотрела в лица. На маму смотреть не стала. Не получилось. Хотелось плакать. Очень хотелось. Но как-то не плакалось. Во дворе нас встретил дед Поняешь.
— Ура! — закричал он, но потом увидел наши мрачные лица и замолчал. И куда-то исчез. Лучше сказать — растворился. Но тут же появилась тётя Зоя.
— Поздравляю, — сказала она. Как на неё Илюха посмотрел — я бы не выдержала такого. А она — ничего. Говорит:
— Мы там стол накрыли. Пойдёмте. Мы вас любим.
Оказывается, как только мы уехали, во дворе появился почтальон. Он принёс извещение нашей маме. Там было написано:
«В связи с тем, что не все ваши дети — ваши прямые родственники, вам медали не полагается. Извините за беспокойство».
Но было уже поздно, мы ушли. Тогда наши соседи решили поздравить нас самостоятельно. Накупили всего-всего, накрыли стол и стали ждать нас.
И мы пришли, сели за стол, пировали, веселились и даже пели. И не надо нам было никакой медали. Дед Поняешь сказал:
— Зачем тебе медали, Вера? Вот твои медали, — и показал на нас. А когда выпил ещё, заявил, что все соседи, весь двор — одна большая медаль.
Странно, конечно.